Heartache

***

| ТРЕК — I love you - Heroe, ее можно прям на повтор ставить 💔|

Мы не свободны в своих поступках, потому что не свободны в своих желаниях — сегодня Драко убедился в этом наверняка. Воспоминания, распихивая друг друга, ринулись к его чувствам, как бы напоминая, что он потерял и из-за кого. Если бы не та злополучная встреча глаза в глаза — кто его знает? Может, если бы не она, сейчас на его коленях сидела бы Пенси. Может, именно ее Драко поцеловал бы так, как сейчас целует Гермиону. И, может, именно она бы тогда сказала в каком-то абсолютном любовном бреду то, что сказала Грейнджер: — Это тоже неправильно? Но разница была бы как раз в том, что с Паркинсон правильно было все. В отличие от этой его кудрявой катастрофы с оранжевого факультета. Она облизала губы, которыми ещё секунду назад целовала Драко, будто пробуя их на вкус. Его руки переместились с талии ей на шею. Малфой гладил ее лицо большими пальцами, внимательно рассматривая девчонку и прислушиваясь к тому, что эти касания рождают внутри. Красивая. И волосы у нее длинные. Глаза — едва ли зеленые. Он серьезно делает это? — Неправильно, — тихо ответил Малфой, — я не должен этого делать. И ты тоже. Мы не должны влюбляться. — Ты опоздал, Драко, — выдохнула Гермиона и отстранилась, тем самым создав дистанцию. Руки Малфоя обессилено опустились на диван, и Гермионе вдруг стало непривычно пусто без его касаний, поэтому она несмело взяла его руку в свою и переплела их пальцы, все еще сидя у него на коленях. Драко не прервал это ее движение, но естественным оно точно не ощущалось. Малфой сконцентрировал все свое внимание на касании их рук. Что это за чувство такое странное? Что именно означает это его «ты мне нравишься»? Ее руки были чужими. Непривычно неправильными, непривычно по-другому касались его. Даже кожа ее была другой. Она вроде делала тоже самое, к чему он давно привык — но почему тогда все ощущалось настолько незнакомым и чужим? Драко не хотел этого, но совершенно не знал, как не делать ей больно. Почему его так сильно тянет к девчонке? И как тогда вырвать из себя целый кусок прошлой жизни, по которой он так тоскует? Существует ли какой-то рецепт? И что это за чертова двойственность ощущений? Это было до такой степени абсурдно, что вызывало приступ истерического смеха. Чертовы люди научились вырезать рак, но так и не научились вырезать из себя любовь. Гребанная любовь, как проклятие, остается в тебе навеки вечные, как только ты едва касаешься этого ужасно-прекрасного чувства. Жить без любви можно, если ты не знаешь, что это такое. Если узнал — больше уже нельзя. Драко знал. Знал слишком, блять, хорошо, каково это — любить кого-то так сильно, что не знаешь, сможешь ли забыть ее хоть когда-то? Драко не знал и того, что сказать ей в ответ. Он склонил голову на бок и смотрел на Гермиону, пытаясь понять, как теперь отпускать ещё и ее? И когда наконец сука-жизнь решит, что Малфою уже достаточно? Он размышлял — она видела это в его взгляде. Уже научилась замечать мельчайшие детали по едва заметным волнам перемен в прозрачно-серых радужках. Но Гермиона была уверена, что думает он не о ней. — Ты любишь ее, да? — после недолгого взаимного молчания спросила она с грустью в голосе. Девчонка смотрела на него ожидающе, прищурив взгляд так, будто ей было тяжело держать веки открытыми под тяжестью пушистых ресниц. Она, конечно, знала ответ на этот вопрос, потому что Драко не раз давал ей понять, кто занимает столь огромное место в его груди и почему Гермионе ни за что там не поместиться. Но то было «до». До этого его «ты мне нравишься», которое превратило голову Гермионы в решето, тем самым позволяя вытечь всем сомнениям, принципам и здравому смыслу. Снова. Гермиона не осмеливалась даже предположить подобное, но теперь, кажется, ютилась внутри него вместе с Пенси, делая все еще сложнее, чем было «до». Два таких разных и по силе, и по смыслу чувства боролись между собой «кто кого». Кто кого, Драко? — Не надо, — тихо ответил он и предупреждающе покачал головой, — не спрашивай меня об этом. Я не знаю, как не делать тебе больно, Грейнджер. И не хочу лгать. — Просто скажи, — настаивала Гермиона, крепко сжимая его руку в своей, — ты хочешь быть с ней? — Я не буду с ней, — Драко отвел взгляд и расплел их пальцы, после чего запустил их в волосы, откидывая со лба, — но я сильно…скучаю. Не знаю, куда деть все это. Мы были вместе слишком долго. Это много для меня значит, не смотря на то, что происходит между тобой и мной. Мне очень жаль, что мы встретились так не вовремя. Гермиона медленно встала с колен Драко и села рядом с ним на диван. Они не смотрели друг на друга, но оба думали. Она — о нем. Он — о ней. Так близко и так далеко. Ты мне нравишься. Но мы не можем быть вместе. Куча гребанных «но», которые Гермиона так сильно ненавидела. Если бы кто-то только знал…как сильно она ненавидела эту чертову несправедливость. Она провела ладонями по лицу, пытаясь хоть как-то собрать себя обратно. В груди скопился неприятный комок, который давил на и без того почти порванную нить терпения. Кажется, если она вдохнет хоть немного глубже — все это вырвется наружу горьким рыданием. Этого ей не хотелось. Только не сейчас. Ладно? Драко смотрел перед собой, напряженно сжимая и разжимая пальцы. Молчание между ними висело в воздухе живой, пульсирующей и очень опасной субстанцией. Одно неверное слово — и она взорвется, нахер забирая с собой все живое и хорошее, что здесь еще осталось. — Что теперь будет? — Я должен тебя отпустить, — ответил Драко, — нам нельзя продолжать все это. Теперь Гермиона смотрела на него так, будто не поверила тому, что он сейчас сказал. Взгляд этот был полон смесью обиды с болью и черт знает чем ещё. Целый калейдоскоп эмоций, который она сейчас ненавидела столь же сильно, как и обожала где-то в глубине собственных чувств. Драко напрягся всем телом, едва сдерживая желание коснуться ее, чтобы стереть с лица девчонки этот потерянный, полный отчаяния взгляд. — Мне сложно тебя отпускать. Я не хочу этого. Но и держать не хочу, просто не имею на это права. Я не могу объяснить тебе многие вещи, как бы ни хотел, потому что сам половины не понимаю. Малфою в самом деле казалось, что он блуждает по какому-то темному коридору, где нет ни дверей, ни выходов, ни каких-либо опознавательных знаков. Ни одной блядской подсказки о том, что делать. Только стены, только тупик, только бесконечный круг из тех же мыслей, вопросов и неопознанных чувств внутри. Где, блять, выход из этого чертового кошмара? — Новые чувства ложатся на старые, и получается полная каша, понимаешь? Я не хочу целовать тебя и понимать, что меня флешбечит в больное прошлое. Я не хочу этого ни для тебя, ни для себя. Гермиона сжала губы, но все равно не выдержала. — Для чего тогда все это? — ее голос сорвался, как и все сконцентрированное напряжение внутри, поэтому мокрые дорожки все же предательски побежали по щекам, не спросив разрешения, — для чего ты это устроил? Для чего заставил снова с тобой говорить после того молчания? Для чего целовал? Чтобы сейчас сказать, что между нами все кончено, даже не начавшись, потому что ты все еще любишь Паркинсон? Она все понимала, черт возьми. Но даже когда понимаешь — как вырвать из себя то, что уже случилось? Как избавиться от того, что уже чувствуешь? Она смотрела на него своим этим распахнутым, блестящим от слез взглядом. Малфой видел, как тускнеет яркий цвет ее глаз с каждой секундой, что она смотрит на него вот так. В груди Драко разрасталась тревога с каждым сказанным ей словом. Гребанная, блять, тревога сочилась из каждого уголка внутри, отравляя организм, как какой-то страшно агрессивный вид рака. Внутренний разлом был до такой степени огромным, что Малфой сам едва балансировал на его границе, чтобы не кануть в небытие. Как объяснить кому-то, что ты чувствуешь, если даже ты сам этого не понимаешь? Грейнджер не просто так задавала вопросы — девчонке требовались ответы. Она вырывала их из него с корнями. И это было также тяжело, как вырывать тысячелетиями растущее в земле дерево, слишком глубоко уходящее в почву. До самого ядра. Да что мелочиться — до самого, блять, ада. До худших его глубин. Каждая подобная откровенность заставляла испытывать жжение в горле, будто кто-то щедро заливал ему в глотку кислоту, растворяя связки, отбирая возможность произнести хоть слово. Что он должен был ей сказать? Как он мог не солгать, и при этом не сделать больно? Паркинсон жила внутри Драко настолько долго, и чувства эти были такими сильными, что их просто не забываешь. Совсем. Никогда и никак. Время — мощный помощник, конечно. Время позволяет притупить боль от свежести ран, рубцуя внутри каждое совместное воспоминание. Прошлые чувства словно бы покрываются тоненьким слоем пыли. Прямо как стоящие десятилетиями на полках книги, которые никто не читает. Они стоят там и пылятся, всеми забытые и никому ненужные, пока вдруг не появится кто-то, кто протянет руку и не вытащит фолиант с желанием почитать именно его. Затем этот кто-то сдует с него слой пыли — ну, и все. Время — понятие относительное, получается? И оно остается на твоей стороне лишь до тех пор, пока этот кто-то не посмеет начать сдувать чертову пыль. Пока кто-то вдруг не бросит неосторожную фразу в разговоре. Пока кто-то вдруг не посмеется с похожей интонацией, как делала это она. Пока ты вдруг не почувствуешь похожий парфюм, или, чего хуже, не встретишь кого-то, кто пользуется в точности таким же. Тогда просто пиши пропало — одна маленькая деталь способна вернуть тебя обратно в вас. В ваше общее прошлое. Вернуть, чтобы напомнить — ты никогда и не забывал. Просто…давненько не протирал пыль. Разве можно забыть кого-то, кого любишь настолько сильно? Пенси была частью его — и, кажется, теперь это с ним навсегда. И с этим нужно просто смириться, да? Просто смириться, что вместе с тем, как полюбить, ты даришь другому огромный кусок себя, собственноручно ставя подпись согласия на документ о том, что при расставании кусок этот тебе не возвращают, сколько ты не судись. Да. Что-то чувствовать — стоит дорого. Гермиона не вписывалась в тот мир, который он привык ощущать своим. Другой тон голоса, другая мимика, совершенно другой смех и даже чертова привычка кусать губу, когда она задумывается о чем-то. Все — другое. И очень, очень чужое. Но почему тогда именно к ней тянутся остатки сердца, что все еще способны чувствовать? — Пожалуйста, Грейнджер, — Драко тихо выдохнул и провел рукой по лицу, — я очень надеюсь, что когда-то ты сможешь меня понять. Прости, что не сдержался. Он осторожно протянул руку к ее щеке, чтобы стереть свежие мокрые следы, но Гермиона резко отодвинулась. Так, будто его прикосновение могло обжечь. Так, будто все уже не сгорело к чертям. Так, будто прервать это касание сейчас — поможет не страдать так сильно. Ну, конечно. Грейнджер быстро вытерла слезы рукавом и молча вытянула одинокую карточку из коробки. Оставался последний вопрос.

***

Джинни обессиленно усмехнулась, не смотря на Блейза. То, что он рассказал ей про Гермиону во всех подробностях, которые знал сам — звучало, как какая-то совершенно тупая неправдивая сплетня. Какого черта ни Рон, ни Гарри не рассказали ей об этом? — Это какой-то бред, — выдохнула рыжая, — я не верю, что это правда. На самом деле она ему верила, конечно. Верила, но не хотела этого. Потому что это очень многое объясняет, а потому заставляет взглянуть на ситуацию под совершенно другим углом. Под таким, о котором Джинни не хотела даже думать, а потому гнала из головы изо всех сил. Столько месяцев у нее это получалось вполне успешно. А что теперь? — Я рассказал тебе все, что знаю, — ответил Блейз и проследил одними глазами за тем, как Джинни молча спрыгивает с подоконника в попытке сбежать от разговора, слишком сильно выходящего за ее рамки допустимого. — Встретимся завтра, ладно? Мне пора идти, — бросила Джинни и поспешила прочь, ничего ему не объяснив. Ее мантия так и осталась лежать на окне. — До завтра, — ответил Блейз ее удаляющейся спине. Спустя пару-тройку секунд рыжая обернулась на него через плечо и подарила легкую улыбку — как будто бы все в порядке. Но кому, как ни Блейзу знать, что ни черта в этой гребанной школе в порядке не было. Ни у кого. Однако он тоже улыбнулся ей вслед. Точно также — будто бы все в порядке, хоть это и не было правдой. Ещё парой секунд позже — Блейзу захочется выпрыгнуть в глухое окно и разбиться насмерть. Он столкнется с этим желанием лицом к лицу, сидя прямо на этом чертовом подоконнике. Но это будет совершенно другая история.

***

«Если бы ты могла изменить всего одно событие в своей жизни. Что бы это было?» Гермиона прочла этот чертов вопрос про себя и встала с дивана. Ей хотелось сжать глупую карточку так сильно, чтобы та превратилась в прах, но вместо этого она просто отбросила ее на диван. Драко поднял ее и перевернул для того, чтобы прочитать вопрос. А затем посмотрел на Грейнджер. — Я бы хотела никогда тебя не встречать. Он тяжело выдохнул и встал следом за ней: — Мы оба знаем, что это неправда. — Ты не допускаешь даже мысли о том, чтобы попробовать, — Гермиона подняла тон голоса и уставилась на Драко в отчаянной попытке достучаться, — конечно, только ты сам можешь решать, что произойдет. Решать за всех, черт возьми. И делать это так, чтобы хорошо было только тебе! Малфой неприкрыто усмехнулся тому, что она сказала. Они будто говорили на разных языках. Ты вообще в себе, или нет? Нет, конечно. Я в тебе. Неужели не ясно? — Думаешь, мне нравится то, что происходит? Думаешь, мне хочется видеть тебя в таком состоянии и самому находиться в таком же, Грейнджер? Хочешь вот таких отношений? Чтобы нахер свихнуться окончательно, зато вместе? Конечно, черт возьми. Спрашиваешь? Она готова была окончательно слететь с катушек, только бы он, блять, оставался рядом. Вот такое крышесносное помешательство. Еще немножко побыть глупой, за то счастливой. Немножко оттянуть будущие страдания. Ведь можно? — Я по прежнему ничего не могу тебе обещать, Гермиона, — с сожалением сказал Драко, — вокруг меня все пиздецки сложно. Действительно хочешь этого? — Я просто хочу тебя, — выдохнула Гермиона на грани с каким-то то ли нервным срывом, то ли нервным смехом, — это несправедливо, черт возьми. Не должно быть так сложно. Я не верю, что ничего нельзя сделать. И не хочу верить, что нет никакого другого выхода, кроме как не общаться. Драко шагнул вперед и, прежде чем успел осознать, что делает, притянул ее к себе и крепко обнял. Прижал к себе так сильно, будто никогда не хотел отпускать. Было ли вообще все это между ними правдой? Или это всего лишь побег от сквозной дыры в груди? — Что ты делаешь? — глухо простонала Гермиона ему в плечо. — Совершаю ошибку, очевидно. Девчонка затаила дыхание. Сердце застучало ещё пуще прежнего. Что? — Что? — Давай попробуем, Грейнджер, — он тихо выдохнул и прикрыл глаза, — похер, что будет дальше. Я не хочу тебя отпускать. Драко был прав во всем — им нельзя было влюбляться друг в друга. Во всяком случае, не сейчас. Но разве можно приказать сердцу, когда любить? И кого любить? Конечно, нет. Ведь орган этот был либо ужасно глупым, либо же напротив — умнее нас всех вместе взятых. А потому — совершенно не слушался никаких приказов. Существовало только «здесь и сейчас». А последствия — это дело десятое, впрочем. Жизнь длинная. У нас много времени совершать ошибки. Точно также, как и много времени затем их исправлять. Ведь, в конце концов — никому не придумать лучшей причины, чтобы все пошло наперекосяк, если не любовь.

***

| ТРЕК — Those Eyes (Slowed + Reverb) - New West |

Если теория о том, что прошлое, настоящее и будущее происходят одновременно, правдива — значит, прямо сейчас во всех вселенных, в которых существовал Блейз Забини, произошел конец света. Потому что он встретил ее этим вечером. И все снова случилось будто впервые. Будто ему — снова одиннадцать. Ей — тоже. Будто между ними пока нет никакого Малфоя, а потому есть маленький шанс на счастье. Пара-тройка минут на то, чтобы захлебнуться в любви, которая настигает, как конец света, не спрашивая разрешения и не подбирая удачного момента, чтобы нахер стереть все с лица земли . Пара-тройка минут, чтобы захлебнуться в любви, а потом в ней же навсегда и пропасть. Да, вот так просто. Пенси шла по коридору. У нее даже была цель, конечная точка — но она забыла об этом к чертовой матери сразу же, как встретилась глазами с его взглядом. Впервые, после того, что произошло почти месяц назад. Оба замерли. Коридор казался таким огромным и пустым, как никогда раньше. В нем было совершенно некуда спрятаться — ни моря других людей, ни посторонних звуков, ни даже тебе возможности нахер выпрыгнуть в окно и разбиться насмерть. Биение двух сердец выкрутилось на максимум. Он — слышал, как бьется ее, она — как бьется его. Еще минуту назад ему не было холодно — но сейчас все тело Блейза покрылось мурашками ужаса. Я так люблю тебя. Все ещё люблю тебя, блять. Ты уже убила меня однажды. Неужели тебе, черт возьми, недостаточно? Зачем ты здесь ходишь? — Привет, — сквозь преграду в огромный комок в горле сказала Пенси. Эхо ее голоса отрекошетило от стен и выстрелило ему в голову. Нахер вынесло все мозги. Минут десять назад он целовался с другой девчонкой. Куда все это делось теперь? — Привет, — Блейз заставил себя посмотреть на нее. Он даже не подозревал, как пугающе сейчас выглядел его взгляд — он будто смотрел не на Пенси, а на ее призрак. Она не знала, куда деть собственные руки. И как заставить ноги снова складываться в шаги? Ее будто намертво вкопали в землю прямо посреди коридора. Он чувствовал тоже самое. Так они и застыли, смотря друг на друга, отчаянно хватая ртом воздух и не зная, что им сказать. Все было так просто. Неловкая встреча в коридоре наедине — это можно было пережить, да? Если бы только не сука-жизнь, которой все еще было недостаточно. Джинни заметила ее издалека — сложнее всего в мире было не узнать Паркинсон. Услышав ее шаги, Пенси оторвала взгляд от Блейза, и теперь друг на друга уставились две испытывающие отвращение друг к другу девчонки. Это был тот самый момент, когда Блейз пожалел, что позволил рыжей разгуливать в его одежде. Потому что, быть может, любой другой и не понял бы, чья именно кофта была на ней надета. Но только не Пенси. Пенси точно знала, кому она принадлежит. Что-то внутри сломалось. Блейз знал ее очень долго и очень хорошо — а потому отчетливо услышал, как внутри нее образовалась новая трещина. На этот раз — не Малфой. На этот раз это был он. Они так злобно уставились друг на друга, что не заметили, как Блейз спустился с подоконника и подошел к Джинни, держа в руках ее мантию, которую она забыла взять с собой, когда поспешно ушла после того, что он рассказал ей про Грейнджер. Уизли перевела на него ледяной взгляд, в котором плясали черти. А потом случилось то, что случилось. Рыжая поднялась на носочки и поцеловала его. Вот так просто. Мстительно и бездушно. Прямо на ее глазах. Все случилось буквально в пару секунд. Пару жалких секунд, которых хватило для того, чтобы изменить все. — Спасибо, — не без садистского удовольствия сказала Джинни и взяла свернутую в его руках мантию в свои, — и до завтра. Поцелуй этот был коротким, сухим и лишенным каких либо чувств. Любых чувств, кроме одного — желание. Желание отомстить. Получай, Паркинсон. Если я не смогла двинуть тебе в ответ физически, значит, получи морально. Один-один, детка. Ну, а что ты хотела? Что-то чувствовать стоит дорого. Джинни развернулась на месте и снова поспешила прочь. Никто этого не видел — но на лице ее застыла победная улыбка. Рыжая просто еще не знала, чем впоследствии для нее обернется эта милая пакость. — Пенс, — тихо сказал Блейз и сделал шаг навстречу к ней, будто собираясь оправдаться за то, что она увидела. Но Пенси тут же собралась по рукам и ногам. Неслышно выдохнула и незаметно выпрямилась, снова делаясь ему чужой. Холодной, гордой и недоступной. И, посмотрев на него неправильно черными, словно чужими глазами сказала: — Так ты теперь с Уизли. Как много я пропустила. Недолго же ты грустил, Блейз. — Что? — выдохнул он первое, что пришло в голову. Забини окончательно сообразил, что произошло лишь тогда, когда Пенси задела его плечом по касательной, уходя прочь, и тихо, зло и бездушно сказала: — Ничего. Ничего? Блять. Он обернулся ей вслед. Она — нет. Пенси уходила вглубь темного коридора, держа ровную, как струна, осанку. В этом была вся Паркинсон. Блейз знал, что этой ночью она не уснет. Она знала, что больше его не знала. Она и он. Уизли и Забини. Он смог так легко ее отпустить? Если бы она только догадывалась. Если бы только догадывалась, как он сходил с ума из-за того, что никогда не сможет быть с ней. Если бы он только догадывался. Если бы только догадывался, как больно в ее груди сейчас все раскололось напополам, когда она увидела его с другой. Больно было также, как из-за Драко.

***

Следующим утром.

— На тебе нет лица, — сказал Нотт так, будто поставил точку, — я что-то пропустил? — Все нормально, — отмахнулся Блейз и протянул руку за чашкой чая, а затем сделал большой глоток горячего напитка, который приятно обжег горло, — как съездил? Как отец? — Моя семья — самые настоящие фрики, — усмехнулся Тео, пережевывая яичницу, — похер на них. Давай не об этом. Блейз тихо посмеялся и посмотрел на друга. — Ну, зато ты легально пропустил школу. Считай, незапланированный выходной. — Ага, — качнул головой Нотт, — целый день в бюрократическом зверинце с фриками. Лучше бы сидел на гребанном зельеварении. Кстати, о зельях, — Тео скользнул взглядом по обеденному столу Слизерина, ища одну вполне конкретную белобрысую голову, которую не нашел, — что там Малфой? — Мы не разговариваем. — Что, вообще что ли? — Вообще, — ответил Блейз, не смотря на друга, — ни одного слова. — Вы как две обиженные девчонки, — сказанул Тео, одновременно с чем поедая свой завтрак, — долго так будет продолжаться? Подрались, окей. Оба накосячили. Не пора двигаться дальше? Нотт был без тормозов. Его не пугала никакая правда, и, если честно, Блейз сомневался, что то, что он говорит вслух, проходит хоть какой-то фильтр. Тео был настолько прямолинеен, что периодически Блейзу приходилось смотреть по сторонам, когда Нотт начинал говорить. Чтобы кто-то ненароком не услышал их слишком откровенный разговор. А откровенными разговорами были буквально все разговоры с Тео. Говорить о Малфое Блейзу не хотелось. Настроение было и без того паршивым, а закапывать себя ещё сильнее не было в стиле Забини. Он пытался держаться, потому что, как ни крути — ему приходится двигаться дальше. Хочет он того или нет. Но обстоятельства иногда складываются не в нашу пользу. И, быть может, жизнь действительно любила Блейза сильнее всех в этой истории — но того, что будет легко, она ему точно не обещала. А потому сделала подарок в виде новой волны кровожадных холодных мурашек, что неприятно пробежали по всему телу бесчисленным табуном. Причина эта была настолько громкой, что у каждого, кто увидел это сейчас — чуть не отвисла челюсть. Потому что в дверях большого зала вдруг появилась парочка. Парочка эта выглядела такой нереалистичной, будто была не больше, чем чьей-то больной фантазией. Ну, или всеобщей, массовой ненормальной галлюцинацией. Малфой и Грейнджер. Они вошли сюда вместе, и это делало все слишком очевидным. Для всех. Бесчисленное количество пар глаз было устремлено прямо на них. Но лишь одна сейчас смотрела на Пенси. Она тоже смотрела на Драко. Пока вдруг не посмотрела на Блейза в ответ. Как мне, черт возьми, тебя отпустить? Брови Нотта поползли вверх от неожиданности, когда прямо возле них на скамейку сел Малфой. Так, будто это было нормально. Это было единственное место поблизости, и Драко, кажется, стало неуютно от такого пристального внимания — поэтому он опустился за стол на ближайшее свободное место, чтобы все перестали пялиться на него так, будто он вошел сюда голым. Грейнджер шла вперед, пока не нашла среди остальных рыжую голову Рона. Излишнее внимание ее сейчас нисколько не пугало — она была настолько вне себя от счастья, что даже если бы начался настоящий конец света, она встретила бы его с улыбкой от уха до уха. Потому что пришла ее очередь немного побыть счастливой. — Малфой, — сказал Тео так, будто поздоровался. Драко перевел на него хмурый взгляд и задержался на лице Нотта на какое-то время, прежде чем ответить: — Нотт. — Давно тебя не было видно в этой части стола, — отшутился Тео, мельком посмотрев на Блейза, который сидел рядом с ним настолько напряженный, будто был слеплен из высохшей глины. Драко тоже перевел взгляд на Забини. Он все еще продолжал смотреть в свою тарелку, медленно пережевывая яичницу, которая секундой позже встанет у него поперек горла. — Привет, Блейз. Даже стенам сейчас пришлось в страхе позажимать уши. В большом зале всегда было очень шумно, но сейчас Блейзу казалось, что кто-то щедро напихал ему ваты в слуховые проходы, оставляя небольшое пространство лишь для того, чтобы расслышать голос Малфоя. Забини поднял голову и посмотрел на него в ответ. Привет? Ты, блять, серьезно? — Привет, Малфой. — Вижу, у тебя много нового, — сказал Тео, еще больше раздражая и без того густое, висящее в воздухе напряжение. Реплика эта предназначалась Малфою, но смотрел Нотт на Блейза, который нервничал и не знал, куда деть себя из этой некомфортной ситуации. — Ты с Грейнджер. Это что-то новенькое. Драко проклял его взглядом, но у Тео, как было сказано выше, отсутствовали тормоза. Малфой всегда слегка раздражал Нотта. И разве он мог упустить такую чудесную возможность открыто показать это, пользуясь образовавшимся преимуществом? — А ты все собираешь сплетни, Нотт? — притворно ласковым и полным сарказма тоном голоса спросил Малфой. Он легко посмеялся в ответ. Задеть Малфоевское эго было так легко, если знать, куда бить. Тео знал. Нотт проглотил последний кусок яичницы, который оставался у него на тарелке и запил все соком, затем вытер рот салфеткой и с довольным видом посмотрел на Забини. А потом сказал нарочно громко: — Пойдём, дружище, — Тео похлопал Блейза по плечу и встал со скамейки. Теперь не только Забини выглядел так, будто был вылеплен из сухой глины — но и Драко тоже. Реплика эта предназначалась Малфою. Все сидящие рядом поняли это наверняка. Он напрягся до такой степени сильно, что неосознанно сжал руки, и кулаки его аж побелели от напряжения. Тео эта реакция суперски удовлетворяла. Не соблюдая контроль, Блейз грубее, чем следовало, отодвинул от себя тарелку и с характерным звуком бросил в нее вилку, а затем поднялся вслед за Ноттом. Больше он не посмотрел на Драко ни одного раза, потому что у Блейза, в отличии от Тео, тормоза были. Последнему же будто надоело жить. А потому он обернулся через плечо и по-детски беспечно помахал Малфою ладошкой, приговаривая, не скрывая колоссального удовлетворения от своей провокации: — Пока-пока, Драко. Блять. Одному дьяволу было известно, как Малфою удалось не встать следом за ним и не начистить противно-довольную рожу этого кудрявого идиота. Пока, блять. Пошел нахер, Нотт.

***

Вечер того же дня. Библиотека.

Паркинсон вздрогнула от неожиданности, когда по столу перед ее лицом кто-то хлопнул ладонью так громко, что было слышно на всю чертову библиотеку. Этот кто-то пригвоздил к поверхности…розу? Идеального вида, между прочим. Даже идеальнее, чем тогда сделала сама Паркинсон. Если не присматриваться слишком сильно. Пенси подняла голову наверх и обернулась. Кто-то сразу же сделал шаг в бок, чтобы не быть больше у нее за спиной. — Поттер? — удивленно скорее прошипела, чем просто сказала Пенси, — ты что, больной? — Ты должна вернуть Коросту обратно, — на грани с приказным тоном заявил Гарри, проигнорировав ее вопрос о том, больной ли он. Разве ж не очевидно, что да? Паркинсон слышно усмехнулась и поднялась со стула. Теперь они стояли друг напротив друга. — Что ещё мне сделать? — девочка сложила руки на груди и склонила голову в бок. Точно также, как это всегда делает Малфой. Одним взглядом она нашла лежащую на столе розу и ехидно улыбнулась. А затем добавила: — Может, лет через сто обратишь ее обратно сам. Когда разберешься, как. — Мне похер на твой сарказм, Паркинсон. Я не собираюсь играть в эти игры, — Гарри покачал головой и привычно поправил вечно сползающие с переносицы очки, — что ты хочешь за крысу? Пенси рассмеялась и опустила руки, в непонятках смотря на совершенно серьезного Гарри. — Ты спятил? — Ближе к делу, — отрезал Поттер, — либо верни ее сама, либо научи меня, как сделать это. Я серьезно. Что ты за это хочешь? — Мне от тебя ничего не надо, — Пенси тут же провела черту в этой теме и сделала шаг назад, оперевшись бедрами на край стола, — отвали от меня. Вместе со своими розами и крысами. Гарри усмехнулся и убрал руки в карманы, подойдя чуть ближе к ней. А потом прищурил взгляд и легко улыбнулся, смотря на Пенси: — Так ты ещё не поняла, Паркинсон? Я больной и я спятил. И я заставлю тебя помочь. Это дело принципа. Не хочешь по-хорошему? Придется сделать это по-плохому. — Как мило, — ответила Пенси не скрывая сарказма, — а по-плохому, это как, позволь уточнить? — Кто его знает, — Гарри пожал плечами, продолжая смотреть на нее прямо, будто провоцировал, — вот и посмотрим, как это — по-плохому. Раз ты так хочешь. Абсурдность ситуации даже не позволяла Пенси по-настоящему разозлиться. Да и разве тут вообще можно злиться? Когда перед тобой стоит кто-то, очевидно сошедший с ума. — Ты псих, — тихо сказала Пенси и стала собирать свои вещи в сумку. Гарри вытащил руки из карманов и подошел вплотную к столу, а затем оперся на него руками прямо возле девочки, и сказал: — Считаешь, я псих, потому что просто не люблю кроликов? Чего в этом такого страшного? Ты вот не любишь крыс. И?

***

| ТРЕК — Henry Green – Do You Know |

Вечер того же дня. Кабинет зелий.

— У тебя, значит, появился новый лучший друг, — саркастичный голос Малфоя прогремел в кабинете так громко и неожиданно, словно шарахнуло громом прямо возле уха Блейза, — интересно, а его девушку ты тоже отымеешь сразу, как появится такая возможность? Сарказм этот был его любимой самозащитой. Блейзу даже не требовалось спрашивать, зачем Драко говорит это — Забини знал, что ему тоже больно, и единственный известный Малфою способ справляться с этим — бить первым. Даже если он этого не хотел. — Ты молчал столько времени и не придумал ничего лучше, чем сказать мне это? — Блейз перевел уставший, лишенный самозащиты взгляд на Драко, который напротив был готов защищаться изо всех сил, только бы не показать слабость. Только бы не показать, как до ахуения жутко он по нему скучает. И не знает, как все исправить. Как наступить собственной гордости на горло, чтобы она задохнулась нахер и не мешала жить? — А ты что, ждал извинений? — Малфой пожал плечами и нагло усмехнулся. Обида сочилась из него через край. — Наверно, мне стоило поблагодарить тебя за твой поступок, дружище? Блейз больше не собирался играть с ним ни в какие игры. Обида в его груди была такой объемной и ощутимой, будто кто-то надул внутри детский воздушный шарик, который заполнил собой все свободное пространство. Он до такой степени устал быть мудрым, понимающим и прощающим всех и вся, что просто напросто сломался. И больше не хотел ни за кем бегать. Не хотел быть плечом, не хотел брать в расчет чужие слабости и нежелание их показывать. Не хотел больше быть умнее. Все это теперь не было ему по плечу. Блейз не хотел уступать. Его границы всегда имели значение меньшее, чем границы Малфоя. Больше он этого не допустит — только не теперь. Только не после того, что случилось. Теперь Драко в самом деле придется постараться, если он хочет все исправить, и показать поступками, что для него значит их дружба на самом деле. Упрощать задачу Блейз ему не собирался. — Чего ты хочешь? — Забини нахмурился и поднял голову, не характерно для себя вздернув подбородок, — напомнить мне, какой я урод? Не утруждайся: я помню. Я все прекрасно помню. — Какого хера, — сдался Малфой и в два шага оказался возле Блейза, — зачем ты сделал это, блять. Ты знал, что она для меня значит. Зачем? — А ты не знал? — Блейз покачал головой так, будто не верил собственным ушам, — не знал, что она значит для меня? — Я не виноват, что она выбирала не тебя, Забини. Я бы уступил, если все было иначе. Здесь нет моей вины, блять. — Ни за что в жизни ты не уступил бы, Малфой, — Блейз открыто усмехнулся и прищурился, — ты бы сделал все, чтобы она никому не досталась. Посмотри на себя со стороны. Прошел почти месяц, ты уже открыто болтаешься с Грейнджер, но до сих пор пытаешься выяснить, почему кто-то посмел дотронуться до Пенси, хоть и расстался с ней самостоятельно, потому что втрескался в другую. Я поступил хуево, — он кивнул скорее сам себе, подтверждая сказанные слова, — но ты поступил не лучше. Только вот себе ты эту ошибку простить сможешь, да? А всем остальным снес бы головы с плеч, если бы мог. — Ты нихера не знаешь, — прошипел Малфой, — не понимаешь, что несешь. Я всегда хотел счастья вам обоим. — Правда что ли? — провокационно спросил Блейз и закусил щеку изнутри, — если я буду с ней. Что тогда? — Не смей, — Малфой предупредительно покачал головой, жестко очерчивая границы, — лучше заткнись, Забини. Блейз невесело усмехнулся, смотря на Драко исподлобья. — Вот видишь. Чужое счастье разрешено только до тех пор, пока не задевает твоих границ, Малфой. Были ли мы с тобой друзьями на самом деле? Ты вообще считал меня своим другом хоть когда-то? — Я не считал тебя другом, Забини, — ледяным тоном произнес Драко, — я считал тебя братом. До тех пор, пока ты все к чертям не разрушил. Блейз выдохнул весь воздух из легких так, как это делают люди, которые понимают, что прощаются с кем-то уже навсегда. Было больно. Досадно. И до смерти обидно. — Надеюсь, больше никто никогда не подставит тебя так сильно. И ты сможешь встретить настоящего друга, какого всегда хотел. Ещё одна такая напряженная секунда — и весь мир взорвался бы к чертовой матери. Блейз, пусть и был сильно обижен на Малфоя — все же очень сильно его любил. Немножко сильнее, чем ненавидел. А потому, перед тем, как уйти, сказал без каких-либо примесей в голосе: — Мы с ней не общаемся и не будем. Спи спокойно, Драко. А затем просто ушел. Молча. Каждый остался при своей правде. Оба скучали. Обоим было больно. Оба были не готовы пойти навстречу друг к другу. Сегодня наступить на горло гордости у Драко не вышло. Но, быть может, получится в другой раз?

***

| ТРЕК — Novo Amor - Cold у нее ещё перевод такой 🥹💔 |

— Что ты здесь делаешь? — на грани с грубостью сказал Блейз, пройдя в слизеринскую гостиную и увидев там Джинни. — Тео впустил меня, — нахмурившись, ответила рыжая и протянула ему в руки аккуратно сложенную кофту, которая принадлежала ему, — спасибо, что дал мне ее поносить. Он смотрел на нее исподлобья. Джинни знала, что он злится за то, что она сделала. Поэтому, после недолгого молчания добавила очевидный факт вслух, как бы делая попытку разрядить обстановку и снизить общее напряжение: — Ты злишься. Вышло из ряда вон плохо. — Да, черт возьми, — выдохнул Блейз и отбросил кофту на диван, — я злюсь и не хочу разговаривать. Не сейчас. Пожалуйста, уходи, пока я не наговорил тебе лишнего на эмоциях. — Интересно, во что превратится наша гостиная, если каждый начнет таскать сюда своих шлюшек, — голос Пенси прозвучал, как гром среди ясного неба. Для Блейза это стало спусковым крючком. Совсем скоро она услышит, как он кричит. Паркинсон нарочно вышла из спальни, чтобы сказать это. Потому что услышала их голоса. Потому что сходила с ума от ревности, черт возьми. И потому что явно хотела спровоцировать Уизли, чтобы иметь возможность навредить ей по-настоящему. Блейз тут же схватил Джинни за предплечье, останавливая ее попытку податься вперед. Паркинсон провокационно улыбалась, сверля ее взглядом, явно ощущая выигрышность своего положения. — На всю школу как шлюха кричала ты, Паркинсон. Забыла? Блейз грубо накрыл ее рот ладонью, обхватывая лицо, и жестко продиктовал практически по слогам: — За-мол-чи. Он дернул Джинни за собой так, будто она была мягкой игрушечной собакой на поводке, и вывел рыжую в коридор. А потом…просто стал орать. Кто нибудь вообще слышал раньше, чтобы Блейз кричал? — Уизли, какого хера ты делаешь?! — значительно громче, чем стоило, сказал Блейз. — Какого хера Я делаю? Ты что, черт возьми, глухой?! — в той же манере отвечала рыжая и делала это ещё громче Блейза, — она назвала меня ШЛЮХОЙ! Когда-то ты ринулся ее защищать, и тебе было плевать, кто прав, кто виноват. А сейчас стоишь и орешь на меня за то, что я сделала буквально НИЧЕГО? — Да, блять, я ору на тебя, потому что с твоим появлением в моей жизни она стала похожа на гребанные американские горки! — Аааа, — притворно усмехнувшись, протянула Уизли, — так это я виновата, что у тебя все так сложно? Как удобно, Блейз. Давай, обвини меня во всем, что случилось! — Не приходи сюда больше, это моя граница, — отрезал Блейз и предупредительно выставил перед собой руку, — уходи к себе. Уходи, пока я не наговорил тебе того, о чем пожалею. — Отлично, — кивнула рыжая и прищурилась, — счастливо оставаться, Блейз. Можешь бежать за Паркинсон, сверкая пятками. Не стану больше тебе мешать. Джинни развернулась на месте так резко, что за малым не хлестнула его по лицу кончиками длинных волос. Блейз уже и не помнил, когда последний раз так сильно злился. Так сильно, что действительно пошел за Паркинсон. Но на этот раз — не в милой попытке установить контакт. На этот раз — он пошел за ней с желанием разорвать ее на куски, черт возьми.

***

Твой взгляд и смех — это ад или рай? Гермиона частенько будет задавать себе этот вопрос. Испытуемое счастье вспышками фейерверка сжигало нейронные связи у нее в голове, заставляя отключаться критическую часть мозга. Ту, что время от времени все же включалась в эту игру и пыталась докричаться до здравого смысла. Тщетно. Ну, конечно. Разве ж тут можно было устоять? Она плавилась рядом с ним, и это было похоже на свободное падение — то самое, когда ощущаешь полную невесомость. Буквально пара неуловимых секунд — такое необычное чувство. Чувство, которое встретить можно только в тех обстоятельствах, если падаешь без какой бы то ни было страховки и остаешься жив. Во всяком случае, номинально. Вот и Гермиона падала. Прямо сейчас тянулись секунды ее свободного падения. Драко целовал ее. Наконец-то он целовал ее, и это не вызывало больше никаких вопросов. Теперь было совершенно ясно, что происходит. Гермиона собственноручно поставила подпись на документ о том, что осознает последствия. Осознает — кто именно сейчас целует ее вот так. Осознает и то, что это наверняка не продлится долго. А может нет? Может, он все же ее забудет? Но пока у них было совершенно легальное «сейчас». Небольшой опустевший кабинет — первый попавшийся, если честно. Им требовались только стены, чтобы не дразнить никого своим помешательством уж слишком сильно. Только стены и чувствовать. Хотя бы немножко. Вот они оба и чувствовали. Гермиона — пожар внутри. Драко — дыру в груди. Дыру, что медленно обугливалась по краям, не желая затягиваться обратно. И подожгла ее Грейнджер. Какая ирония. Гермиона сходила с ума, стараясь не задумываться слишком глубоко о том, надолго ли ей позволили это счастье. Плевать. Пусть даже на пять минут — но она никогда не испытывала ничего подобного, а это значит, что каждая секундочка страданий «после» будет стоить этого самого «до». Кожа девчонки сгорала в тех местах, где Драко касался ее — ноги, бедра, талия и даже щеки. Все внутри пылало, будто вокруг было градусов сто по цельсию. Кто знает — может Гермиона уже горела в аду? И не заметила, как в нем очутилась. Даже если так — похер. Пока все это между ними все еще происходит — похер. Она согласна на что угодно. — Все так смотрели сегодня, — останавливаясь целоваться, сказала Гермиона, — мы будто убили кого-то прилюдно. Драко закатил глаза, но это раздражение совсем не предназначалось ей. — Не обращай внимания, — сказал он почти ласково, — если вдруг кто-то что-то скажет, расскажи мне. Сомневаюсь, что так будет. Но если вдруг — не молчи. Я решу. — Ладно, — выдохнула пьяная от эмоций Гермиона, которой все ещё было сложно поверить, что все это происходит на самом деле. Пусть даже на пять минут. Но…черт. Это правда? — Я серьезно, — уточнил Малфой, — я все равно узнаю, если ты будешь что-то скрывать. — Не буду, — пообещала Гермиона, — и ты не скрывай. Я очень сильно хочу тебе верить. Не обманывай меня. Хорошо? Драко посмеялся. Почти искренне. Актером он был что надо, получается. Потому что Грейнджер и не подозревала, что на самом деле творится внутри него. — Хорошо. Не буду.

***

— Ты пойдешь со мной, — Блейз бесцеремонно и без стука вломился в женскую спальню, чем вызвал всеобщее возмущение тех, кто находился там помимо Пенси, но ему на это было абсолютно плевать. Он сверлил ее взглядом, и вокруг этих двоих за малым не сверкали электрические разряды. — Не захочешь по-хорошему, я силой выволоку тебя отсюда, Паркинсон. Спорить она с ним не стала. Бросила беглый взгляд на шокированных злым Блейзом однокурсниц и послушно пошла за ним. Он быстрым шагом вышел, вернее даже сказать — вылетел из их гостиной, держа путь в ближайшее пустое от свидетелей помещение. Ту самую комнату, где все это между ними произошло. Значения Блейз этому не придавал. Во всяком случае, пока что. Пока он чувствовал такую злость и гнев внутри — все эти детали отошли на второй план. Забини резко открыл перед ней дверь, приглашая пройти вперед, но Паркинсон затормозила перед входом так, будто он предлагал ей перепрыгнуть через костер. — Входи, — нетерпеливо скомандовал Блейз, раздраженный тем, что она затормозила. Он даже не подозревал, что еще произошло в этой чертовой комнате. Пенси во всех красках вспомнила о том, что здесь с ней сделал Драко. У нее неприятно свело живот от того, насколько мерзко было вспоминать о жгучем ощущении от удара его ладонью по ее лицу. К горлу подступила противная тошнота, но она все равно заставила себя сделать шаг вперед. Через не могу. Паркинсон была способна выдержать что угодно — пройдёт ещё немного времени и она обязательно соберет себя окончательно. И сделает это так, что никто и не вспомнит, как сильно она была сломана когда-то. Обида ее была горькой и отвратительной. Будто бы не имеющей ни конца, ни края. Но теплые чувства были всегда сильнее. В глубине души Пенси знала, что когда-то точно сможет его простить. И, да — это будет искренне. Время — мощный помощник. Этому ее научил Блейз. Блейз, который никогда и ни за что не должен был узнать о том, что сделал Малфой. Потому что он был способен простить ему все, что угодно. Кроме нее. Паркинсон приготовилась унести этот секрет за собой в могилу. И так будет, если Малфой все сделает правильно. Блейз на последних крупицах терпения дождался, пока Пенси пройдет в глубь комнаты, чтобы сохранить между ними дистанцию достаточно безопасную. Такую, чтобы не чувствовать чертовы цветы, которыми она пахла. После того, как вошел сам, он наложил на комнату заглушающее. В этом проклятом помещении итак произошло слишком много всего, что собрало свидетелей. — Я устал от вас от всех, блять, — Блейз сорвал с себя мантию, потому что здесь было нереально жарко, и уставился на Пенси взглядом, переполненным невысказанной злостью, — тебе мало, Паркинсон? Мало того, что уже случилось? Хочешь, чтобы я вообще ни с кем не общался и варился в страданиях двадцать четыре на семь? — Блейз, что с тобой? — обеспокоено спросила Пенси, которая вообще не взяла в расчет то, что он говорил. Она впервые видела его в таком состоянии за все время, что они были знакомы. — Что случилось? — Нихера не случилось, — грубо огрызнулся Забини. Так, будто говорит не с ней. Потому что с ней он подобного тона никогда себе не позволял. — Я впервые слышу, чтобы ты кричал, — сказала Пенси так, будто провела черту между возможностью и невозможностью спорить с этим очевидным фактом. Внутри нее все кричало точно также громко, как сейчас кричал Блейз — но она старалась держаться спокойно. Старалась изо всех сил не поддаваться его эмоциям. Потому что…сорвись они оба — черт его вообще знает, что произошло бы тогда. Может, и хорошо, что сегодня этого не случится. — Что произошло? — Я не стану рассказывать тебе, что произошло, Пенси. Потому что это не твое чертово дело! Точно также, как и не твое дело, кого я привожу к себе, с кем сплю, с кем дружу, с кем общаюсь! Пожалуйста, хватит. Не провоцируй меня. Неужели тебе не достаточно? Когда уже хватит, Паркинсон? — Я не понимаю, что я сделала, чтобы ты говорил со мной в таком тоне. Ты просил отпустить тебя — я не трогала тебя, пока мы просто случайно не встретились вчера в коридоре. Может ты забыл, но мы учимся в одной школе! И я сейчас получаю за то, что сказала тебе «привет»? Или мне прилетает за Малфоя? За то, что ты недовысказал ему? — Я попрошу тебя первый и последний раз: не трогай Джинни. Не провоцируй ее, — предупредил Блейз, игнорируя ее вопрос, который оказался как нельзя в точку, — пообещай мне. Если тебе хоть чуть-чуть не похуй на то, что между нами было — пообещай. — Только если сам пообещаешь больше не таскать никого в нашу чертову гостиную! — Пенси не выдержала и тоже повысила голос. Не смогла устоять на месте и сделала шаг к нему, сложив руки на груди. Блейз попятился, будто она шла на него с ножом. Эта дистанция — она значила для него слишком много. Ее нельзя было сокращать. — В чем твоя проблема? — Я не хочу видеть тебя с другими, — ледяным тоном ответила Пенси раньше, чем смогла подумать о том, что говорит. И если бы только Блейз не был так сильно зол. Если бы не был так вымотан тем, что произошло — тогда он бы смог услышать ее слова правильно. И если бы было так — тогда он, может, смог бы задать наводящий вопрос. И тогда — они бы поговорили? Честно. По-настоящему. Откровенно. Но этого не произошло. Забини пообещал себе двигаться дальше. А ещё знал, что между «не хочу» и «не могу» — существует серьезная разница. Она не сказала «не могу». Она сказала именно «не хочу». А он пообещал себе, что больше не станет идти на поводу у чужих желаний. Даже тех, кого любит настолько сильно, как любит Пенси. Для нее же это было почти признание. Такое, настоящий смысл которого она и сама еще не осознавала. И не сможет осознать ещё очень долго. Признание это было тем, что вырвалось откуда-то из неопознанной глубины чувств, не спрашивая разрешения, можно ли вообще заявлять о таком вслух. Пенси ещё долго будет думать о том, что же это все таки значило. — Прекрати, — совершенно серьезно предупредил Блейз, — прекрати вмешиваться в мою личную жизнь. Пожалуйста, Пенс. Хватит. Она грустно улыбнулась и опустила руки, однако взгляда от его глаз не оторвала. Девочка смотрела на него так внимательно, будто пыталась понять, как они смогли стать такими чужими за такой столь короткий срок. Ей так много хотелось ему сказать. А ещё сильнее хотелось броситься в родные теплые объятия и остаться там навсегда. Сильнее всего на свете ей этого не хватало. Но вместо этого Пенси лишь сглотнула, проглотив все эти горькие чувства и желания, которые нахлынули на нее беспощадной бурей, и повторила вопрос: — Что у тебя произошло? Блейз едва не взорвался снова. За малым не стал кричать на нее, как ненормальный. Одному дьяволу сейчас было известно, как все же ему удалось сдержаться. Он осекся и выдохнул, выпуская из себя малую часть злости, которой горел изнутри, и сказал: — Просто плохой день. Прости, что сорвался. Не спрашивай подробности. Пенси молчала. Просто не знала, что ещё ей ему сказать. Они так долго были родными. Так долго, черт возьми. Она и не подозревала раньше, насколько огромная часть ее принадлежала Блейзу, пока эту часть у нее не отобрали. Теперь все ощущалось таким…чужим. А саму себя Пенси ощущала долбанным недособранным лего на миллиард деталей. Лего, в котором не доставало практически половины пластмассовых кубиков. — Как ты? — Блейз сглотнул и снова посмотрел на Пенси. В этом взгляде читалось все. Я люблю тебя. Я скучаю. Пожалуйста. Пожалуйста, отпусти. Я живу словно без куска себя. Как мне тебя не знать? Дистанция между ними по прежнему была такая, что говори они шепотом — ни за что не расслышали бы друг друга. Пенси грустно пожала плечами, теперь не зная, куда ей смотреть. Почему-то вдруг стало сильно неловко. Но все равно ответила прямо, как есть: — Ужасно по нам скучаю. Нам. Мы. Ты и я. Блейз тяжело вздохнул. Теперь и он не знал, куда ему смотреть. Но тоже ответил прямо, как есть: — Я очень надеюсь, что это пройдёт. Иначе я вообще не знаю, как двигаться дальше. Он тоже скучал. Скучал до боли даже в костях. Так сильно, что внутри все скулило и верещало от невозможности выдерживать эти эмоции. Особенно, когда она была к нему так близко. Но всему должно быть свое время. Время хороший помощник. Особенно, если в него не вмешиваться. Мы справимся, Пенс. Иначе просто не переживем. Мы сильные. Ты так точно. Все пройдет, я тебе обещаю.

***

| ТРЕК — RY X - Body Sun |

Пару дней спустя.

В тот день Пенси задержала взгляд на Драко дольше обычного. Она будто бы примерялась, насколько сильно ненавидит его теперь, спустя время. Стало ли хоть немного легче? Конечно, девочка не была слепой. Да и глухой тоже не была. К сожалению. Она прекрасно слышала слухи и сплетни, которые не умолкали на тему того, с кем теперь Малфой проводит время. Она и сама видела его с ней практически каждый день. Между ними не было никаких проявлений нежности — во всяком случае, на публике. Но все прекрасно понимали все. Особенно хорошо это понимала Пенси, которая догадывалась о причине, из-за чего все это произошло. Пенси видела и то, как Грейнджер светится от счастья даже тогда, когда занята какими-то абсолютно бытовыми делами. Ее будто окружала невидимая глазу светящаяся аура, от которой любой негатив отскакивал, как маленький резиновый мячик от пружинистого покрытия. Плохие оценки? Окей. Снизилась успеваемость? Ничего страшного. Рассеянное внимание? Бывает. Снейп говорит гадости? Звучит, как тягучий приятный мёд. Ей не было дела ни до чего, кроме любви. Когда-то Пенси светилась также — и это было прекрасное чувство. Пока не стало таким ужасным. Не смотря на то, что, вроде как, она должна была ненавидеть и Гермиону тоже — единственным чувством, которое Пенси испытывала по отношению к ней, была жалость. Потому что Грейнджер даже не догадывалась, насколько прочная связь была между ей и Малфоем. Грейнджер даже не догадывалась, насколько сильно она влипла на самом деле. Она не догадывалась и о том, что Драко никогда не принадлежал свету. И что все его попытки сбежать из тьмы неизбежно оборачивались концом этого самого гребанного света. И, пусть сейчас они с Пенси даже не могут говорить друг с другом — все равно оба ощущают эту до ужаса прочную нить, которая даже во тьме всегда будет тянуть их сердца друг к другу. Пусть даже наощупь. Восемь лет — слишком серьезный срок. Зачастую такая любовь способна пережить все. Легче ей все таки не стало. Паркинсон не была готова говорить с Драко — но он поймал ее взгляд в ту же секунду, как она коснулась им его кожи. И обратной дороги не было. Все в коридоре суетились, отправляясь на следующий урок, а эти двое остались стоять на месте, будто их кто-то приклеил к полу. Прошлое прилипает к тебе так прочно, словно на суперклей — и тебе никуда не деться. Сколько ты не пытайся отодрать его от себя. Хоть искупайся в чертовом растворителе — нифига у тебя не выйдет. Ну, разве что рвать прошлое вместе с кожей. Кому понравится? Драко подошел к ней медленно. Так, будто она была облаком дыма, и любое лишнее движение могло привести к ее исчезновению. Бедное сердечко в груди девочки забилось критически быстро. Захотелось то ли зарыдать, то ли проклясть его — этого пока было не разобрать в путанице из чувств. Но она уже позволила ему подойти непозволительно близко — значит, все же чуть меньше хотела проклясть, нежели все остальное. — Мы можем поговорить? — спросил Драко так осторожно, что на секунду Пенси показалось, что она говорит не с ним. Потому что Малфой никогда и ничего не делал осторожно, черт возьми. — Начался урок, — ответила Пенси. Точно также, как прежде. Почему тогда все казалось таким чужим? Он грустно улыбнулся и закусил щеку изнутри. Смотрел на нее какое-то время, пытаясь понять, станут ли когда-то ее темно-зеленые глаза снова светлыми? А потом сказал, не снимая с лица легкой улыбки: — Ты же знаешь. Мне плевать на уроки. — Знаю, — Пенси кивнула, соглашаясь, — но мне нет. Ты же знаешь. Она сказала это так, словно поставила точку в их разговоре. Все внутри него упало куда-то в бездну. Драко растерялся. Не мог придумать, что должен сделать, когда она больше не была его? Раньше все было так просто — одно его объятие решало все проблемы. Он всегда мог просто…обнять ее. Она была такой теплой и так сильно его любила, что даже если неприлично сильно злилась — всегда шла навстречу. Было так легко. Пока вдруг не стало сложно. Теперь Драко не имел права ее коснуться. Во всяком случае, пока она сама его об этом не попросит. Пенси будто прочла его мысли. Может, так и было — в этом чертовом фильме ужасов и впрямь становилось все сложнее удивляться каким-либо поворотам. А может, она просто знала его настолько хорошо, что ей хватило одного его вот такого взгляда, чтобы понять, что творится внутри. Кто его знает, как там было на самом деле. Но она все же подошла к нему чуть ближе. Так близко, чтобы они оба успели сойти с ума от нахлынувших воспоминаний, но так далеко, чтобы не успели разбиться о них насмерть. А потом сказала: — Спроси меня об этом позже, Драко. О том, можем ли мы поговорить. Ладно? Он не смог ответить ей вслух. В горле встал такой непроходимый ком, что его было попросту не проглотить. А потому Малфой просто кивнул в ответ. Это было его немое «ладно». Ладно, Пенси. Я обязательно спрошу тебя об этом позже. Ладно. Пенси развернулась на месте, и секундой позже до его носа долетел цветочный шлейф от ее парфюма. Он по неосторожности вдохнул ее в себя так глубоко, что в башке кто-то словно бы отрубил свет, а вместе с ним и питание, которое вело к центру здравого смысла. Он не должен был говорить это, но не смог сдержаться. А потому сквозь скованные тисками голосовые связки произнес: — Я скучаю. Прости меня. И будто выстрелил ей в спину этими своими словами. Пенси не хватило духу повернуться и посмотреть на Драко. Может, будь она немножечко посмелее в эту секунду — эта история завела бы нас в новый виток о том, как два человека сильно ошибаются в этой своей любви. И до такой степени сильно, пусть и неправильно, нелогично и даже глупо любят друг друга — что на полном серьезе думают, что когда-то смогут простить. Если бы Пенси решилась обернуться — быть может, действительно было именно так. Но она только до боли закусила губу, приказывая себе не оборачиваться, и продолжала идти вперед. Я тоже скучаю, Драко. Так сильно, что не знаю, что делать. Не знаю, куда себя деть. Не знаю, как жить без тебя? Как жить без нас? Никакая боль не сравнится с этой. Никакая любовь не сравнится с первой. Черт возьми. Было так сложно. Так сложно, как никогда раньше сложно не было. И до какой же степени не хватало Блейза с этим его обещанием, что все будет хорошо. Все будет хорошо? Кто теперь сможет пообещать ей это?