Heartache

***

| ТРЕК — Redemption, David O' Dowda, Rachel Wood |

Проживать расставание — словно воевать. Только с самим собой. Ты будто находишься на самом настоящем поле боя, где отовсюду метают снаряды, где все вокруг взрывается и горит. Ты не можешь дышать, не можешь ориентироваться на местности. Совершенно не понимаешь, что происходит. Кто-то где-то кричит, истошно визжит от ужаса — но ты не видишь никого и ничего вокруг. Только взрывы. Только огонь. Только крики. И ни-че-го больше. Ты не понимаешь, что именно так истошно скулит? Где найти источник этого кошмарного крика? Но у тебя нет шансов найти его ни на ощупь, ни по звуку. Никак. Потому что в самом деле так кричит умирающая любовь. Так ужасно больно и громко задыхается ваше «мы». Так кричат умирающие надежды. Так кричит чувство вины за то, что ты так сильно ее сломал. Так ужасно кричит осознание, что ничего уже не исправить. Так кричит отчаяние. Смирение. Так кричит боль. Так кричит, умирая, все, что вас связывало когда-то. Ты и я. Вы. Мы. Так кричит любовь к этой самой лучшей на свете девочке с короткими волосами. Так громко она умирает. И тогда, осознавая, ты тоже начинаешь скулить от боли. Даже кожей. Порой тоскуешь так сильно, что днями и ночами лежишь в постели, даже не почистив зубы. И мечтаешь об одном — вот бы кто-то отменил жизнь. На следующий день может стать чуть лучше. А может — хуже. А может и вовсе нормально. Так нормально, что ты даже встанешь с постели, умоешься, позавтракаешь. Внутри — болит, но сквозь эту боль все же виднеется смысл жизни. Ты веришь сам себе, как тупой ребенок. Вдыхаешь будто бы полной грудью, считая, что худшее позади. Ложишься спать. Просыпаешься. Снова мечтаешь, чтобы кто-то отменил жизнь. Спишь по шестнадцать часов в сутки, как новорожденный котенок. Хочешь рыдать. Рыдаешь, впрочем. И можешь делать это целыми сутками, главное, чтобы никто не видел. А потом по новой. И так по кругу черт знает сколько времени. Да. Что-то чувствовать — стоит дорого. Сталкиваться с эмоциями лицом к лицу — это ужасно страшно. Это не для слабых. Нужно иметь много внутренних сил, чтобы столкнуться с такой ужасной болью и не пытаться сбежать. Единственный верный выход — взять ее за руку. Взять за руку боль. Позволить ей пронизывать душу, прожигать кожу, издеваться столько, сколько ей нравится — и руку эту не отпускать ни за что на свете. Стойко вытерпеть все, что она для тебя припасла в качестве платы за эту твою любовь. И в конце концов стать ей другом. Сначала будет очень паршиво. В крайней степени ужасно и отвратительно, пока в конце концов не станет выносимо. И это самое выносимо — тот самый порог, с которого можно начинать отсчет к новой жизни. На это могут потребоваться годы. К жизни, где с каждым днем тебе будет становиться все легче и легче, к жизни, где ты больше не ненавидишь, не злишься, не перебираешь бесконечное количество вариантов, как и что можно было исправить, чтобы не расстаться. К жизни, где перестаешь бесконечно проматывать счастливые воспоминания о том, какими были эти «вы» и хотеть перерезать себе глотку, чтобы больше, блять, не чувствовать. К жизни, где мир приобретает чуть больше красок, чем однотонная палитра черного цвета. К жизни, где тяжесть в груди наконец окончательно отступает. И вместо ужасной, разрывающей тебя на куски грусти она становится доброй. Ты тоскуешь по «вам» — и это нормально. Вы любили. Это, черт возьми, правильно. Но теперь ты снова допускаешь, что можешь жить. И, в конце концов, находишь в себе силы поблагодарить пережитый опыт. Вот, что такое правильный путь. Правильный выбор. Взрослое решение — встретиться с чувствами. Но это, черт возьми, до ахуения сложно. Потому что перед тем, как все это произойдет, единственное, чего ты хочешь — отменить жизнь. Боль живет в тебе постоянно. Всегда. Не отступает ни на одно гребанное мгновение, будто тебе каждые пять секунд отрезают ногу или руку, затем на живую пришивают обратно, потом снова отрезают, сшивают. И так по кругу. Ты вместе с этой болью лежишь в постели, мечтая отменить утро. Отменить жизнь. Ты с этой болью ходишь в душ, если хватит сил. Ты с этой болью переставляешь ноги по пути по делам, которые нельзя было отменить. Ты с этой болью тупо улыбаешься чьей-то шутке, как будто это не самая ублюдская шутка на свете, на которую тебе так похуй, что узнай об этом твой собеседник — точно бы обиделся до глубины души и никогда в жизни с тобой больше не заговорил. Ты с этой болью делаешь все. Мало у кого хватит мужества стать ей наконец другом. Ни у кого в этой истории не хватило на это духу. Пока.

***

| ТРЕК — Enough to Let Me Go

Switchfoot, Jon Foreman, Chad Butler |

Конец ноября.

Две недели назад от настоящего времени.

Тишина. Тишина. Тишина. Тишина.

Тишина. Тишина. Тишина. Тишина.

Он чувствовал биение сердца девчонки где-то под своей рукой. Вокруг было тихо. В ушах — ничего, кроме ее сердечного ритма и ти-ши-ны. Как же черт возьми приятно сейчас было помолчать. Они с Грейнджер лежали на диване в тайной комнате Драко. Ее голова покоилась у него на груди, а пальцы то и дело переплетались друг с другом в легких поглаживаниях. Это был потрясающий день. Один из лучших, что им пришлось пережить вместе, признаться. В тот день Драко наконец нашел себя абсолютно спокойным. Он улыбался куда-то ей в макушку, наслаждаясь тем, как Гермиона нежно переплетает их руки, будто решает какую-то сложную головоломку, главной задачей которой было ни за что не отпускать друг друга. Малфой давно привык к залпам ракет в собственной голове. Настолько сроднился с взрывами воспоминаний и тоской по прошлому, что это даже казалось нормальным. Привычным. Все было так, как должно быть. Все было чертовски сложно. Пока в тот день вдруг не стало непривычно легко. Быть может, именно по этой причине этот день станет одним из любимых воспоминаний Драко о Гермионе. Именно потому, что тогда он вдруг снова почувствовал себя собой рядом с ней. Прошлым собой. Человеком, который пока не совершил такое огромное количество ошибок, и совершенно не знал, как подступиться к решению хотя бы одной из них. С чего начать, когда вся твоя жизнь теперь — чертов крах? Он задавался этим вопросом каждый чертов день, и каждый чертов день так и не находил ответа. Малфой точно не знал, что это было и почему. Что за гребанная передышка от окружающего его кошмара? И почему он вдруг проснулся без веса неподъемной могильной плиты на груди? Это было странно и даже пугало — вдруг почувствовать себя таким счастливым. Таким по-настоящему счастливым. Пусть лишь на гребанную секунду. Драко уже успел забыть, что бывает такое чувство. С-ч-а-с-т-ь-е. Что за херня, Грейнджер? Что за черт? И, быть может, если бы в тот день все сложилось иначе — он бы ни за в жизни не сказал вслух то, что сказал. Быть может, если бы не эти ее пугающе счастливые глаза, которые смотрели на него с абсолютно чистокровным обожанием, в его сердце так и оставалось бы мало места для этой девчонки. Но тот день изменил все. В тот день Драко понял, что влюбился. И это было просто ужасно. Он пока не понимал, что именно во всем этом было ужаснее — то, что это случилось, или то, что случится после. Всего два дня спустя. Они лежали в обнимку, и внутри было так тепло и так спокойно, будто кто-то поместил этих двоих в чертов мыльный пузырь, в который вкачали какой-то паршивый наркотик, что делал тебя по-идиотски и нереалистично счастливым. До сахарного скрипа на зубах. До приторно сладкого «и я тебя тоже» внутри башки, черт возьми. Было ли это нормально? Совершенно точно нет. Никогда — нет. Но тогда — все таки да. На одну чертову секунду в контексте вечности — да. А началось все это с одного невинного вопроса от Гермионы. — Знаешь, я тут думала кое о чем, — с легкой улыбкой начала говорить она, продолжая играться с пальцами его руки, — мы никогда не обсуждали подарки. Скоро Рождество, а я даже представить себе не могу, что можно подарить такому человеку, как Драко Малфой. Гермиона приподнялась на руках и перевернулась на диване. Так, чтобы теперь они лежали друг напротив друга. Драко повернулся на бок, уступая девчонке больше пространства, и притянул к себе за талию, вовлекая в короткий поцелуй. — Не неси чушь, — ответил Драко, — мне не нужны никакие подарки. — Я догадывалась, что ты ответишь именно так, — отстраняясь, улыбнулась Гермиона, — но этот ответ не принимается. Отвечай! Тебе придется что-то придумать. Малфой усмехнулся уголком губ и задумался, подхватывая локон ее длинных волос. Он легко намотал его на палец и тут же отпустил, а затем запустил руку в ее волосы, сжимая их на затылке. И сказал, глядя прямо в глаза Гермионы: — Может, тогда ты догадаешься и о том, какой подарок я хочу сейчас, Грейнджер? Он не оставил ей пространства для ответа — потому что притянул к себе за затылок и поцеловал. Не разрывая касаний, Драко подхватил Гермиону за бедра и уложил на спину, нависая сверху. Девчонку промурашило с головы до ног, когда он запустил одну руку ей под кофту, провел ладонью по горячей коже и сжал грудь. А потом притянул ее к себе еще ближе в крайне пошлом намеке, перемещая поцелуи вдоль линии скулы, к уху, и прошептал: — Все еще хочешь поговорить о подарках? — Ты всегда играешь грязно, — на выдохе ответила Гермиона, в свою очередь забираясь двумя руками ему под одежду, — на этот раз у тебя не выйдет. Она поцеловала Драко в губы, продолжая медленно сводить с ума касаниями к его прессу, пока руки наконец не настигли линии брюк. Грейнджер поддела ремень тонкими пальцами, и, признаться, Малфой был готов разорвать ее на куски, когда она его не расстегнула. Вместо этого девчонка легко сжала его член через плотную ткань брюк в еще более пошлом намеке, чем это сделал сам Малфой, и снова вернула обе руки ему под кофту. — Тебе придется ответить на мой вопрос, если ты хочешь продолжения, Драко, — на грани с садистким удовольствием от своей пакости произнесла Грейнджер прямо в его губы. Драко перехватил ее руки, и, сцепив запястья между собой, поднял их над головой Гермионы, лишая ее возможности контролировать ситуацию. Его лицо было в нескольких сантиметрах от ее, все внутри горело от желания раздеть и трахать девчонку, не останавливаясь, часа два, не меньше. И он, конечно, мог сделать так, как всегда делал раньше — просто проигнорировать ее этот личный вопрос. Проигнорировать точно также, как все предыдущие личные вопросы, которые неизбежно сближали их друг с другом, что здорово пугало Малфоя. Он мог так легко этого избежать — просто заткнуть ей рот поцелуем. Свести с ума одним единственным прикосновением — так, чтобы она напрочь забыла о всех вопросах. Так, чтобы в ее голове больше не осталось мыслей. Но в груди с каждым днем против воли росло желание открыться ей полностью. Становилось все труднее сдерживаться от того, чтобы не нырнуть в нее окончательно. Оставался один единственный этап — показать себя. Себя настоящего. Настоящего Драко Малфоя. И тогда случился именно такой день. День, в который Малфой снял все маски. Окончательно. День, в который перестал сопротивляться душевной близости. Это был день, в который ему захотелось рассказать ей о себе все. Именно поэтому Драко снова поцеловал Гермиону — но не так, как пару минут назад. Нежно. Он поцеловал ее нежно, безо всякой пошлости — и поцелуй этот на самом деле уже сказал все, просто пока они оба этого еще не знали. Он отпустил ее запястья, позволяя Гермионе обнять себя за плечи, и, снова подхватив за бедра, Драко вернул их в исходное положение — теперь они лежали, прижавшись друг к другу и целовались. Целовались так, как целуются двое влюбленных, двое натурально сошедших друг по другу с ума человека. — Спокойствие, — едва разрывая поцелуй, тихо произнес Драко, — меня могло бы порадовать спокойствие в качестве подарка. — Спокойствие? — переспросила Гермиона, — тебе разве не спокойно? Окончательно останавливаясь целоваться, Драко обхватил рукой ее щеку, легонько поглаживая большим пальцем и улыбнулся. Улыбка эта показалась Гермионе грустной. — Спокойно. Но не всегда. А я бы хотел, чтобы всегда. — Как вообще можно подарить спокойствие? — Гермиона дружелюбно закатила глаза и покачала головой, смотря на Драко с улыбкой, — звучит так, будто гораздо проще достать и подарить тебе звезду с неба. — Сейчас мне спокойно, — вдруг сказал Малфой и слегка прищурился, смотря ей в глаза, — выходит, подарить спокойствие все же можно. — Так я твое спокойствие, значит? Драко улыбнулся уголком губ, размышляя о чем-то, о чем Гермионе оставалось только догадываться. А потом сказал: — И ты же моя катастрофа. Моя. М-о-я. Внутри Гермионы зацвели цветы. Он впервые сказал про нее: «моя». А ты — моя, Драко. Моя катастрофа. Мое проклятие. И мой же подарок судьбы. Самый дорогой, самый нужный. Такой важный, за который я пока не знаю, как именно буду расплачиваться «после». И смогу ли вообще расплатиться когда-либо? Как же сильно Гермионе хотелось распороть его грудную клетку и поселиться внутри. С корнем вырвать оттуда всех других, и заполонить собой все пространство. Остаться там навсегда, черт возьми. Остаться там одной. Гермиона задумалась. Она сконцентрировалась сразу на всех чувствах, которые испытывала к Драко. И думала, может ли вообще мечтать о чем-то большем, когда лежит напротив него, а под ее рукой, которая спокойно упирается ему в грудь, размеренно бьется его сердце? Вопреки здравому смыслу сейчас ей казалось, что они созданы друг для друга. Сейчас она ни за что не поверит, если ей скажут другое. Гермиона смотрела на него, он — на нее. И, может, не будь тот день настолько хорошим, девчонка никогда не решилась бы сказать вслух то, что она скажет секундой позже. Но это определенно точно был лучший момент из всех возможных, чтобы сказать подобное. Другого у них просто напросто больше не будет. — Знаешь, даже если все это между нами временно, и, как ты говоришь, неправильно, я бы все равно всегда выбирала влюбиться в тебя, Драко. Ответные слова родились внутри так быстро, что Малфою стало по-настоящему страшно. Они не должны были влюбляться. Ни тогда, ни сейчас, никогда вообще. А теперь они лежат в обнимку, так близко, будто никогда не были друг другу врагами, и рядом с ней ему так неправильно спокойно, что это кажется самым счастливым сном. Сном, но точно не реальностью. Ответная фраза застряла у него в глотке. Демон, что жил внутри, вдруг схватил чертовы пять слов когтистой лапой и смял их между собой, словно бы ненужный клочок бумаги, отчаянно пытаясь остановить хозяина от ошибки. Но Драко вырвал их из себя с корнями. Сделал это резко, быстро, не позволяя себе подумать. И тоже сказал. Сказал это вслух: — И я в тебя тоже. Я в тебя тоже. Я тебя тоже, черт возьми. Как бы это ни было неправильно. Но разве можно услышать разум, когда сердце кричит так громко? Да. То был потрясающий день. Драко бы отдал многое, чтобы таких дней у них было больше. Ну, а теперь — баста. Хорошего, все таки, понемножку. Если бы мог, Малфой задушил бы себя прямо тогда. Если бы знал, что произойдет каких-то жалких два дня спустя.

***

| ТРЕК — Disappear, PLGRMS |

Интересно, что лучше — чувствовать слишком много всего и сразу или не чувствовать ничего? Да. Драко бы совершенно точно отдал многое, чтобы и все остальные дни были столь же прекрасными, каким был тот. Но время — дикий непредсказуемый зверь. Оно редко когда бывает на твоей стороне, если дело касается любви, а имя твое — Драко. Тем более, когда любовь эта настолько неправильная. Тем более, если ты Малфой. С такими, как Драко, вообще никогда и ничего не бывает просто. Предыдущие две недели забили последний гвоздь в крышку гроба Малфоя. Потому что теперь он чувствовал ответственность и за ее чувства тоже. Чувствовал ответственность за взаимность. Толстенный, длинный кривой гвоздь, который уже не вытащить. Даже при огромном желании. Этот гвоздь в его гробу теперь останется навсегда. Потому что теперь все было предельно ясно. Все было предельно честно. Драко влюбился в нее в ответ. Он влюбился в другую девочку. Вот так просто. Чертовы две недели любовного запоя — и ты влип по полной. Окончательно. Между ними была такая сладкая, тягучая, приятная иллюзия нормальности. Они были влюблены. Они были созданы друг для друга. Они — это правильно. Так было, если не открывать глаза. Так было, если не разрывать поцелуев. Так было, если не вылезать из объятий. Так было, если большую часть времени проводить вдвоем без одежды. Так было, если не трезветь от любви. Так было до тех пор, пока кто-то из них по неосторожности не выныривал в устрашающую реальность, которую едва ли можно было назвать сладкой и приятной иллюзией. Реальность эта пугала похлеще самых ужасных кошмаров. Похлеще самых страшных фильмов ужасов. Да и на что им теперь кино? У них тут, вообще-то, происходила своя, ахуительно чистокровная любовная драма. Драма, пережив которую вообще черт его знает, как жить дальше. Время — дикий непредсказуемый зверь. Оно никогда не предупреждает, в какой момент нападет. И всегда делает это так, что у тебя не остается шансов предугадать крушение всего хорошего хотя бы чуть-чуть заранее. Никогда не знаешь, сколько будет длиться твоя передышка от окружающего кошмара. В контексте вечности эти двое были счастливы лишь секунду. Одну единственную секунду, когда оба не думали ни о чем, кроме друг друга. Когда Драко почти не думал о Пенси, а Гермиона — о будущем. Чертовы две недели беззаботного счастья — вот и все, что у них было. Небольшая подарочная передышка, когда временной зверь притаился, будто бы выжидая, что совсем скоро сможет напасть снова. Вот такой теперь была их жизнь. Гребанный парк аттракционов. В конце концов, бошки и впрямь нормально так посносило обоим. Разве ж тут был шанс оставаться нормальным? Гермиона вообще не понимала, как может быть настолько хорошо. Она будто все время была немножечко пьяной или под кайфом. Знакомые ощущения, которые снова удалось испытать несмотря на то, что в действительности она оставалась трезвой. Почти всегда. Малфой же — старался просто больше не анализировать. Да, было хорошо, несмотря на то, что в действительности бывало плохо. Почти всегда. Он встречался с девчонкой, к которой ушел от бывшей первой любви. И старательно пытался стереть ее из себя всеми возможными способами, игнорируя единственный верный. Драко уже давно запутался, что там правильно, а что нет, но точно уяснил, что любовь — тоже своего рода война. А на войне, как известно, все средства хороши. Да, он пиздецки скучал. Не забывал о ней ни на секунду, кажется. О нем — тоже. И о том, что они сделали друг с другом, конечно. Как забыть? Но если старательно игнорировать эту дыру в груди — может, она наконец зарастет? Зачахнет, как некогда красивый цветок, на который теперь всем стало наплевать. Его перестали поливать и он просто сдох. Засох в этой своей сухой земле, ну и все. Это ведь можно было применить к гребанной жизни? Время шло, впрочем. Гермиона влюблялась все сильнее и сильнее, будто бы по секундам. Малфой, как был уверен — отлично держался, чтобы не полюбить. Оба, по сути, оттягивали неизбежное. Просто оба еще не осознавали этого в полной мере. Но сегодня кое-что произойдет. Мыльный пузырь со сладкой реальностью наконец лопнет. И зверь нападет снова. Но это случится немножечко позже — буквально пару часов спустя. А пока еще было можно побыть в этой ужасно-прекрасной любовной агонии. Там, где сладкая иллюзия о том, что у них есть чертов шанс на хэппи энд, все еще греет душу девчонки. Там, где Драко думает, что, быть может, теперь ему станет легче? Там, где эти двое по-настоящему ошибались, просто еще не подозревали об этом. Так, все прошедшие дни Малфой и Грейнджер только и делали, что не отлипали друг от друга. Они бесконечно разговаривали, спорили, целовались, трахались, а затем снова разговаривали, снова спорили и снова трахались. Больше было ни до чего. Одним словом — влюбились. Они влюбились друг в друга. Оба. Пусть Малфой и был уверен, что это может произойти только через его труп. Гермиона светилась изнутри и снаружи, и, как бы она ни пыталась не подавать виду, насколько сильно на самом деле счастлива — у нее это совершенно не получалось. Все вокруг видели, что с ней происходит. Все вокруг знали, из-за кого. Их бешено тянуло друг к другу, словно бы она юг, а он — север, и они оба магниты. Противостоять этому было практически невозможно, да и больше совершенно не имело смысла. Уж если и вариться в гребанном адском котле, то хотя бы не в одиночку. Малфою хотелось быть рядом с ней постоянно, и нагло сжирать все внимание девчонки, не делясь ни с кем. Только бы она была так близко всегда. Только бы вся она принадлежала лишь ему. Это было одновременно худшее и лучшее чувство, которое Драко приходилось проживать когда-то. Лучшее — потому что в таких эмоциях можно пропасть с головой. В таких эмоциях самое то захлебнуться и даже забыть на какое-то время, какой он — чертов реальный мир. Серый, грустный, безумно жестокий. Мир, в котором на плечах Драко лежит бесконечное количество ответственности, ошибок и их последствий. Боли и тоски. Было так приятно не чувствовать все это хотя бы временно. А худшим это чувство было потому, что у этих эмоций всегда был срок. Потому что время — оно, все таки, дикий дверь. Оно набрасывалось на него с открытой пастью в самый непредсказуемый момент. Сгребало Драко в охапку, раздирало когтями грудную клетку и наматывало на огромную, мохнатую лапу тягучие воспоминания, словно длинные кишки. Воспоминания эти были про Пенси. И чудовище это тыкало этими воспоминаниями в самое его сердце. Помнишь такую, Малфой? Вот, держи. Ваш первый поцелуй. Бабочки в животе, когда ты осознал, что она твоя. Ваш первый неумелый секс. Вы оба друг у друга первые и единственные на много лет вперед. Вот ее первое «люблю». Твое первое «и я тебя тоже». Твои дрожащие кулаки, когда ты впервые понял, что можешь ее потерять. Ваше первое совместное Рождество. То самое, когда вы были еще совсем детьми. Ваше последнее Рождество — то самое, когда ты пообещал себе сделать ей предложение через год. Вот ваши бесконечные совместные вечера в Мэноре — чертова пицца, которую она так любила, чертовы сериалы, которые любила тоже. Ну, а ты был готов на все, лишь бы она смеялась. Даже на пиццу. И даже на сериалы. Даже, упаси дьявол, комедийные. Вот ее привычка засыпать, обязательно обнимая тебя со спины. Вот ее попытки уговорить тебя купить парные худи, потому что это прикольно. Вот тебе день, когда ты на это наконец согласился — Пенси светилась, как маленький огонек просто потому, что теперь у вас есть три одинаковые черные кофты с капюшоном. Ты, она и Блейз — трое из ларца, одинаковы с лица. Вот тебе и эта кофта, кстати. Вспомни ее. Именно в ней ты был, когда развязал гребанный бантик на блузке Грейнджер тогда, в Мэноре. Не забывай и ее бесконечный восторг от того, что у неба просто есть свойство быть не только черным или голубым. Вспомни, как светились эти глаза, когда оно становилось похоже на чертов фруктовый торт с разными слоями начинки. Вспомни и то, какими раньше эти глаза были красивыми — яркими, светлыми и блестящими. До тех пор, пока ты ее не сломал. Вот они — все эти воспоминания. Все эти гребанные восемь лет. Держи, смотри, чертов ты ублюдок. И Драко смотрел. Как самый страшный на свете фильм ужасов. Собственное сознание трахало его в самое сердце, не позволяя отвлечься. Не позволяя отвернуть голову. Он смотрел и смотрел. Смотрел смотрел смотрел смотрел. А после — видел ее в каждом прохожем, чувствовал ее в каждом похожем запахе, и сходил с ума даже кожей, когда случайно видел ее в школе. Ебаное время никогда не спрашивало ебаного разрешения, в какой именно момент подкинуть эту подлянку. В какой именно момент он вдруг вспомнит все? В какой именно момент все воспоминания разом обрушатся на голову, как чертова ледяная лавина? Может, когда он случайно увидит в школе Пенси или Блейза? Или, может, в момент, когда будет читать абсолютно рандомную книгу, в которой, блять, ни слова не будет сказано о любви? Или, быть может, тогда, когда будет спать с другой, в очередной раз пытаясь отвлечься от всего этого кошмара? Боль режет резко и глубоко. Воспоминания — тоже. Потому что воспоминания — гребанный соучастник всех преступлений любви. Воспоминания всегда выполняют всю самую грязную работу. Они режут резко, больно и бесцеремонно. Никогда не спрашивают разрешения. Никогда не позволяют даже сделать вдох и набрать в лёгкие побольше воздуха, чтобы хватило сил справиться с очередным ранением. Все это безумие всегда происходит на живую. Без исключений. Случалось, Малфою приходилось сглатывать тугой комок невысказанных эмоций и ощущение отвращения к тому факту, что под ним другая. Д-р-у-г-а-я девочка. Не Пенси. Это было особенно паршиво, признаться. В такие моменты Драко иногда жалел, что его тело никогда не встает на его же сторону. Всегда приходится закончить начатое. Как иначе? Потом приходится делать вид, что все в порядке. Спокойно прощаться, улыбаясь. А потом стоять под горячим душем по несколько часов подряд, будто обычная горячая вода способна растворить чужие касания с его тела. Грейнджер здесь была совершенно не при чем. В ней все было ладненько. Все было нормально. Хорошо, даже. Просто не очень правильно. Точно не для него. Тогда Драко терялся, потому что чувство мерзости и неправильности к тому, что он учинил, парализовывало, делая все остальное вокруг ахуенно неважным. Даже тот факт, что она, черт возьми, голая. Даже тот факт, что он, черт возьми, хочет ее. Всегда хотел. Просто…время — дикий неотесанный зверь. Нормальным людям его не понять. Да и ненормальным — тоже. Лавину воспоминаний и чувств никогда было не остановить — и всегда приходилось просто тонуть. Трахаться и тонуть. Читать книгу и тонуть. Видеть Блейза и тонуть. Замечать Пенси где-то вдалеке коридора и снова, блять, тонуть. Тонуть тонуть тонуть. Без чертовой возможности умереть. Все это было ненормально. Ужасно, ужасно больно. Это и впрямь пугало похлеще любой другой реальности — вот это вот осознание, насколько глубоко Пенси живет внутри на самом деле. Это были плохие, просто ужасные дни. Дни, в которые Драко выдергивало из сладенькой иллюзии, что то, что теперь он с другой — это правильно. Это нормально. В такие дни становилось до ужаса ясно, что нихера это не было правильно, черт возьми. И уж точно не было нормально. Как же ему было жаль. Как же чертовски было жаль, что таких дней у них было больше.

***

| ТРЕК — before us, Thomas Reid |

Конец ноября. Наши дни.

Вечер проклятой субботы.

— Так и будешь таскаться за мной повсюду? — скорее дружелюбно, чем злобно хмыкнула Паркинсон, едва смотря на Поттера, который какого-то черта увязался за ней, чтобы «погулять». Они, вернее, она, прогуливалась возле школы, потому что ждала закат. Пенси любила закаты. Просто обожала. И, по ее немалому опыту охотника за оранжевыми красками в небе, сегодняшний вечер как раз должен был подарить ей именно такой — красивейший, яркий, необыкновенный закат, которым она собиралась перебить впечатления от того самого. На Астрономической башне. Она больше не выдерживала чувствовать так сильно. И так много. — Я же обещал по-плохому. Планирую доставать тебя своим обществом, пока не сдашься, — Гарри сравнял свой шаг с Пенси и посмотрел на нее вопросительно. Он выглядел так, будто замышлял сказать какую-то ужасную глупость. И глупость эта была настолько ужасна, что он не сдержался и улыбнулся собственным мыслям еще того, как сказал это вслух: — Пойдешь со мной на бал? Это прозвучало до такой степени абсурдно, что Пенси не смогла сразу подобрать слов, чтобы ответить достаточно злостно. И достаточно колюче. А потому она просто встала, как вкопанная, посмотрела на Гарри и не веря своим собственным ушам заулыбалась в ответ. Что за абсурд? — Ты сумасшедший? — все, что смогла сказать Пенси этому стоящему напротив нее психу. — А ты разве не поняла до сих пор? — спросил Гарри так, будто она никак не может запомнить, сколько будет два плюс два, — я сумасшедший. — Скорее ад замерзнет, чем я пойду с тобой на бал, Поттер, — куда более дружелюбно, чем должна была, ответила Пенси. С тех самых пор, как Поттер бесцеремонно пригвоздил розу к столу перед ее лицом тогда, в библиотеке, и заявил, что добьется от нее того, что ему нужно, любыми путями — он именно этого и добивался. Попытки эти были скорее забавными, нежели раздражающими — потому что, как ни крути, Пенси чувствовала себя ужасно одинокой. Единственный человек, с которым она теперь могла говорить дольше пяти минут и не чувствовать раздражения из-за того, что прекрасно понимала, что за чертов сплетник стоит перед ней и выпытывает хоть что-то, чтобы продолжать и дальше разносить новую информацию по всей школе, принося новые сплетни прямо на блюдечке, как голодной своре чертей, был Тео. Они стали кем-то вроде приятелей, но и с ним Паркинсон не могла чувствовать себя открыто — за спиной Нотта будто бы всегда стоял Блейз. За Блейзом — Драко. Все это было слишком больно и слишком сложно. Она только начала привыкать к тому, что происходящее действительно было правдой, а делать себе еще больнее, пересекаясь с общими приятелями или проводя время в одних и тех же местах — явно не способствовало выздоровлению. Поэтому даже от Тео Пенси была вынуждена держаться подальше. Так, все из этой троицы будто бы негласно договорились друг с другом, кто где проводит время, чтобы не пересекаться. Когда находила в себе силы встать с постели, Пенси чаще всего пряталась в библиотеке — это стало ее местом, где она могла с меньшей долей вероятности встретить Драко, Блейза, или, чего хуже — Грейнджер. Последней теперь вообще было не до уроков. Ну, разве что до уроков о том, как бы подольше усидеть на члене ее бывшей любви. В библиотеке о таком не прочитаешь, как ни крути. Во всяком случае, в библиотеке Хогвартса. Блейз, как могла догадываться Пенси, скорее всего тусовался в крыле Гриффиндора с Уизли. Он бы не побрезговал сидеть на Гриффиндорском диване с Гриффиндорской девкой. Это совершенно точно было в стиле Забини. Он ведь потрясающе быстро нашел себе новых друзей. И потрясающе быстро нашел себе ту, с кем будет проводить время, несмотря на то, что кричал о какой-то невероятной любви к Пенс. Малфой, очевидно, ошивался там же, где и Грейнджер. Пенси изо всех сил старалась не думать и не раскручивать эти красочные фантазии в собственной голове, словно волчок. Но получалось это весьма паршиво. Всякий раз, когда в ее поле зрения попадал Драко, или, чего хуже — эти двое вместе, Пенси хотелось взвыть от боли. Тогда она запиралась где-то и плакала. И всегда держала при себе сильные успокоительные зелья на случай, если обстоятельства сложатся не в ее пользу. Она не могла перестать думать о том, почему он так поступил. Не могла перестать думать о том, что ему хорошо с ней. С другой. Лучше, чем было с Пенси. Это было худшее предательство из всех возможных. Куда хуже того, когда Малфой решил умереть, истекая кровью на полу в Мэноре. Да. Пенси совершенно точно было бы куда проще пережить его смерть, чем то, что он влюбился в другую. Все таки, хорошо, что им приходилось пересекаться редко. Так редко, будто они учатся в разных школах. Это, наверно, даже было ей на руку. Наверно, куда проще забыть кого-то, если видишь его как можно реже. Так, Поттер быстро смекнул, где всегда можно достать Паркинсон — ну, он и доставал. С того самого дня он стал приходить в библиотеку практически каждый день. Иногда один, иногда с Роном, который не испытывал к Пенси никакой неприязни, в самом то деле, но всегда неодобрительно посматривал в ее сторону, стоило Гарри заговорить с ней. По первости диалоги их не были даже диалогами. Гарри приставал к Пенс, она говорила ему: «отвали», собирала вещи и уходила. Со временем это стало забавлять Гарри, так что он даже придумал свою собственную градацию настроения Паркинсон, не стесняясь вслух комментировать степени ее раздражения от его близости. Он знал, что наивысшей точкой кипения будет начать спорить с ней про Коросту. И делал так каждый раз! — Верни крысу обратно! — требовал Поттер. — О какой крысе идет речь? Я видела только кролика, — с сарказмом отвечала Пенси. Так все начиналось. А заканчивалось примерно следующим: — Отвали от меня, чертов ты псих! — и вот Паркинсон агрессивно скидывает все свои вещи со стола в сумку, вылетая из библиотеки. — Встретимся завтра! — кричит Гарри, явно удовлетворенный тем, что добился пика ее раздражения. Дальше — немая сцена. Два варианта пути — Рон либо очень громко закатывает глаза, как бы вопрошая про себя: «нахер ты к ней пристал?», либо же, если Рона нет рядом, Гарри усмехается сам себе. И спрашивает: «так ли важна крыса?». Ответ, конечно — нет. Крыса уже не особо то и важна, кажется. Во всяком случае, не настолько сильно, как эти ее очень красивого зеленого оттенка глаза. Со временем Гарри понимает, что уже не с таким внутренним надрывом реагирует на Гермиону. Паркинсон же — напротив, начинает волновать его все сильнее и сильнее. Чертова сука жизнь. Почему просто нельзя сделать все правильно? Почему все и всегда нужно довести до гребанного абсурда?

***

Грейнджер что-то активно рассказывала Драко. И еще секунду назад он слышал все, что она говорит — но только не теперь. Теперь Малфой готов был поклясться чем угодно, что из его тела будто бы вырвали все органы, отвечающие за слух. Он слышал только тишину. И ощущал биение собственного сердца где-то в глотке. Он превратился во все чувства сразу. При всем желании, черт возьми, было не разобрать, что это нахер такое. Когда он увидел ее с ним. Что это было за чувство? И как оно называется? С каждой минутой в небе разгорался закат. Такой красивый, какой Драко видел всего раз в жизни, кажется. Тогда, на Астрономической башне. Малфой собственноручно подписал себе приговор в момент, когда сам потащил Грейнджер на улицу. Черт возьми, он ни за что не подумал бы, что сможет увидеть вот это. Она и он. Паркинсон и Поттер. Это что еще за пиздец? Легкие будто бы заполнились кусочками льда, когда Драко увидел их издалека. Поттер стоял рядом с ней, так близко, что Малфою захотелось начистить ему шрамированную рожу — чтобы больше не смел дышать с Пенси одним воздухом. Тем более, блять, на такой ахуительно не положенной ему дистанции. Он едва не сорвался с места, но приказал себе стоять и делаться нормальным человеком. Человеком, у которого ничего не случилось. Человеком, который все еще не любит бывшую. Человеком, сердце которого не треснуло напополам, когда он увидел ее с другим. Человеком, который в эту же самую секунду не продал бы весь мир, только бы Пенси стояла настолько близко к нему. К нему, а не к Поттеру. Все это было пиздец, как неправильно. Вот на него снова обрушивается лавина воспоминаний, вытесняя все остальное. Вытесняя и то прекрасное, что у него было с Грейнджер, и то ужасное, что было с Пенси. Этот чертов соучастник любви тот еще наглый ублюдок. Гребанный вор и псих, который намеренно забывает напомнить тебе о плохом. И ты, блять, разбиваешься об асфальт этих счастливых воспоминаний, совершенно не помня плохих. Ты забываешь, почему все, черт возьми, пришло к расставанию. Забываешь о всех сложностях, сквозь которые было просто нельзя двигаться дальше вместе. Ты помнишь только хорошее. А потому чувствуешь себя моральным уродом. Винишь за то, что так глупо все проебал. Воспоминания и любовь — две мрази, что работают сообща. Одна крепко сжимает сердце, как только ты видишь ее. Второй — обрушивает на тебя грёбанные воспоминания о том, как вы, блять, были счастливы вместе. И ты находишь себя посреди школьного двора, совершенно потерянного, с огромнейшим комом в горле и болью в сердце. Внутри тебя уже живут двое. И прямо сейчас ты делаешь очень больно той, которая видит этот твой взгляд. Секунда. Всего секунда, которой для нее было более, чем достаточно. Закат становился все ярче, лед в его легких — все холоднее. Эмоции застилали разум, и Малфой вдруг почувствовал такой степени огромное отвращение к самому себе за все это, что поймал себя на мысли, что глазами ищет какую-то черную дыру, в которую можно было бы провалиться. Сбежать, как трус. Только больше не чувствовать слишком сильно. Был ли шанс вообще разобраться в этих ебаных чувствах? Драко был с Грейнджер. И с ней было хо-ро-шо. Так хорошо, что это всякий раз заставляло его размышлять по ночам, что все это он нихера не заслужил. Он не заслужил ее. Он был ее проклятием. А она его светом. Но почему тогда, черт возьми, все это обнулялось по степени важности каждый раз, стоит ему лишь взглянуть на Паркинсон? Сколько ни избегай ее взгляда — рано или поздно они сталкиваются, потому что, блять, учатся в одной школе. И каждая такая встреча обнуляет все. Ему приходится заново привыкать к Гермионе. К ее неправильности. К длине ее волос. К цвету ее глаз. К тому, что она даже целует его по-другому. Не так, как она. Она все, блять, делает не так. Малфой ненавидел себя. По-настоящему ненавидел это отвратительное чудовище, которое все вокруг называли «Драко». В такие моменты особенно сильно. Гермиона не была глупой. Влюбленные — все таки, не слепые. Во всяком случае, не буквально. Она так сильно влипла в эти его прозрачно-серые, что изо всех сил охраняла этот их хрупкий замок, построенный из песка. Старалась не думать, когда он смотрит на другую вот так. Они были вместе очень долго. Такое нельзя забыть так быстро. Но, все таки, забыть можно? Ведь в конце концов именно Гермиону он берет за руку. Именно Гермиону целует так, что все вокруг сразу пропадает к чертям. Не Пенси. Гермиону. Это что-то, да значило. Как ни крути. Они оба это знали. Просто все это было ужасно больно. Время сейчас было не на ее стороне. Она поймала его взгляд — не смотря на то, что тот был безумно беглым. Когда ты так сильно влюблен, ничего нельзя не заметить. Ты видишь все. Чувствуешь даже, когда нарушается ритм биения сердца. Каждая деталь, каждая мелочь. Ты все это видишь, даже если видеть того не хочешь. Гермиона задержалась на его лице, и он смотрел на нее в ответ. В глазах теперь ничего не читалось. Но секундой ранее она уже прочитала все. А потому сказала: — Знаешь, мне уже пора идти. Хочу немного позаниматься. Драко опешил от такого ее заявления и не сразу сообразил, что именно она имеет ввиду. Он был потерян — и сейчас это единственное, что было ясно наверняка. Гермиона изо всех своих внутренних сил верила в них, верила в него. Верила в то, что когда-то он сможет справиться с этим, взять ее за руку без груза прошлого в груди, и больше не думать ни о ком, кроме Гермионы. Она не знала, суждено ли этому сбыться, но готова была даже поверить в бога, если это поможет. Потому что любовь — словно бы какой-то агрессивный вид рака, который не вырезают. Его лечит только время. И то, если повезет. Нельзя искусственно заставить кого-то себя любить. Нельзя заставить кого-то не думать о ком-то, пусть даже ты возьмешь его за руку и утащишь в школу, а потом вы от всей души трахнетесь — так, что на утро будет стыдно смотреть друг другу в глаза. Все это не сработает, как ни крути. Смирение приходит не сразу. Это нежное чувство, пусть и немного безысходное — но ощущается оно так, будто кто-то заботливо укрывает тебя одеялом, забирая боль, забирая беды. Ты укутываешься в это самое одеяло, и чувствуешь облегчение. Он любит другую. Он ее еще не забыл. Это просто так. И я ничего не могу изменить. И вдруг становится очень легко. Потому что, несмотря на боль — со смирения начинается путь к себе. И сегодня начнется ее путь к себе, пусть и поймет она это немного позже. — Что? — не понял Драко, отбиваясь от назойливых встречных мыслей, — чем ты собралась заниматься? — Зелья, — соврала Гермиона. Голос ее звучал куда более буднично и спокойно, чем должен был, — я немного отстаю по курсу зелий. К тому же, здесь становится довольно прохладно. Он чуть было не ляпнул что-то вроде: «ты что, не хочешь дождаться пика красоты гребанного заката?». Хорошо, что удержался и не сделал этого. Потому что чертов закат Грейнджер был до фонаря. Разные. Они были настолько разные. Любил он ту, которая сходила с ума по оранжевым краскам в небе. Нравилась ему та, которой плевать было на закат. — Ладно, — коротко ответил Драко. И голос его звучал серьезнее, чем он сам того хотел. — Я тебя провожу. Он уже занес ногу, чтобы сделать шаг, но Гермиона положила руку ему на грудь в мягком касании, останавливая. — Не нужно, — коротко сказала она голосом, который не позволяет спорить, — мне нужно побыть одной. Ладно? И тогда он все понял. Она ушла, грустно улыбнувшись, а он остался стоять, не зная, куда идти. Вдалеке стояли она и он — Паркинсон и Поттер. Небо было окрашено в ярко оранжевые краски с прослойками розового и фиолетового — как гребанный фруктовый торт. Такой яркий, будто его испекли для трехлетнего глупого ребенка, который просто еще не знает, что жизнь — один сплошной червивый гнилой пирог, блять. Пенси смотрела на закат, как завороженная. Поттер смотрел на Пенси. Малфой был уверен на ебаную тысячу процентов, что на лице его застыла самая ублюдская улыбка в мире. И также был уверен, что ее сердечко сейчас колотится сильнее обычного — потому что чертов закат был ахуенен. Прекрасен. Куда лучше и ярче, чем тогда. На Астрономической башне. Кто знает. Кто его знает. Быть может, с этого заката начнется и его путь к единственному верному выходу из этого чертового лабиринта чувств? Этого пока не знаем даже мы с вами.

***

— Красиво, — сказал Поттер, смотря на Пенси. — Нереально красиво, — сказала Пенси, смотря на небо. — Но, все же, не настолько, как я в классическом костюме, — Гарри усмехнулся, продолжая смотреть на девочку, — и, я уверен, даже близко не так красиво, как ты в вечернем платье. — Даже не думай, — Пенси покачала головой, но все равно не смогла сдержать приглушенной улыбки, — забудь об этом, Поттер. — Почему нет? Ты ведь свободна. — Просто нет. И все. — Это не ответ, — Гарри покачал головой и скрестил руки у себя на груди, — во всяком случае, он меня не устраивает. Либо внятно объясни, почему не хочешь, либо я не приму твоего отказа. — Ты хоть представляешь, какой будет скандал, если мы придем на бал вместе? — Боишься, что может случиться драка? — Нет. — В чем тогда дело? Малфой пойдет с Гермионой. Ты же знаешь, — Гарри прищурился и наклонил голову, как бы невербально подтверждая очевидный факт, — если дело во мне, так и скажи. Без «просто нет». Скажи прямо, как есть. — Ты слышал что нибудь о личных границах? За последнее время ты нарушил примерно сотню моих, Поттер. И продолжаешь давить на меня сейчас, заставляя пойти с тобой на бал, — защищаясь, ответила Пенси, намеренно игнорируя сказанное им про Драко. — Хах, — Гарри усмехнулся и посмотрел на девочку с искренним удивлением, — приятно быть удостоенным чести человека, который в силах нарушить твои границы, Паркинсон. Это, конечно, сладкая ложь, но мы оба знаем, что мне это не под силу. И если бы ты не хотела, ты бы даже со мной не заговорила. Ни тогда, в библиотеке, ни тем более сейчас. Выслушав Гарри, Пенси грустно вздохнула и отвела взгляд в темнеющее небо, обнимая себя за плечи. По его личным ощущениям, она молчала почти неделю, прежде чем снова заговорила. — Дело не в тебе. Я просто не хочу его провоцировать. Вот и все. — А может, стоит. Хотя бы разок. Пенси снова посмотрела на него так, будто Гарри действительно был сумасшедшим. Он хитро улыбнулся и убрал руки в карманы брюк, пару тройку секунд изучая землю у себя под ногами. А потом поднял голову и совершенно серьезно сказал: — Малфой сверлит нас взглядом через весь двор. Уже минуты две примерно. Глаза Пенси тут же распахнулись так широко, как только могли, а все тело будто бы инстинктивно потянулось за Драко через весь двор. Это был неосознанный импульс — посмотреть на него. Хотя бы на расстоянии. Хотя бы одним глазком. Пенси едва дернулась, собираясь обернуться, на что Гарри остановил ее движением руки, еле касаясь хрупкого предплечья девочки. Так осторожно, будто она была сделана из песка. Ну, а Паркинсон ещё утверждала, что он не соблюдает ее границы. Не соблюдай Гарри ее границы на самом деле — они бы уже целовались. Без разрешения. — Что ты делаешь, — настороженно и тихо сказала Пенси, наблюдая, как Гарри делает два шага вперед, становясь так близко, как она подпускала к себе только двух людей. Раньше. — Подыграешь? Видит дьявол, Пенси хотела сказать: «что?». Дьявол видит и то, что она этого искренне не хотела — делать вот так. Поддаваться манипуляциям. Но какого-то черта опомнилась лишь тогда, когда уже почувствовала шевеление его губ на своих собственных. Ну, а что ещё тут оставалось делать? Она и подыграла, получается. Хоть этого и не хотела. Ну, или хотела, но неосознанно. Может, только совсем немного. Во имя мести. Во имя любви. Прошло не больше пары секунд, прежде чем все шестеренки в голове Пенси снова встали на свое место и начали крутиться так, как надо. Девочка оттолкнула Поттера от себя так решительно, будто он был прокаженным. Но этого Драко уже не видел. Жизнь — странная штука, все же. Пенси даже представить себе не могла, что когда-то окажется в обстоятельствах, где ее поцелует Поттер. И сделает это назло Драко. Заклятый враг Малфоя. Человек, которого их всю чертову жизнь учили презирать и ненавидеть. Дружок Грейнджер. Интересно, насколько же низко должен пасть человек, чтобы у него наконец вышло оттолкнуться от дна? Паркинсон была в шоке. Малфой исчез, будто его и не было вовсе. Может, им обоим все это лишь показалось? Но, конечно, нет. Им не показалось — просто увидев, как они целуются, Малфой сорвался с места так быстро, чтобы не успеть позволить злости заполнить себя с головой. Чтобы не вернуться и не убить их обоих, блять. Вот так просто. Ему — можно. Ей — нельзя. Это было именно то, о чем говорил Блейз. Тогда, в кабинете, когда уколол его неприятной правдой про границы «можно» или «нельзя», которые задевают личное счастье Драко. Малфою нужно было сделать выбор. Он должен был кого-то из них отпустить. Сегодня была суббота. Ужасная суббота, в которую он наконец понял, что творит. Суббота, в которую Драко понял и то, о чем говорил Блейз. Понял на самом деле. Поттер поцеловал ее. Действительно поцеловал. Прямо у него на глазах. И единственное, о чем Драко думал в этот момент — Я убью его. Я убью их обоих, блять. Закопаю на заднем дворе школы не моргнув и глазом. В его голове не было ни мысли о том, счастлива ли она. Ни мысли о том, что это на самом деле может быть ее выбор. Пенси была совершенно свободна, и имела право целовать, кого ей захочется. Она имела и право на то, чтобы спать, с кем захочется. Ровно с того момента, когда Драко расстался с ней потому, что поцеловал другую. Их отношения были закончены в тот самый день. И в тот же день Блейз говорил ему не наделать глупостей. Больше не допускать ошибок, если он действительно любит Пенси. Но двумя неделями позже Малфой окончательно похоронил возможность быть с ней. Тогда, когда развязывал бантики на блузке другой девчонки. У него на самом деле всегда был выбор — и он выбрал себя. Он выбрал другую. Он задушил их любовь голыми руками. Абсолютно маггловским способом. И где же теперь, черт возьми, проходят чертовы границы твоего «можно», Малфой? И как тебе с этим?

***

— Что это черт возьми было?! — Пенси нахмурилась и уставилась на Гарри своими темно-зелеными от злости глазами, которые даже смогли бы его напугать, если бы он не помнил ее улыбку. — Пусть побесится, — ответил Поттер так легко, что у Пенси просто не хватало слов описать эту наглость. — Господи, — простонала она, смотря в потемневшее небо, а затем снова вернула взгляд Гарри, — не смей больше подходить ко мне, Поттер. Я серьезно. — Мы оба знаем, что Малфой это заслужил. Ты даже не представляешь, что все это время происходило за твоей спиной, Пенси. Он не заслуживает и капли твоей любви. И уж точно не заслуживает того, чтобы ты беспокоилась, не пошатнулось ли его хрупкое душевное равновесие из-за того, что он увидел тебя с кем-то ещё! — Плевать я хотела, что он делал за моей спиной. Хочешь разборок с Малфоем? Так делай это по-мужски, черт возьми, а не как девчонка! — грубо и с раздражением ответила Пенси, после чего пихнула Гарри плечом и пошла в школу так быстро, как только могла. Она держала путь в душевую. Ей было просто необходимо смыть с себя этот чертов вечер. И, быть может, немного поплакать. Совсем чуть-чуть. Что-то внутри неприятно кольнуло Гарри после ее слов. Это было эго. Делай это по-мужски, а не как девчонка. А не как дев-чон-ка. Что ж. Ладно. Совсем скоро в Хогвартсе снова случится драка. Сегодняшним вечером будут плакать две девочки. Обе — по одной и той же причине, впрочем. Обе — из-за него. Обе — из-за друг друга. Только вот одна — в компании одиночества. А другая — в его объятиях. Обе — ненавидят. Обе — любят. И обе никогда не смогут быть с ним. Вот такая жизнь. Их, в самом деле, всегда двое. Чувств этих. Просто одно видимое, а другое нет. Ненависть и любовь. Любовь и ненависть. Кто кого, Драко? Кто же кого?

***

Малфой вломился в гостиную так злобно, что все сидящие внутри опешили от вихрем пронесшейся мимо фигуры. Все случилось так быстро, словно им всем это показалось — и Крэббу, и Гойлу, и Дафне, и Астории. И даже Тео и Блейзу. Как будто Малфой не влетел в эту чертову гостиную меньше секунды назад. Последние переглянулись в немом вопросе. Что-то в духе: «интересно, с чего он так?». Во всяком случае, так было в голове у Нотта. Блейз почти правильно догадался о причине таких эмоций, но даже не собирался крепко вникать в случившееся — это больше не его дело. Не его зона ответственности. Это больше не его друг. И, скорее всего, все было бы очень просто, если бы не Нотт, у которого напрочь отсутствовали тормоза. В ту субботу он задумал кое-что кровожадное. И пакостное. Он планировал запереть льва с тигром в одной чертовой клетке. И наблюдать, кто кого сожрет первым. Кто кого, Блейз?

***

| 💔 ТРЕК — the world retreats David O’Dowda 💔 поставьте ее на повтор до конца главы |

Они столкнулись в момент, когда Малфой шел за Гермионой, а Пенси — в дальнюю душевую, которая не пользовалась спросом среди других девочек. Ну знаете, тех, кому не нужно было тайно рыдать в одиночестве по ночам из-за в прах расколотого в груди сердца. Драко не мог не заметить, конечно. Хватило одного ее такого взгляда, пары ее таких беспокойных вдохов-и-выдохов, чтобы он не смог не пойти за ней. Этим вечером он просто не смог не выбрать ее. Не имел на это никакого права. — Уходи! — едва не срываясь на плач, произнесла Пенси, резко обернувшись на Драко у входа в душевую, — пожалуйста, уходи, Малфой. Оставь меня в покое! Драко и не думал слушать ее сейчас. Он увлек девочку вглубь помещения собственным телом, пользуясь явным преимуществом в физической силе. Драко не касался ее нигде, кроме грудной клетки, когда они заходили сюда. Но он тут же попятился назад, будто совершил что-то ужасное и запретное тем, что просто коснулся ее через одежду. — Что с тобой? — спросил Малфой и нахмурился, склонив голову в бок. Мысленно он провел рукой по ее волосам, а затем мягко погладил большим пальцем по подбородку — так, как раньше. Только теперь не на самом деле. Пенси, впрочем, ничего ему не ответила. Да, это было паршиво— делать так, как они сделали сейчас. Но разве можно было поступить иначе? Будто бы у этих двоих вообще был хоть какой-то выбор. Конечно, иначе и быть не могло. Потому что с Пенси правильно было все. И даже это.

***

— Где тебя носило? — спросил Рон, когда Поттер объявился в гостиной Гриффиндора. Он выглядел странно, как какой-то…другой Гарри. Гарри, который будто почти покорил чертов Эверест, но за пару метров потерял баллончик с гребанным кислородом. — У меня есть две новости, — бесцветно ответил Поттер, — одна плохая, другая максимально паршивая. Какую хочешь узнать первой? Рон тяжело вздохнул. Рыжий уже ничему больше не удивлялся. Его жизнь была самой спокойной из всего этого гребанного зверинца, а происходящие в их жизнях события были на такой максимум выкручены до абсурда, что удивлению просто не осталось места. Рон осмотрел одними глазами всех тех, кто находился в гостиной вокруг них с Гарри и кивнул в сторону мужской спальни, явно приглашая друга на более личный разговор. Невилл, сидящий рядом, обиженно усмехнулся и громко сказал: — Ну, конечно, валите! Куда уж нам узнавать обо всех секретах. Это было сказано абсолютно беззлобно, но Рон все равно закатил глаза и быстро прошел в спальню. Уизли запер дверь, и, перед тем как заговорить, осмотрелся. В спальне они были одни. — Ну? — Я поцеловал Паркинсон, — бесцеремонно выпалил Гарри. Брови Рона поползли на лоб, пока не скрылись где-то за линией роста волос. Он смог сказать только ошарашенное: — Что, блять? — Это была плохая новость, — продолжал Гарри, — а максимально паршивая та, что нас видел Малфой. Возможно, он захочет меня убить. Рон пребывал в шоке. Нет. Рон пребывал в ахуе. Он обессиленно развел руками и шарил глазами по всем поверхностям сразу, совершенно не понимая, как ему, черт возьми, на все это реагировать. Учитывая тот факт, что перед ним стоял его лучший друг, в которого влюблена (или была влюблена? попробуй разберись в их, блять, чувствах) его сестра. И он заявляет ему вот так просто, что засосался с бывшей девушкой своего главного врага. — Ты ебнулся? — совершенно серьезно спросил Рон и даже как-то осуждающе посмотрел на Гарри. Последний упал на первую попавшуюся под задницу кровать и уставился в стену пустым взглядом. — Наверно, я реально ебнулся, — согласился Гарри, не смотря на Рона, — зря я это сделал. — Совершенно точно, — недовольно подтвердил Уизли, — ты совершенно точно ебнулся. Какое уж тут «наверно»? Поттер перевел задумчивый взгляд на Рона, который все еще хмуро смотрел на друга с ахуевшим видом. — Не говори никому. — Ты реально больной, — не выдержал Рон и покрутил пальцем у виска, — если думаешь, что я стану болтать о подобном недоразумении. Боже упаси об этом узнает Джинни, Поттер. Последнее прозвучало как-то даже предупреждающе. У всего есть границы, в том числе и у дружбы, когда дело касается родной сестры. — Что вообще творится в этой чокнутой школе!? Рон возмущался громко. Вслух. Гарри нечего было ответить, потому что теперь он сидел и прокручивал в голове этот их недопоцелуй. Он сделал это для того, чтобы побесить Малфоя. Один один, блять. Поттер даже не представлял, насколько на святое он посягнул. Даже не представлял последствия. Совсем скоро в Хогвартсе будет драка.

***

Девочка вжалась в него так крепко, как никогда раньше, кажется. Драко обнимал ее не просто руками — Драко обнимал ее каждой клеточкой своего тела. Каждой клеточкой своей души. — Я ненавижу тебя, — сквозь сбивчивое от рыданий дыхание скулила Пенси куда-то ему в плечо, — ненавижу ненавижу ненавижу ненавижу. Драко молча гладил ее по волосам, не расслабляясь ни на секунду. Чувство было такое, что создай он хоть немного пространства между их телами, и она растворится в воздухе. Ни за что на свете он этого не хотел. С каждым ее «ненавижу» — в сердце будто вонзали нож. С каждым его вдохом этого настолько родного запаха по этому же сердцу будто бы кто-то пробегал маленькими босыми ножками. И сейчас, когда она рыдала навзрыд у него на груди, Малфой готов был продать весь мир, чтобы все исправить. Чтобы ей больше не было больно. — Я так сильно тебя любила, — Пенси резко оттолкнула от себя Драко и в приступе ненависти ударила двумя маленькими кулачками в грудь, на которой остались влажные пятна от ее слез. — Я любила тебя, черт возьми, сильнее всего на свете! Что ты натворил? Думаешь, гребанные розы в силах все это починить? Она кричала и задыхалась. Он — ломался с каждым ее рваным вздохом. Ещё секунда — и сегодня она впервые за столько лет увидит, как по щекам Малфоя побегут влажные дорожки слез. Пенси била Драко в грудь и кричала, пока были силы. Он — стоял, не шелохнувшись, позволяя девочке выпускать из себя эту злость. И лишь после того, как она зашлась новой порцией рыданий и прекратила колотить его изо всех сил, обессиленно опираясь бедрами на раковину и пряча лицо в рукавах кофты, Драко подошел ближе и уперся лбом в ее. Они плакали. Оба. Из-за друг друга. — Прости меня, — тихо сказал Драко, до боли закусывая соленую от слез нижнюю губу, концентрируясь на последних крупицах самоконтроля, — прости меня за все, Пенси. Я… — Мы потеряли друг друга, — с тихим ужасом перебила девочка и подняла голову, так, чтобы они с Драко могли посмотреть в глаза друг другу, — никогда не видела, чтобы ты плакал. За столько лет. Ты впервые такой…живой. Она осторожно дотронулась до его щеки тыльной стороной ладони. Костяшки на ее руке тут же стали влажными, потому что девочка смахнула бегущие по его коже слезы, после чего обхватила лицо Драко двумя дрожащими руками. — Интересно, смогу ли я когда-то снова подумать о тебе с улыбкой? Малфой нервно усмехнулся и сделал попытку отвернуться, потому что почувствовал, что вот-вот рискует разрыдаться также сильно, как и сама Пенси. Но она не позволила ему это сделать, приблизилась ещё сильнее к его лицу, и прошептала: — Пусть хотя бы это навсегда останется только нашим, Драко. Хотя бы это. Ладно? — Хорошо, — он нервно закивал, прикрыв глаза, — хорошо. — Я тебя ненавижу, Драко. — Я знаю. Знаю, детка. Я знаю, — шепотом ответил Малфой, а потом обхватил ее ладонь своей рукой и нежно поцеловал, повернув голову в бок, — все правильно. Так и должно быть. Ты должна меня ненавидеть. Должна ли? Правильно ли это было? Оба сейчас в унисон бы сказали — да. Тысячи раз да. Да да да и да. Вся эта чертовщина стоила этого момента. Вся эта чертовщина стоила этого поцелуя. Такого, какой обычно случается только дважды. В первый раз и в последний. Редко кому удается запомнить второй. Потому что так обычно прощаются перед смертью. Сложно сказать, кто из них сделал это первым. Да и это не важно, впрочем. Потому что это было самое сильное во всем чертовом мире, самое искреннее и чистое желание — поцеловать друг друга. Вот так. Вот так непросто. Вот так ужасно. Так отчаянно. Так влажно. С примесью соли от слез и крови от искусанных губ. С привкусом прощания навсегда. Я люблю тебя, детка. Прости. Прощай. Я так стараюсь тебя отпустить. Я люблю тебя, Драко. И так стараюсь тебя простить. Так стараюсь тебя отпустить. Больше всего на свете они оба боялись, что никогда не смогут разлюбить друг друга. Просто они оба ещё не знали. Не знали, что рано или поздно обязательно переживут эту боль. Не знали, что рано или поздно смогут отпустить и простить друг друга, сохранив внутри только самые светлые, теплые воспоминания о прошлом. Они просто пока не знали, что паскуда жизнь, хоть и была той ещё отлетевшей мразью, но, все таки, всегда была справедлива. И снова будет на их стороне после того, как они оба пройдут эти свои уроки. После того, как набьют самые важные шишки. Просто это случится немного позже. Это случится после того, как они наконец смогут поговорить без эмоций. После того, как Драко скажет вслух те самые важные слова. И не только ей, но и ему — тоже. Это случится после того, как Пенси сможет признаться себе, что чувствует. И после того, как Драко совершит одновременно худший и лучший поступок за всю свою жизнь — разобьет ещё одно бедное сердце. И сделает это намеренно. Он разобьет его резко, больно и очень жестоко. Сделает это так ужасно, что у нас не останется другого выбора, кроме как ненавидеть и осуждать Драко, словно самого последнего ублюдка во всем мире. Гермиона тоже возненавидит его всей душой. Так сильно, что больше никогда не подпустит близко. И это будет единственное правильное, самое правильное из всех возможных, что когда-то случалось с ними. Не быть вместе. Снова ненавидеть Малфоя. Он разобьет ей сердце, чтобы кто-то другой, очень добрый и светлый бережно склеил израненное обратно. Залатал каждую трещинку, зацеловал на нем каждый шрам. Этот кто-то будет создан для нее. И это наконец будет совершенно правильно. И это в самом деле будет лучшим его подарком. Разбить ей сердце. Безвозвратно. Чтобы она никогда-никогда и не подумала больше тянуться к тьме. Но все это случится немного позже. Совсем чуть-чуть. Ну, а пока — набиваем шишки. Куда без них? Ведь, как говорил Тео: «если постоянно спасать кого-то из передряг, он так и не научится плавать самостоятельно». Точно. Без плавания никуда. Впрочем, как и без шишек. Верно?