Heartache

***

Их жизни разбились уже давно, но лишь в тот день слишком очевидно стали видны осколки. Драко терпеливо ждал, когда к нему вернется возможность дышать. Сделав пару шагов назад, он с усилием вернул между ними ту самую безопасную дистанцию. Дистанцию, которая больше не имела ни малейшего смысла на самом деле. Потому что самое страшное уже произошло. Вот так просто. И так ужасно. Впервые в жизни прикосновение к ней означало что-то…неправильное, как будто. Что-то такое, чего не должно было случиться вовсе. Пенси продолжала беззвучно плакать. Слезы текли по щекам, пропитывая ткань на груди, оставляя глаза и нос красными от бесчисленных попыток стереть проклятые слезы рукавом кофты. Унизительные, горькие слёзы. Которые как бы кричали: «Я бы простила тебе всё, наверное. Если бы ты только попросил». Наверное. Наверное. Наверное. На-вер-но-е. Но Драко больше ничего у нее не просил. Ничего — кроме возможности объясниться. Эмоции затопили не только их души, но и всё вокруг. Потому что лились через край. Каждый вдох был горьким, как отвратительное лекарство. Воздух сделался вязким, отравленным прощанием. Пропитанным скорбью по этой их любви, которая прямо сейчас умирала у них в сердцах. Умирала прямо у них на глазах. У них на руках. Ей оставались буквально последние вздохи. Она еле дышала, пока они все ещё верили в нее. Верили до тех пор, пока вновь не коснулись друг друга. Пока не коснулись друг друга и не осознали, что сломали все окончательно. Сердце влекло за прошлым. Влекло за воспоминаниями о том, что было между ними когда-то. Разум не поспевал за этими изменениями, нелепо спотыкаясь о веру в то, что ничего ещё не потеряно. В какой момент все пошло не так? Пенси стояла рядом. Так близко. Просто протяни руку и никогда больше не отпускай. Ты ведь хотел этого. Ну же? Это была самая опасная игра в мире. Игра разума в то, что ничего ещё не потеряно. Но потеряно оказалось все. Это больше не была та любовь, что раньше. Звук надломленного голоса девочки и сбивчивое дыхание, с которым она кричала Драко: «Ненавижу ненавижу ненавижу тебя» — разрывался эхом внутри них обоих. Это был крик обиды, злости и отчаяния, которые рвали грудную клетку изнутри целым скопом. Крик, которому, казалось, не будет конца — таким громким и липким было его эхо. Оно продолжало кричать, даже когда они оба молчали. Все ее чувства сплавились в беспросветную, бездонную тьму. Тьму без конца и края. И уже тогда Драко знал — он никогда себе не простит, что не остался стоять на месте. Он знал, что эта боль будет жечь его вечно. Она пойдёт за ним даже в ад. От нервов итак остались одни ошметки. Этот вечер добил их окончательно. То, что было между ними теперь, даже близко не напоминало чувства, которые он когда-то испытывал к этой самой лучше, самой подходящей ему девочке. Девочке, которая была создана для него. Теперь любовь стала со вкусом крови. Любовь стала со вкусом боли. Все это стало любовью, которая теперь и близко не напоминала любовь «как раньше». Секунда, когда Драко снова посмотрел Пенси в глаза после поцелуя, растянулась в вечность. Он сразу попятился, как только отрезвел от эмоций и понял, что натворил. Но было уже слишком поздно. Руки все еще помнили скольжение ее волос — когда-то самых любимых, самых правильных — между пальцами. Он отпустил их так, будто проверял, что почувствует теперь. И она казалась холодной. Очень, очень холодной. Непривычно. Неправильно холодной. Они были так близко. Меньше минуты назад целовались друг с другом, готовые вместе отправиться в ад. Но почему тогда в груди стало так холодно? Почему теперь легкие будто наполнялись кусочками льда каждый сделанный рядом с ней вдох? Драко вспомнил о Гермионе. Вспомнил сразу после поцелуя. Вспомнил свое: «Я люблю другую, Грейнджер. И всегда буду любить её». И свое «и я тебя тоже». Блять. Он бы перерезал себе горло в ту же секунду, если бы был сильнее. Он точно-точно бы это сделал, если бы только мог. Потому что то обещание, в которое Драко верил всю жизнь, данное одиннадцатилетнему, наивному себе — рассыпалось в прах. Теперь окончательно и бесповоротно. Оно больше не значило ничего. Потому что теперь его сердце билось не только для одной. Потому что некогда самая любимая девочка стояла перед ним и плакала — а сердце в его груди крошилось все сильнее с каждым ее новым всхлипом. Не только потому, что Пенси была так важна. Но и потому, что другая теперь стала не менее значимой. Это никогда не повторится снова. Этот вечер, эти касания — последнее, что у них было. Последнее, что навсегда останется между ними. Их последнее «наше». Последнее «мы». Они больше не были созданы друг для друга. — То, что ты видел сегодня…Это ничего не значит, — тихо сказала Пенси, не смотря на Малфоя. Дыхание было сбитым, а голос таким уставшим, будто ей пришлось прожить тысячи совершенно разных жизней всего за один вечер. Будто ей было не восемнадцать, а целых сто. Драко сглотнул. Не знал, что на это сказать. Потому он просто медленно кивнул. Так, будто понимает. Будто не собирается провести ночь, режиссируя в собственной голове фильм ужасов с убийством Поттера как главным поворотом в сюжете. — Все что-то, да значит, Пенси, — в конце концов грустно заметил Драко. — И это? — Паркинсон развела руками, указывая на пространство между ними. На то, что случилось каких-то пару минут назад. — Тебе хватит смелости признать, что же значит все это? Он сглотнул снова — так, будто проглотил собственную гордость. Это был худший день и худший момент для разговора по душам. Именно поэтому сегодня его не случится. Потому что, кажется, Драко научился ждать. И смог хоть когда-то в этой чертовой жизни поступить правильно. Пенси смотрела на него грустными, уставшими глазами. Малфой подошел ближе, едва удерживаясь, чтобы не взять ее за руку в бессмысленной попытке утешить. А потом сказал: — Мы на эмоциях. Так не правильно. — А как, по-твоему, правильно?! — Пенси невесело усмехнулась и нахмурилась, продолжая смотреть на него полным разбитых надежд взглядом, — ты сам просил меня о разговоре, а теперь говоришь, что это неправильно. — Я много думал о том, что должен тебе сказать. И не нашел ни одного подходящего слова, кажется. Ни одного, кроме «прости». Мир сжался до одной единственной точки. Сердце в груди Драко билось, как сумасшедшее. Пульс зашкаливал. Дышать было трудно и горько. Но, если не сейчас — то уже никогда. Наверное. Уже никогда. — Пишу я лучше, чем говорю, — произнес Драко так, будто перед тем, как начать говорить, проглотил целую горсть стекла, — я хочу, чтобы ты прочла мой дневник, Пенси. Да. Это определенно точно был худший день и худший момент для того, чтобы наконец поговорить по-душам. Хорошо, все таки, что Драко научился ждать. Хорошо, что разговор этот случится немного позже. Тогда, когда Пенси наконец найдет в себе силы прочесть черный кожаный блокнот, который Драко передаст ей этой ночью по возвращению в гостиную. Не сразу, но в конце концов она прочтет его от начала и до конца. И только тогда сможет понять его окончательно. Только тогда сможет признаться себе, что все случилось именно так, как должно было. И никак иначе. Сможет признаться себе, что все это ей не показалось. Их любовь начала умирать давно. И лишь тогда они смогут по-настоящему отпустить друг друга. Это будет закономерно и правильно. С Пенси Паркинсон правильно было все, впрочем. С ней было правильно даже расстаться. Боль растекалась по венам внутри обоих. Оба осознавали, что то, что было между ними когда-то, их маленький мир, это их «мы» — никогда уже не вернется. Все стало слишком не таким, как раньше. Все стало неправильным. Ничего было не вернуть. Теперь никогда не получился пережить тех эмоций, которые связывали их друг с другом. Не получится больше почувствовать каждой клеточкой кожи силу этой чертовой любви. Потому что той любви больше просто не существовало. Хочешь не хочешь — придется рвать это из себя любыми способами. Рвать прямо с корнями. Воспоминания — липкая, наглая дрянь. Они всегда поступают с тобой жестоко, заставляя снова и снова мысленно возвращаться в это «мы» и сомневаться в своем решении. Воспоминания заставляют возвращаться в то время, когда это самое «мы» все еще имело шансы на гребанный хэппи энд, и думать, что все еще не слишком-то потеряно. Что все не слишком-то, блять, сложно. Что все решаемо. Это великий обман остывающих чувств. Великий последний обман любви, которая еле дышит. Которая отчаянно желает себя спасти. Воспоминания — гребанный соучастник этой самой любви. Самый жестокий, самый профессиональный и искусный садист. Просто попробуйте не послушать этих двоих, если столкнетесь лицом к лицу. Просто попробуйте. Драко грустно смотрел на пустое пространство между ними, которое так много лет было для них обоих чем-то особенным. Мы. Наше. Ты и я. Теперь все это было не больше, чем пустотой. Последним моментом, когда они могли сказать себе, что по-прежнему важны друг другу. И момент этот стремительно растворялся, превращая все прошлое в пыль. Оставляя им лишь обрывки воспоминаний. Все, что они пережили вместе, все, что когда-то связывало их друг с другом — больше не имело смысла. Больше не имело смысла бороться друг за друга. Их история превращалась в воспоминания. Их история покрывалась пылью. Медленно, больно, и очень жестоко. Она меняла форму, вырезала себя из них вместе с мясом. Да. Любить кого-то так сильно — это не счастье. Это проклятие. В ту ночь они оба поняли — не было ничего случайного в их расставании. Это случилось не за ночь. Не за месяц. Не за два и даже не за три. Это случилось гораздо раньше. И даже в тот момент, когда Пенси в последний раз попыталась зажмуриться и поверить, что все еще можно как-то исправить, его сердце уже не могло вернуть их в тот момент, когда они были настоящими. И ее, впрочем, тоже. Не получилось. Потому что теперь сердца эти бились не только для них обоих. Понимание, как и смирение, приходит не сразу. Оно долго и больно меняет форму. Точно также, как и любовь. Все это между ними на самом деле было чем-то гораздо большим. Это была привычка. Привычка быть вместе, привычка быть частью одного целого. Привычка быть частью одного темного, правильного для них мира. Теперь любовь перестала быть любовью на самом деле. Она стала чем-то очень жестоким. Горьким, неправильным, несправедливым. Чем-то сломанным, без шансов на склеить обратно. Некоторые ошибки становятся решающими ножевыми. Они убили эту свою любовь голыми руками. Сделали это собственноручно. Никто не был виноват в том, что это случилось, кроме них двоих. Иногда что-то случается лишь потому, что должно было случиться именно так. И точка. В ту ночь, когда случилось это самое последнее «мы», они оба не могли заснуть. Ничего нельзя было изменить. Каждый в ту ночь тихо сожалел о том, что их когда-то особенная, яркая, кажущаяся бесконечной любовь теперь стала просто…воспоминанием. С каждым днем они теряли эту особенную связь между друг другом. С каждым днем оседали в легких лишь ярким прошлым, что со временем покроется слоем пыли и будет бесконечно долго стоять на полке. До тех пор, пока какой-нибудь идиот не решит протереть пыль. Будущее без него — какого это? Остаться без него пугало сильнее всего на свете. Даже сильнее, чем вероятность никогда не смочь разлюбить. Как это — без тебя, Драко? Они провели рядом так много времени. Всю юность. Она просто не знала себя без него. И он себя без нее — тоже. Пришло время узнать, какого это. Как это — быть не с ней? Они заснули под утро, и с каждым размеренным движением грудной клетки внутри все сильнее покрывалось тонкой корочкой инея, замораживая остатки чувств. В прикроватной тумбочке Пенси лежал дневник Драко. В прикроватной тумбочке Драко лежали последние вырванные из него страницы. Страницы, текст на которых он должен будет сказать вживую. Вслух. Своим голосом. Сказать это Пенси, глядя ей прямо в глаза. Темная, густая, страстная любовь сковывала их друг с другом восемь лет. Пришла пора отпускать. Пришло время двигаться дальше. В сердцах обоих поселился кто-то еще. Один из них уже осознал это. Другой нужно еще немножечко времени. Немножечко времени, чтобы понять себя. Немножечко времени, чтобы в голове наконец успокоились залпы ракет. Ещё чуть-чуть. Совсем немного, чтобы наконец смочь разглядеть что-то значимое и волшебное. Что-то почти священное. Когда-то ты был моим «люблю». А теперь стал моим «привыкла». А это в сто раз страшнее. Я не люблю тебя. Я просто слишком долго был с тобой. Это зависимость, а не чувство. Пожалуйста, попрощайтесь с прошлым. Ну же. Прощайтесь. Ему пора.

***

Воскресенье. Раннее утро.

Иногда побег — единственное правильное, что остается сделать. Драко шел медленно. Каждый шаг — как будто по мокрой сырой земле внутри собственной души. Сначала — тяжело. Потом — еще тяжелее. А потом и вовсе невыносимо. Он уносил отсюда ноги, потому что просто не выдерживал оставаться в этих стенах после вчерашнего. После всего того, что случилось, Драко требовалось забыться хотя бы на один чертов день. Взять отсрочку от любовной драмы, от гребанного поля боя, которое расстилалось по всей блядской школе. Куда не взгляни — либо та, либо другая. Либо другой. Везде гребанный эпицентр воспоминаний. Каждый чертов уголок, каждый сантиметр Хогвартса кричал и напоминал о том, что было важно когда-то. А ещё громче кричал о том, что важно прямо сейчас. Это было просто невозможно выдержать. Не сейчас. Точно не сегодня. Драко просто не мог найти в себе силы встретиться взглядом ни с одной из них. Не мог найти в себе силы даже открыть рот, чтобы ответить на чье-то утреннее: «привет». Не мог найти силы на то, чтобы делаться нормальным человеком. Не сейчас. Не сегодня. А потому он просто сбежал. Сбежал из школы очень ранним утром — в такое время, когда не спал только Филч. В такое время, когда его уход мог услышать только один человек, чья кровать располагалась рядом с кроватью Драко. Блейз уловил едва слышный шорох, когда Малфой встал с постели около пяти утра, едва поспав час. После того как Драко покинул комнату, Забини больше не смог уснуть. И очень много думал. О них. О нем. О ней. Как все это отпускать? Малфой не знал, куда ему идти. Никого не осталось. Ничего не осталось. Единственное, что было действительно важно — рассыпалось в пух и прах. Он планировал утонуть в стакане с чем-то отвратительно крепким. Напиться так, чтобы забыть даже свое чёртово имя. И вернуться в школу в такое время, когда будет спать даже Филч. В такое, чтобы не встретить ни одной неспящей живой души. Его пальцы всё ещё дрожали. На коже будто остался жгучий след от локонов Пенси. От последней интимности. От близости, которой никогда не должно быть случиться. Драко ни за что не смог бы стереть это ощущение. Даже если бы содрал с себя кожу до мяса. Он окончательно доломал что-то бесконечно важное. Доломал святое. Разбил последнюю лампочку, что освещала его мрачный путь. Он подвел их обеих. Пенси — потому что дал гребанную надежду. Потому что снова сделал ей больно. Потому что был слишком слаб, чтобы не потянуться к ней в ту секунду, когда захотел снова почувствовать себя живым. Хватило меньше секунды, чтобы совершить ошибку. Не хватит вечности, чтобы суметь ее оправдать. Драко поцеловал ее в момент слабости, в отчаянной попытке вернуть себе хоть какую-то стабильность, тепло, знакомые ощущения, в которых всегда было хорошо. Раньше. Его так сильно влекло за прошлым. Так отчаянно, так ужасно, так невыносимо влекло за прошлым. Он просто не смог не сделать этого. Потому что так сильно устал от боли. Так чертовски устал чувствовать все и сразу. Так чертовски устал скучать. Гермиона. Гер-ми-о-на. Звук ее имени теперь стал таким…привычным. Это уже не пугало. Это было как будто бы правильно, черт возьми. И даже если она пока ничего не знала — Драко знал все. И этого было достаточно. Он знал, что должен ее отпустить. Знал, что ее сердце треснет напополам. Тихо и без крика. И это сделает все ещё ужасней, чем если бы она на него кричала. Чем если бы ненавидела. Он был с Пенси в прошлом. Сначала в бесконечной любви. А потом в боли, шрамах и лжи. С ней он падал. С ней он учился не чувствовать слишком сильно. Она была его кожей, его кровью. Она была его старым сердцем. Пока в какой-то момент ему не понадобилось новое. Живое, бьющееся. Теплое сердце, которое было способно чувствовать. Которое было способно не пожирать все хорошее, что попадается на пути. Гермиона была светом. Она слишком ярко озаряла путь, делая все просто пиздецки контрастным. Ужасно сложным. Правильно-неправильным. Неправильно правильным, черт возьми. Быть может, было бы куда проще, если бы чувства были как стрелка гребанного компаса. Если бы они указывали только на одного человека — как же, черт возьми, было легко тогда. Но они не делают этого. Даже не собираются. Они не не указывают на одного человека, на одно единственное правильное решение. Они разрывают, оставляя по кусочку в каждом. Потому что, черт возьми, по-настоящему любишь не только того, кто будет с тобой до конца. Но и того, с кем когда-то мечтал остаться. И не смог. Нет ничего ужасней, чем хоронить первую любовь. Просто попробуйте пережить подобное и не сломаться. Не наделать ошибок. Сразу все сделать правильно. Попробуйте. Просто попробуйте.

***

— Пенси, — Гарри подошел к ней за завтраком. Едва не совершил ошибку, коснувшись плеча девочки, но вовремя остановил попытку. Его присутствие привлекло внимание не только самой Пенси, но и всех сидящих неподалеку Слизеринцев. И вот такое неправильное касание уж точно не прошло бы мимо сотен пар глаз, что как по цепочке уставились на этих двоих из разных концов Большого зала. И, хоть Поттеру на это внимание было весьма плевать, он прекрасно отдавал себе отчет в том, что это значит для нее. Внутри себя Пенси взрывалась от злости на очередное нарушение ее границ, но позволить себе излишнее проявление эмоций на публике означало поддаться слабости. А Пенси Паркинсон быстрее бы всадила себе кол в сердце, чем позволила такому огромному количеству человек разгадать, что она в самом деле способна чувствовать. Публично. Поэтому, просто так взять и устроить сцену, и тем самым привлечь ещё большее внимание к их с Поттером странной, неправильной «парочке» — она не могла. По многим причинам. Одной из самых ярких на то причин был Блейз. Пенси даже не успела подумать, как бессознательное в свою очередь уже подтолкнуло ее к мыслям о нем. О том, как все это будет выглядеть в его глазах. О том, что, если бы они только могли говорить друг с другом — она бы первым делом объяснила, что он все неправильно понял. Не-пра-виль-но. Но они, как известно, не говорили. И Пенси ничего не могла ему объяснить. Она даже не подозревала, что совсем скоро у нее появится эта самая возможность. Возможность объясниться. И что она просто напросто не найдет подходящих слов. Так что, сейчас оставались только сухие факты — Поттер ошивается рядом с Пенси не просто так. Остальное нужно было додумать самостоятельно. Блейзу хватило мгновения, чтобы различить попытку шрамированного дотронуться до ее плеча. Ещё мгновения хватило на то, чтобы внутри себя закипеть от злости. Блейз ни за что в жизни не хотел быть таким человеком — но разве тут можно было иначе? — На пару слов, — сказал Гарри, продолжая смотреть на Пенси взглядом, который бы ни за что не потерпел отказа. Паркинсон медленно подняла голову, и по пути ее взгляд скользнул по сидящим неподалеку Тео и Блейзу, после чего наконец встретился с лицом Гарри. — Я сказала не подходить ко мне, Поттер. — Знаю. Именно поэтому я подошел здесь. Потому что ты не станешь устраивать сцен при всех и пойдешь за мной. Или хочешь, чтобы я сел рядом? — Гарри наклонился и сказал это так, чтобы услышала только она. Пенси слушала его, крепко сжимая вилку в правой руке и уставившись взглядом в стол. Блейз не сводил с них взгляда. Тео заговорщески улыбался. Пенси чувствовала всей кожей, что Блейз смотрит. И как смотрит. — Он же не посмеет, да? — полудовольным тоном подначивал Тео, наблюдая, как Забини держит себя в руках из последних сил. Боже-блять-мой. — Пожалуйста, Пенси. Один разговор. И я отстану от тебя навсегда, обещаю. Я не хочу расходиться на такой ноте, выслушай меня. — Оставь меня в покое, Поттер, — после глубокого выдоха практически прошипела Пенси, не выдерживая его гребанных манипуляций. Он был прав в том, что Паркинсон не могла себе позволить публичное выяснение отношений, но и позволять Поттеру указывать ей, что делать, ставя ультиматумы, тоже ни за что в жизни бы не позволила. Мир вокруг будто бы замер. Особенно остро это почувствовалось в момент, когда Гарри нагло опустился на скамейку рядом с Пенси, смело притягивая к себе пустую тарелку. Слизеринскую тарелку, мать твою. На них вытаращилась вся школа. Теперь точно. Пенси не была уверена, что не покраснела. Она не понимала, что сильнее задевает её эго — его гребанная наглость или её реакция на неё. Она вроде как должна его ненавидеть. Должна больше не хотеть с ним общаться. И проклясть его прямо там. За вот эту наглость. Но, нет. Сердце стучало, нет, прыгало внутри грудной клетки, как ненормальное. От зашкаливающего в крови уровня стресса пульс повысился слишком сильно. Аппетит пропал. Но она не могла позволить себе дать реакцию. А потому девочка глубоко вдохнула. Выдохнула. И начала завтракать, не обращая внимания ни на ошарашенные лица однокурсников, ни на абсолютно наглую, неправильную близость Поттера. Она и он. За Слизеринским столом. Вот так неправильно, блять. Тем временем на противоположной стороне стола кое-кто все же взорвался. Окончательно вышел из себя. И оказался рядом так быстро, что никто толком не сумел сообразить, как именно это произошло. Мгновение — и Блейз огромной, неподвижной фигурой навис над Пенси и Гарри, смотря на последнего взглядом, полным обещания: «я порву тебя на куски». Пенси замерла от шока, потому что никогда раньше не видела всегда хладнокровного, контролирующего себя Блейза таким. Таким другим. Таким Блейзом, которого она не знала. — Пошел к черту отсюда, Поттер. Это наш стол, — процедил Забини сквозь зубы, и все сидящие за Слизеринским столом радостно загудели, своей реакцией подначивая этих двоих к более яркому выяснению отношений. В самом деле после войны никто из студентов больше не проявлял активных попыток разделить территорию — потому что теперь все они были на одной стороне, и межфакультетная ненависть, вроде как, больше не имела смысла. Но разве тут можно было удержаться, не подливая масла в огонь? Когда на глазах у всей школы разворачивается такое необычное противодействие. Поттер и Забини. Вот это да. — Да ну? — Гарри поднял хмурый взгляд на Блейза, после чего показательно очертил глазами все обеденные столы. Практически за каждым из них были перемешаны студенты из разных факультетов. — А я думал, теперь все столы общие. — Пошел.нахер.отсюда, — еще более злобно и нетерпеливо прошипел Блейз практически по слогам, и такой неуважительный тон задел Гарри за живое. Снова. Он медленно встал со скамейки, и теперь эти двое — будто ещё не до конца осознавшие, за что именно ненавидят друг друга — замерли напротив, на грани опасной вспышки. Пенси не до конца улавливала суть происходящего, хоть и догадывалась о причинах внезапной ненависти. Брови сдвинулись к переносице, и на идеально гладком лбу появилась тонкая складка. Она быстро огляделась. Перед тем как подняться, её взгляд упал на Тео. Он сидел вальяжно, жуя завтрак с ленивым наслаждением. На его лице застыла хитрая, довольная улыбка. Пугающе спокойная. Он выглядел почти безумным. Как маньяк. Будто наслаждался хаосом. — Не то что? — с вызовом бросил Поттер и подошел ещё ближе к Забини, открыто провоцируя Слизеринца. Все в школе знали, что Блейз ни за что не полезет в драку. Одному дьяволу была известна причина, по которой он действительно смог бы потерять контроль настолько сильно, чтобы опуститься до рукоприкладства. Но у этой причины определенно было имя. Ее звали Пенси Паркинсон. — Не то он вырубит тебя с одного удара, Поттер. А потом заставит жалко плакать и молить о прощении. Если продолжишь ошиваться рядом с нашей девчонкой, — Тео отпил чай из кружки и вклинился в разговор, не без удовольствия разжигая и без того пульсирующую в воздухе ненависть. Пенси отвернулась лишь на секунду, чтобы проклясть Нотта взглядом. И этой секунды оказалось достаточно, чтобы случилось то, что случилось. Когда она обернулась, случившегося наверняка было не разобрать — Блейз уже сжимал Поттера за силки и тащил прочь из Большого зала под одобрительный гул Слизеринцев, довольных межфакультетными выяснениями отношений. Последний пытался сопротивляться, но хватка Забини была железобетонной, делая все его попытки лишенными смысла. Гарри выглядел жалким и слабым на фоне этого высокого, смуглого и разозленного парня. При виде этой картины Пенси стало не по себе. Она всерьез никогда не видела Блейза таким разъяренным, таким злым и даже жестоким. То, с какой ненавистью он тащил за собой Гарри, который в руках Забини казался чуть не игрушечным, заставило Пенси посмотреть на него с другой стороны. Она пока не понимала, нравится ли ей такой Блейз на самом деле? И знала ли она вообще его настоящего? Для нее он всегда был другим. Для нее он всегда был гордым, терпеливым, мужественным и очень, очень спокойным. Дипломатичным. Блейз всегда считал что до публичного рукоприкладства и оскорблений могут опускаться только жалкие, слабые люди, не умеющие изъясняться словами через рот. Именно по этой причине он так остро отреагировал на попытку Пенси оставить Уизли лысой — это просто напросто было не в его стиле. Но в этой чертовой школе, как известно, все шло наперекосяк. Разве ж тут было чему удивляться на самом деле? Оказалось, не каждую ситуацию можно решить словами. Далеко не каждую. Иногда ударить — это дело принципа. Вслед за ними вихрем пронесся Уизли, а в следующую секунду рядом с растерянной, будто приклеенной к полу Пенси материализовался Тео. — Сядь и доешь свой завтрак, — беспечно посоветовал Нотт и сжал руку Пенси в своей, указывая жестом головы на ее пустующее место за столом. Девочка тут же вырвала запястье из его руки и уставилась на Тео, как на ненормального. Теперь, пожалуй, вовсе не имело значения то, сколько свидетелей соберет эта сцена. Достали. — Тео, ты полный придурок! — Это ты дура, Паркинсон, — кивнул Нотт, прищуривая взгляд, — ты хоть понимаешь, что он не станет бегать за тобой вечно? — Иди к черту, — это было последнее, что прошипела Пенси прежде чем направиться к выходу из Большого зала. Тео ничего не оставалось, кроме как проследовать за ней, напоследок бросив взгляд на свой недоеденный завтрак, и второй, уже злобный взгляд на уставившихся на него студентов. Многое случалось в Большом зале. Очень многое. Но чтобы Блейз Забини так открыто выражал ненависть — было нонсенсом. Для этого должно было произойти что-то из разряда фантастики. В шоке были все. Вся школа. А особенно сильно была шокирована Джинни Уизли, у которой тем утром тоже пропал аппетит. По многим причинам. Черт его вообще знает, на какое количество времени.

***

Блейз грубо отбросил от себя Поттера с такой легкостью, будто он был не человеком, а маленьким резиновым мячиком. Гарри едва устоял на ногах, нервно поправляя съехавшую кто куда одежду, хоть это и было лишено смысла в контексте драки. — Ну, давай! — с вызовом прокричал Поттер, подаваясь вперед с совершенно разъяренным видом. — Въеби мне, Забини, и я устрою тебе отчисление. Можешь не сомневаться. Позволить себе упасть так низко — до манипуляций отчислением через особые связи мог только человек, находящийся на грани. Гарри, кажется, именно на ней и балансировал прямо сейчас. На грани навечно остаться жалким, подлым и злым человеком. Куда хуже Малфоя. Куда хуже Забини. Куда хуже всех, блять. — Ты жалкий, — с отвращением усмехнулся Блейз, сжимая руки в кулаки, — как крыса. Только жалкая крыса способна стучать и угрожать так подло. Как тебе только хватает наглости называть себя мужчиной, Поттер? У тебя вообще имеется член? — Меня об этом спрашивает прихвостень Малфоя, — с точно таким же отвращением выплюнул Гарри, — ты всю грязную работу выполняешь за белобрысого ублюдка? Он и тут не в силах подставиться самостоятельно? Эти двое говорили будто на разных языках. Блейз не понял правильного смысла сказанной Гарри фразы, потому что знать не знал, что случилось вчера. А Гарри не понимал, какой именно мотив движет поступками Блейза. Это и не было важно, впрочем. Точно не сейчас. Драке были не важны смыслы. Драке была важна лишь ненависть. Лишь желание отвоевать право на нечто свое. — Я предупрежу тебя первый и последний раз. Ещё раз я увижу тебя за нашим столом, я тебя прикончу. Это ясно? — процедил Блейз в крайне недружелюбном предупреждении. Это вызвало у Гарри нахальный, вызывающий смешок. — Ты кажется не понял, Забини. У меня в печенках сидят ваши со змеенышем угрозы и вседозволенность. Я буду сидеть за тем столом, за которым посчитаю нужным. И буду сидеть с той, с кем посчитаю нужным. Нравится это вам двоим или, блять, не нравится. Мне похуй. Представляешь, абсолютно похуй. Это тебе ясно? Ну, в целом, Блейзу ясно было все. Как стало предельно ясно и Поттеру в ту же секунду, когда он двинул ему прямо в челюсть. Пусть его отчислят — плевать. Это неописуемое удовольствие от мгновения, когда кулак Блейза наконец встретился с рожей Поттера определено точно стоил того. Даже у таких, как Блейз Забини, терпение не железное. К большому сожалению Поттера. К огромному. Хватило одного единственного удара, чтобы Гарри снова почувствовал себя униженным, потому что очевидно проигрывал в физической силе. Он толком не умел драться маггловским способом, а Забини даже не пытался схватиться за палочку. Это делало бой неравным и нечестным. Черт его знает, почему все случилось именно так, как случилось. Позднее Гарри и сам не сможет ответить себе на этот вопрос — неужели он впрямь такой человек? Вот такой жалкий. Подлый. Как крыса. Он действительно был таким? Кто знает. Кто его, черт возьми, знает. Он в самом деле не думал, что делает, когда позволил себе выиграть кое в чем другом — способности опуститься достаточно низко, чтобы бить в спину. Чтобы бить исподтишка. Чтобы поступить, как чертов трус. Рядом довольно быстро материализовались Рон, Пенси, и Тео. Ещё немного, и вокруг появится целая стая учеников вперемешку с учителями — только Блейз уже не увидит этого. Пенси встретилась взглядами с шокированным Роном, который жестом головы показал ей убираться отсюда подальше. Это был скорее дружеский жест, как Паркинсон поймёт позднее, но тогда это показалось чем-то вроде угрозы. Гарри потирал подбородок, осторожно шевеля челюстью — проверял, не сломана ли она. Тем временем Пенси уже сочиняла в голове достаточно убедительную версию событий, на случай, если им не удастся уйти до появления учителей. Но, как оказалось, все это будет лишним. Потому что через пару минут Гарри сам сделает нечто такое, что заставит его придумывать правдоподобную ложь — на этот раз ради того, чтобы самому не вылететь из школы. Блейз выглядел злым и пугающе статичным, словно был высечен из камня. Смотреть ему в глаза было тревожно и неуютно, но Пенси все равно заставила себя это сделать. Она сжала его руку и потянула за собой, прошептав беззвучно, одними губами: «Пойдем. Пойдем». Он подчинился ей. Молча. Нужно было убираться из коридора как можно раньше, пока не появились учителя. Они сделали всего пару шагов, прежде чем за их спинами раздалось отчаянное, полное злобы: — Сектумсемпра. Тёмное, опасное заклинание слетело с губ Поттера с ужасающей легкостью. Так, будто это было нечто не серьезнее, чем всего лишь «привет». Или «как дела?». Будто простое, ничего толком не означающее слово. Вот так просто. И так легко. Гарри не осознал, как произнес это. Даже не подумал, что делает. Всё происходило автоматически — как гребанный импульс. Внутри накопилось слишком, слишком много обиды. Слишком много злости. Это был не один чертов момент. Это были недели. Месяцы. Годы. И все это прямо сейчас просто прорвалось наружу. И сделало все пиздецки ужасным. Лишило его последних крупиц какого-никакого, но все таки уважения. Даже к самому себе. Поттер ощущал себя слабым. Ненужным, униженным и ужасно жалким. Ощущал, будто Забини ударил его прямо в сердце своим этим физическим превосходством. Ударил так, что Гарри едва не потерял себя окончательно. Ему требовалось защищаться. Иначе было никак. Он не знал, что хуже — сам факт того, что он это сделал, или то, что он не почувствовал никакого раскаяния. Он не мог понять, что от него осталось. Ошибка ли это, или же нет — но случилось то, что случилось. Последнее, что Блейз помнил перед тем, как отключился — ее крик. Свое имя. Б-л-е-й-з. Пожалуйста, Блейз. Только не отключайся. Блейз. Блейз. Блейз. Блейз. Пожалуйста, не отключайся. Я здесь, Блейз. Слушай мой голос, ладно? Только не отключайся. Блейз. Пожалуйста. Блейз. Блейз. Блейз. Наверно, если бы ему дали выбор — он бы предпочел умереть именно так. Умереть, помня только ее голос. Помня только то, как его имя звучит из ее уст. Остальное, впрочем, было уже не важно. Если бы он только знал, что впоследствии будет значить сегодняшний день — поставил бы его на репит. И лишился чего угодно. Не только пальца. А чего угодно. Буквально. Он готов был лишиться чего угодно. Ради нее.

***

— Мисс Паркинсон, я настоятельно прошу Вас успокоиться, — ласково, с полным пониманием ситуации говорила Мадам Помфри, но Пенси, признаться, совершенно не слушала, что говорит целитель, то и дело перебивая ее, с головой охваченная несвойственной ей паникой. — Что с ним? Что происходит? Какого черта там так много людей и никто не может объяснить, что будет дальше? Женщина перевела сочувственный и обеспокоенный взгляд на Тео, который стеклянным взглядом буравил пол. Он опирался на дальний угол небольшой комнатки при больничном крыле, сложив руки на груди. За все время, что они находились здесь, он не издал ни единого звука. — Мистер Нотт, — произнесла Помфри так, будто просила его о помощи. Тео тут же вышел из своего транса, оттолкнулся от стены и медленно подошел ближе к ним. — Я дам Вам успокоительные зелья, которые нужно будет принимать каждые два часа. К сожалению, на данный момент это все, что в моих силах. Вам сообщат сразу же, как только будет что-то известно. Мне очень жаль. Пенси то и дело закатывала глаза, изо всех сил сдерживаясь, не позволяя себе заплакать и грубить мадам Помфри, которая ни в чем не была виновата. Девочка выглядела такой напряженной, что ощущалась не меньше, чем гранатой. Любое неосторожное прикосновение к ней, казалось бы, обернется взрывом. — Хорошо, — кивнул Нотт, по-прежнему сохраняя железную выдержку. Мадам тут же отошла в небольшую каморку к своему медицинскому шкафчику в поисках нужных бутыльков. Пенси сидела на стуле, уронив голову в ладони. Тео положил руку ей на шею в дружеском касании, и тихо сказал: — Все будет хорошо. Не плачь, детка. Снейп все решит. У него совершенно точно есть контрзаклинание. Потерпи до вечера, хорошо? Я буду здесь, с тобой. — Не трогай меня, — Пенси грубо отпихнула от себя его руку, встала со стула и посмотрела взглядом, полным невысказанной претензии, — ты сидел и провоцировал его, Нотт. Теперь ты доволен? Доволен результатом? — Пенс, я понимаю, что тебе хочется найти виноватых. Но не я притащил за наш стол Поттера, — железным тоном проговорил Тео, смотря на Пенси исподлобья, — я считаю, Блейз все сделал правильно. Он поступил по-мужски. А как поступил Поттер, с которым ты каждый вечер ошиваешься в библиотеке, решать только тебе. Пенси была сыта по горло тем, что в этой гребанной школе ничего не остается незамеченным. — Откуда ты… — Я же не идиот, — невесело усмехнулся Тео, — и Блейз тоже, Пенси. Ты поступаешь жестоко. Я удивлен. Ведь ты не глупая девочка. — Это просто недоразумение, — Пенси покачала головой и прикрыла глаза, пытаясь перевести дух, — я просила его оставить меня в покое. Я не думала, что он может выкинуть нечто подобное. Помфри вышла из своей каморки, перебивая их разговор, и вручила Тео суточную дозу успокоительных для Пенси, и, на всякий случай, для него самого. Нотт взял лекарства, поблагодарив целительницу, и перевел обеспокоенный взгляд на подругу. Целительница, в свою очередь, тоже посмотрела на Пенси, после чего снова посмотрела на Тео, а потом тихо сказала: — Наверно, Вам будет лучше увести ее отсюда и как-то отвлечь. До тех пор, пока не появится какая-то информация о состоянии мистера Забини. Тео тяжело вздохнул, мысленно готовясь к тому, что ему придется утаскивать Паркинсон отсюда силой. Тогда он ещё не знал, что на ней не сработает и это. Тогда он ещё не знал, что она просидит здесь до самой ночи, не отходя ни на шаг. Что не помогут ни уговоры, ни грубая сила, ни дипломатия. Она просидит здесь до момента, пока на пороге ночи в больничное крыло не завалится нетрезвый Малфой, делая ситуацию ещё ужаснее. До момента, пока вслед за ним чуть позже не материализуется Рон Уизли, образуя крайне странную, крайне неправильную компанию в небольшом помещении при больничном крыле. Вот уж Тео никогда бы не подумал, что когда-то окажется в подобной компашке. В ту ночь многое будет странным и в то же время понятным. Странно понятным. Странно правильным, как будто. Таким, будто все произошедшее — к лучшему. Таким, будто лишиться пальца — действительно стоило того, чтобы эта ночь случилась. Совершенно точно. Пусть и немного странно. Но уж как есть.

***

Воскресенье. Глубокий вечер.

Пенси сидела на скамейке, уткнувшись лицом в согнутые колени. Тео был рядом. Оба молчали. Много часов назад из палаты вышла целая толпа учителей во главе со Снейпом. Лица у всех были чуть ли не зеленого цвета, и только последний сохранял привычное для себя хладнокровие. Такое, будто сегодняшним утром один из его студентов не лишился пальца. Фигня. Пустяк. С кем не бывает? День и впрямь был ужасно странным. Особенно из-за реакции Снейпа — самой неожиданной из всех. Потому что он единственный задержал взгляд на Пенси, которая выглядела такой измученной, маленькой и грустной, что напоминала брошенного котенка. Её не хотелось жалеть. Её хотелось беречь. Это была принципиально важная разница. Снейп встретился взглядом с Тео, который держался куда лучше своей подруги. По многим причинам, впрочем. Мы с вами наверняка понимаем, по каким именно. Они оба посмотрели на сидящую рядом полуживую Пенси. Профессор подошёл чуть ближе и навис над ними мрачной, черной тучей. А потом низким, вибрирующим голосом сказал: — С ним всё будет в порядке. Он лишился пальца. Едва ли это смертельно. Тео невесело усмехнулся, про себя решив, что позже задушит Поттера голыми руками. Пенси оторвала лицо от коленей и опустила ноги, глядя на профессора так, будто тот спятил. И смогла сказать только растерянное: — Ч-что? — Мистер Поттер будет наказан, — продолжал Снейп, смотря на Нотта так, будто только что прочитал его мысли. — Со всей строгостью. Можете не сомневаться. Я позабочусь об этом лично. — Когда можно будет навестить Блейза? — серьёзно спросил Тео, поднимаясь на ноги. — Вам сообщат, когда он проснётся и будет готов к посетителям. Возможно, уже завтра. Собираетесь просидеть здесь всю ночь? — Я никуда не уйду, — предупредила Пенси, будто защищаясь от возможной попытки уговорить её уйти и лечь спать. Снейп посмотрел на неё чёрным, стальным взглядом. Если бы Тео не знал его так хорошо, мог бы решить, что тот даже сочувствует. Но Снейп всё-таки оставался Снейпом. А потому сказал совершенно серьёзно: — Завтра первым уроком у Вас зелья. Единственная уважительная причина для опозданий — смерть. Надеюсь, Вы это помните. Ну, и правда. Ведь не существует ничего важнее гребанных зелий. Даже если у тебя на спине нет живого места от глубоких порезов. Даже если теперь у тебя нет пальца.

***

— Это всё просто ужасно, — грустно сказала Гермиона, обнимая себя за плечи, — что теперь будет с Гарри? — Скорее всего, его исключат. Наверное, — уставшим голосом ответил Рон, — я устал его оправдывать, Гермиона. Он виноват. Я видел всё собственными глазами. — Гарри стал другим, — сглотнув тугой комок, подступивший к горлу от неудобной для неё темы, тихо заметила Гермиона, — это было понятно ещё тогда, когда мы все вернулись в школу. Иногда мне кажется, что в этом виновата… я. Рон посмотрел на неё недоумевающим взглядом, а потом сказал: — Он сам виноват в том, во что превратился. Всегда нужно оставаться человеком. Мне ли не знать, о чём я говорю? Это ведь с меня всё и началось, тогда, в Большом зале, — Рон грустно усмехнулся, смотря на подругу, — когда тебе пришлось разгребать последствия моей ненависти. Когда я вел себя, как идиот. Точно так же, как сейчас ведёт себя Гарри. — Наверное, ты прав, — тихо согласилась Гермиона, — из-за чего вообще началась эта драка? — Из-за того, что Гарри сел за Слизеринский стол. С Паркинсон. — Вау. — Ага. — Ну, а ты? Ты какая-то грустная в последнее время, — заметил Рон, переводя тему на Гермиону, — у тебя что-то случилось? — Ничего серьёзного, — девчонка помотала головой и легко улыбнулась, пытаясь сделаться менее грустной, — не серьёзнее того, что случилось утром. — И всё-таки? — Рон внезапно остановился и посмотрел на подругу крайне пристально и серьёзно, — ты можешь со мной поделиться, если тебе хочется. Я выслушаю. И пойму. Постараюсь. Хоть я и не эксперт в любви, как ты могла заметить. Рон улыбнулся уголком губ и поднял брови, не сводя взгляда с Гермионы. — С чего ты взял, что проблема в любви? — Грейнджер улыбнулась ещё шире, на этот раз совершенно искренне, — может, я переживаю из-за плохих оценок? — Да, конечно, — фыркнул Рон, — в нашей чёртовой школе всё идёт наперекосяк только по одной причине. Из-за любовных драм. Совершенно точно. Совершенно точно, Рон. Всё в этой чёртовой школе шло наперекосяк именно из-за любви.

***

Воскресенье. Глубокая ночь.

Малфой так и не понял, от кого именно узнал эту новость. На эти детали ему было абсолютно похуй, впрочем. Он вернулся в школу раньше, чем планировал, и весь Хогвартс всё ещё не спал. Будто чувствовал, что что-то произойдет. Он не помнил, как ватные ноги, будто сами собой несли его к больничному крылу. Не помнил, как его принципы, ещё совсем недавно железные, нерушимые и устоявшиеся вдруг поменялись местами, едва он узнал, что случилось. В кабинете было темно. На скамейке сидели Тео и Пенси, мило посапывая. Возможно, если бы Драко не был пьян, он бы не разбудил их. Но его эффектное появление не могло остаться незамеченным, потому что, закрывая за собой дверь, он так круто её захлопнул, что она с глухим звуком заперлась, заставив этих двоих ахнуть от неожиданности. Пенси, проснувшись, не сразу поняла, что это действительно Малфой. Она потерла заспанные глаза и повернулась к Тео, который тут же собрался и теперь выглядел так, будто и не спал вовсе. — Малфой, ты что, бухой? — недовольно спросил Нотт, поднимаясь со скамейки. — Не твое гребанное дело, — огрызнулся Драко, проходя к двери, которая вела к палате, где лежал Блейз. Тео тут же перегородил ему путь, не позволив открыть ее. Конечно, та и так была заперта, но это было не важно. Важно было то, что если Малфой устроит дестрой, их всех троих выгонят отсюда, как только Помфри заподозрит неладное. — Отвали, Нотт. — Что вы делаете? — тихо спросила Пенси, подходя ближе, — во-первых, не шумите. Во-вторых, отойдите от двери. Оба. — Лучше отойди нахер, Тео, — прошипел Драко, совершенно проигнорировав её. Девочка легко коснулась его плеча, привлекая внимание Малфоя. Он обернулся и встретился с её недовольным взглядом, под которым тут же сделался мягче. Он убрал руку с ручки двери и развернулся к Пенси всем корпусом. — Какого черта произошло? Пенси сделала шаг назад, не выдерживая этой пьяной близости, и посмотрела на Тео, который не сводил хмурого взгляда с Драко и не отходил от двери. — Я не могу терпеть тебя пьяным, — с упрёком ответила Пенси, — зачем вообще ты пришел сюда в таком виде? — Блять, — выругался Драко, откидывая со лба мешающие светлые прядки, — мы будем выяснять, почему я, черт возьми, пьян, или вы объясните мне, что случилось? — Не ори, — процедил Тео сквозь зубы и посмотрел по сторонам, — из-за тебя нас всех выгон… Не успел Тео договорить, как за дверью послышались шаги. Все трое тут же отошли от неё, вернувшись на скамейку. Все, кроме Драко. Он так и остался стоять, не собираясь садиться и делать вид, что он, блять, спокоен. Когда как внутри себя еле сдерживался, чтобы не начать орать. Замок отворили, и из-за двери показалась мадам Помфри. Она аккуратно открыла дверь и вышла, тихо прикрыв её за собой. Её взгляд тут же уперся в Драко, которого она явно не ожидала увидеть здесь сейчас, учитывая, что его не было целый день. — Мистер Малфой. Здравствуйте, — тихо поздоровалась целительница. Малфой кивнул в ответ, медленно начиная закипать изнутри. — Мистер Забини проснулся, — все также тихо сказала Помфри, оглядывая всех троих, — но Вы должны понимать, что он очень слаб. Я позволю Вам увидеться ненадолго, а потом Вы все отправитесь спать. У Вас будет полчаса. Мы договорились? — Да, — решительно ответила Пенси и прошла вперёд, мимо Драко и Тео, — договорились, мадам Помфри. — Хорошо, — целительница кивнула и, отойдя в сторону, тихо открыла дверь, приглашая компанию пройти внутрь. Пенси пролетела вперёд так быстро, что через пару секунд оказалась рядом с кроватью Блейза. Тео и Драко переглянулись между собой, и Нотт уже было занёс ногу, чтобы пройти вперед, но Малфой выставил руку, преграждая ему путь. Тео вопросительно посмотрел на Драко, явно удивлённый его действиями. Они оба кое-что поняли в этот момент. Тео понял, что Малфой не такой уж и конченный эгоист. А Драко… ему хватило секунд десяти, наверное, чтобы своими глазами увидеть, как именно Пенси обнимает Блейза. И чтобы тоже кое-что понять для себя лично. Хватило буквально десяти секунд, чтобы увидеть, как его ослабленные перебинтованные руки нежно обвивают её за талию, а голова девочки утыкается в его шею. Пенси обнимала Блейза за плечи, и Драко готов был поспорить — эта ночь кое-что поменяет и для нее тоже. И сердце девочки, наверняка, тогда билось быстро-быстро. На этот раз — не из-за него. Не для него. На этот раз — из-за другого. Для другого. Мадам Помфри стояла в оцепенении, не решаясь спросить. Она неловко переминалась с ноги на ногу, а напротив нее стояли два парня. Один из них сверлил глазами Блейза и Пенси вдалеке больничной палаты, другой же — сверлил глазами первого. В конце концов целительница тихо прикрыла дверь, не защёлкивая замок, и сказала: — Мне нужно отойти. Но, как мы и договорились, у Вас есть полчаса. Я вернусь не скоро. Полагаюсь на Ваше благоразумие. Она почти неслышно покинула комнату, и только после этого Тео заговорил. — Он любит её, — сказал он так, будто отрубил Драко голову под гильотиной. — Знаю, — ледяным тоном ответил Малфой, не сводя взгляда с матового стекла прикрытой двери, за которой прямо сейчас находились Пенси и Блейз. — И она его — тоже. Тео кивнул, задумчиво закусив губу. Хорошо, что это понимал не только он, черт возьми. Нотт с интересом всматривался в Малфоя, пытаясь понять, что вообще движет его поступками. — Ты собираешься с ним поговорить? — Нет, — отрезал Драко, не глядя на Тео, и, повернувшись, снова сел на скамейку, — достаточно того, что всё в порядке. Очнулся — значит, жить будет. Не говори, что я приходил. — Конечно, — Тео фирменно улыбнулся и мысленно скрестил пальцы за своё наглое, неприкрытое враньё, — не скажу. Драко ему не поверил, конечно. Но это было уже не важно. Не сейчас. Не теперь.

***

Иногда, чтобы кто-то понял, что ему действительно важно, нужно лишиться чего-то. Иногда — кого-то. — Пенси, я… — Ничего не говори, — ещё сильнее обнимая парня, прошептала девочка куда-то ему в шею, — просто молчи. Обнимай меня и молчи. Звук ее голоса был заглушен близостью объятия. Все тело Блейза было перебинтовано, мизинец на левой руке отсутствовал. Несмотря на убойную дозу обезболивающих, у него ныл каждый участок тела. Но он бы ни за что в жизни не разорвал эти объятия. Даже если бы она обнимала его без кожи. Он бы просто не посмел сделать этого. Не посмел бы разрушить магию. Временную, хрупкую, едва уловимую магию между ними. — Я не должен был срываться, — все же сказал он тихо, — ты имеешь право общаться с кем хочешь, Пенс. Я был не прав. Этого больше не повторится. — Не говори так, — прошептала она, качая головой, — как будто тебе это не важно. Блейз чуть отстранился — ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Его руки всё ещё лежали у неё на талии. Её — на его плечах. Взгляд этот был полон нежности. Полон боли. Полон сожаления о том, что они никогда не были созданы друг для друга. Тео беззвучно встал и подошел к двери, не сумев отказать себе в том, чтобы увидеть все это между ними своими глазами. Нотт заглянул в палату тихо-тихо, призрачно, совсем не слышно — и тут же увидел, как эти двое обнимаются, что-то говоря друг другу. И в его душе что-то запело громко-громко. На лице появилась почти детская улыбка, неправильно и странно светлая для Хогвартса. Для этой ночи. Для всего, что произошло. И для всего, что произойдет — тоже. В этом моменте было что-то почти священное. На весь чертов мир сейчас не нашлось бы человека более счастливого, чем Тео. Он знал, каково это — любить кого-то так сильно. Ужаснее всего на свете было осознавать, что это чувство может быть не взаимно. Лучше было сразу вышибить себе мозги. Нахер. Вот такая любовь — она не для слабых. Блейз точно не был тем, кто заслужил испытать подобное. Этому парню пришлось лишиться пальца, чтобы она наконец все поняла. Чтобы засомневалась, что действительно было для нее важно. Тео бы, наверно, точно не удержался и запел от счастья, если бы не рисковал спалиться и помешать моменту. А потому он точно также медленно и бесшумно вернулся обратно на скамейку, улыбаясь так, будто случилось что-то особенное. Он готов был просидеть здесь целую вечность. Все, что угодно — только бы эти двое наконец смогли найти путь друг к другу. Блейз долго всматривался в ее лицо. Любимое, самое нужное, самое важное лицо. Лицо девочки, которая, черт возьми, никогда не была создана для него. Он смотрел на нее, вспоминая последний свой разговор с Малфоем. Вспоминая, как сильно эти двое любили друг друга. Восемь лет. На его глазах. Он вспомнил и то, как искренне она тогда ответила Блейзу, что не сможет отпустить Драко. Даже если захочет. Все это осталось внутри глубокими трещинами. Не всякую боль можно забыть. Некоторые раны уходят так глубоко, что не заживают. И не лечатся временем. Блейз надеялся изо всех сил, что это не его чертов случай. Надеялся, что достаточно натерпелся. И что рано или поздно — все это пройдёт. И останутся только шрамы. Он не просит многого. Лишь возможность двигаться дальше. Хотя бы со временем суметь вытащить ее из себя. Как угодно. Пусть даже вместе с кожей. Но пока — жизнь едва ли была на его стороне. Ни черта не помогало. Ни показательное равнодушие, ни дистанция в три эмоциональных километра, ни молчание. Ни секс с другой. Ничего. Таких, как Пенси Паркинсон, такие, как Блейз Забини — не забывают. Никогда. Ни-ког-да. Он тихо усмехнулся собственным мыслям. Провёл рукой — той, где ещё остались все пальцы — по её волосам. Убрал гладкий короткий локон за ухо. Пенси смотрела на него в ожидании. Ей нужно было что-то услышать. Почувствовать. Хоть что-то, помимо тихого касания к ее волосам. Но Блейз молчал. Смотрел на нее и молчал. И она молчала тоже. До тех пор, пока это молчание не встало поперек горла, делаясь таким густым, ощутимым и неправильным, что его невозможно больше было терпеть ни секунды. — Скажи хоть что-то, прошу. — Не хочу ничего говорить, — честно признался Блейз, — я очень устал. — Если хочешь лечь спать, все в порядке. Я пойду. Нам дали всего полчаса, — тихо сказала Пенси, поглаживая пальцами бинт, что окутывал его спину чуть ниже шеи. — Я не об этом, — Блейз покачал головой, убирая руку с ее талии, и помог себе сесть поудобнее, оперевшись обеими руками на край кровати, из-за чего Пенси пришлось убрать руки с его плеч. — Я просто устал. От всего. Не сейчас конкретно, а в целом. — Понимаю, — грустно согласилась Пенси, обращая внимание на перебинтованную руку друга, лишенную пальца, — ты лишился пальца. Из-за…меня. Блейз тихо посмеялся и посмотрел на нее, не снимая с лица улыбки. — Да при чем тут ты, Пенс? Не ты ведь бросалась темными заклинаниями мне в спину. — Ты понимаешь, о чем я. — Никто в этом не виноват. Ты — тем более. Не думай об этом, ладно? Это ерунда. — Это целый палец, Блейз. Часть конечности, — Пенси нахмурилась и сделала короткий шаг навстречу, скрещивая руки на груди, — я чувствую себя виноватой. — Это мои разборки. Не твои. Считай, мы с Поттером квиты. Его пожизненный позор стоил того, чтобы лишиться части конечности, как ты это назвала. Не бери это на свой счёт, ладно? — Ты пошел на рукоприкладство. А меня за это отчитывал, как глупую малолетку, — усмехнулась Пенси, припоминая Блейзу ситуацию, когда он злился на нее из-за ссоры с Джинни. — Ну, теперь я тебя понимаю, получается. Иногда очень приятно дать кому-то по роже. Пенси легко рассмеялась и скользнула взглядом в сторону двери. Будто только сейчас вспомнила, что пришла сюда не одна. Блейз проследил за направлением её взгляда. Дверь была приоткрыта. — Ты не одна, да? — Нет, — ответила она слишком быстро, так и не добавив, что их на самом деле было трое. — Позови этого придурка, — устало сказал он, указывая подбородком на дверь, явно намекая на Тео. Блейз бы и не подумал, что сюда мог явиться Малфой. Это совершенно точно было что-то из разряда фантастики. — Хорошо.

***

— Уизли? Какого черта ты тут забыл? — Нотт ошарашенно перевел взгляд на Рона, который чуть ли не крадучись вошел в комнату, — тут проходной двор или что, блин? — Нотт, — ответил рыжий, выпрямляясь в полный рост, — я пришел поговорить с Забини. О том, что случилось. — Не с ним тебе надо разговаривать, а со своим дружком-ушлепком, который учинил все это, — прошипел Тео так тихо, как только мог, чтобы не спугнуть магию за чуть приоткрытой дверью больничной палаты, — шуруй отсюда, Уизли. Я серьезно. — Завязывай с оскорблениями. Я на вашей стороне. Поттер был не прав. Нам нужно как-то договориться, — тихо ответил Рон, — я больше не хочу войны. Нотт покачал головой, усмехнувшись сюрреализму сложившейся ситуации. Однако, Уизли не выглядел настроенным враждебно, и Тео решил дать ему шанс. А потому тяжело вздохнул и похлопал по свободному месту на скамейке рядом с собой, приглашая рыжего присесть рядом. Это был белый флаг. — Тихо садись и жди. — Чего нам ждать? Помфри здесь нет. Дверь открыта, — не понял Рон, указывая жестом головы на дверь, ведущую в палату. Тео раздраженно закатил глаза, не выдерживая этот день. Этот недосып. И этот чертов голод. Потому что, как известно, сегодня ему даже не дали доесть его хренов завтрак. В нем была только половина яичницы и кружка чая с лимоном. Великолепно. — Просто сядь и молчи. Не спорь. Нас позовут. Рон непонимающе изогнул бровь, но спорить с Ноттом не стал. А потому сел рядом и уперся руками в согнутые колени, думая про себя, что будет дальше. В целом. Гарри был его другом. А ещё Гарри очевидно был не в себе. Ничего не могло оправдать его поступка — это просто было низко и жалко, бить в спину. Даже его лучший друг осознавал это. Он также осознавал, что Поттеру совершенно точно грозит исключение из школы. Снейп не допустит иного исхода. Задачей Рона было обеспечить подобие мирного соглашения до предстоящего отчисления. Он не знал, получится ли, но должен был хотя бы попытаться сделать это. — И что ты собираешься делать? — Нотт, точно также уперев руки в колени, повернулся к Рону, — таким поступкам оправдания нет. Ты это понимаешь? — Нету, — согласился Рон, — я не собираюсь его оправдывать. — Что тогда? — Не знаю, Нотт, — выдохнул Уизли, — я не знаю. Что-то ведь нужно сделать. — Мы как в очень отстойном фильме, — подытожил Тео, складывая руки в замок, — и он мне не нравится. — Мало кому нравятся отстойные фильмы, — заметил Рон, легко улыбнувшись, — и все таки. Чего мы ждём? Тео снова раздраженно закатил глаза. Но все таки ответил: — Там Пенси. Ясно? — Оу, — Рон удивленно поднял брови и кивнул, — я понял. — Нахер Поттер вообще ошивался возле нее? Как так вышло? — Она превратила Коросту в кролика, — сказал Рон так, будто это было нормально. Тео посмотрел на него, как на ненормального. — Крысу мою, — уточнил Уизли, — ее зовут Короста. Пенси превратила ее в кролика. Они просто закусились разок в библиотеке. Ну и началось. Они и не общались толком, как я понял. Больше я ничего не знаю. — Пусть идет нахер, — заявил Тео, — я сам лично его прикончу, если он подойдет к ней еще раз. Рон ничего не ответил, но где-то внутри на свой ужас даже согласился с Тео. Едва ли поведение Гарри можно было назвать нормальным в последнее время. — Имеешь право злиться, Нотт, — на выдохе подытожил Рон. Дверь, ведущая в больничную палату, медленно приоткрылась ещё сильнее, и из-за нее показалась Пенси, которая уставилась в шоке на сидящего рядом с Тео Рона. Первый посмотрел сначала на Уизли, потом на Пенс, и, поднявшись со скамейки, наконец сказал: — Даже не спрашивай. — Что он тут делает? — спросила Паркинсон так, будто Рона здесь и не было вовсе. — Я пришел поговорить с Забини, — рыжий тоже поднялся со скамейки и подошел ближе к паре друзей, — вот такой вот у нас сегодня странный вечер. Да. Тот вечер и впрямь был странным. Для кого-то странным, для кого-то очень грустным. Но очень-очень важным на самом деле. Для каждого. Просто они ещё не в полной мере осознавали это. Осознавал это только Тео.

***

Драко не знал, что пугало его сильнее — завтрашнее утро или эта ночь. Утро, когда весь мир вокруг будет чертовски, раздражающе светлым, ярким и шумным, безжалостно обнажая все, что между ними случилось. Утро, когда придется смотреть на нее сквозь толпу и гребанные чужие взгляды, будто ничего не было вовсе. Будто вся эта чертовщина с Грейнджер просто ему приснилась. Утро, которое вломится в реальность, как пощечина. Яркое, мерзко жизнерадостное, отвратительно светлое утро. Со всеми этими чужими голосами, взглядами и шагами. С чертовым морем чужих людей. С толпой, сквозь которую ему придется смотреть на Грейнджер и делать вид, что они оба нормальные. Что оба не гниют изнутри, блять. Или же эта ночь — чертов прожектор боли. Странная, медленно дышащая, интимная и честная до омерзения. Ночь, которая не прятала — а обнажала. До костей. До нервов. До самого дна. Ночь, которая создавала такую тишину, в которой каждое гребанное чувство кричит громче, чем любые слова. Ночь, которая дарила неправильную тьму, в которой было невозможно спрятаться — потому что, чёрт подери, она подсвечивает именно то, что ты хотел бы из себя выжечь. Темнота не спасала. Напротив — потрясающе четко подчеркивала все, что Драко пытался скрыть. Чужую и родную одновременно близость. Правильную и неправильную. Павшие принципы. Раздирающее, невыносимое ноющее ощущение нехватки целого куска себя. Прощание с прошлым. И гребанную уязвимость, от которой одновременно хотелось сбежать и напротив — остаться в ней навсегда. Все вокруг будто нарочно замерло, чтобы дать Драко возможность услышать, как громко внутри грохочет то, о чем нельзя говорить вслух. Как громко внутри кричит чертова совесть. Чувство вины. Влюбленность. И страх потерять девчонку. Это было не меньше, чем медленное падение прямо в ад. Драко наивно полагал, что он давно достиг дна. Что опустился так низко, откуда остается лишь оттолкнуться, чтобы попытаться снова достигнуть суши. Чтобы больше не совершать ошибки. Едва ли это было так. Точно не теперь. Потому что вчера — с этого самого дна постучали. И стало совершенно ясно, что упасть можно ещё ниже. Ещё ниже, чем он упал сейчас. Эта конченная ночь вытаскивала наружу каждый сорванный нерв. Вырывала его изнутри, как гребанная садистка. Больно и беспощадно. Без обезбола. Всё вокруг будто сговорилось и застыло — как сцена перед последним актом. Чертова ночь не лечила. Не прощала. Она только вскрывала. Как хирург без наркоза. Как ебаный убийца с медленным лезвием. Совесть. Вина. Влюбленность. Совесть. Вина. Влюбленность. Вырезала все это голыми руками. Медленно. И пиздец, как больно. В ту ночь стало совершенно ясно, кто же кого. Только было уже слишком поздно. Увы. Слишком, слишком поздно. Поздно, чтобы не влюбиться. Поздно, чтобы не оставить в ней эту рану. Глубже, чем любые другие раны до этого момента. Глубже, чем она заслужила. Поздно, чтобы быть для неё кем-то, кроме новой боли. Кроме палача и ублюдка. Кроме ужасно глубокого шрама на многократно разбитом сердце. И, чёрт подери, именно он держал в руке это лезвие. Малфой. Это был Драко Малфой.

***

— Где Гарри? — Гермиона настолько не ожидала услышать обращение Джинни к себе, что по-настоящему опешила, смотря на нее удивленным взглядом. Как будто случилась какая-то ошибка. Джинни сама не понимала, зачем спросила о Гарри. Просто искала повод заговорить. Абсолютно любой. Пусть даже про Поттера. — Гарри? — переспросила сбитая с толку Гермиона, — я не знаю. Какое-то время Джинни сверлила бывшую подругу взглядом. По ощущениям Грейнджер прошло не меньше недели, прежде чем она снова заговорила. — Знаешь, мне жаль, что я не понимала этого раньше, но Поттер не стоил нашей ссоры. Он не был достоин ни тебя, ни меня. Все, чего он хотел — самоутверждаться. Доказать самому себе, что он чего-то стоит. Никто из нас не был ему нужен по-настоящему. Голос рыжей звучал сдержанно и железно. Так, будто она не испытывала никаких чувств. Вообще. И так, будто каждое слово давалось ей с натиском. Гермиона вопросительно смотрела на бывшую подругу, не зная, что сказать. Какие подобрать слова. Они не общались так долго, и девчонка, кажется, абсолютно смирилась с тем, что их дружба осталась далеко в прошлом. Меньше всего Гермиона ожидала от Джинни первого шага. И теперь не знала, что с этим делать. Она растерянно пожала плечами и скрестила руки на груди, неосознанно защищаясь от неприятного разговора о том, что между ними произошло. Сначала молчание. Потом измена. Предательство. А теперь это. — Мы все стали другими, — просто сказала Гермиона. Эти слова сами вырвались из неё, словно другие просто не пришли в голову. Джинни грустно вздохнула не сводя взгляда с Грейнджер. А потом спросила: — Ты знаешь, из-за чего все произошло? — Из-за Паркинсон. У Блейза на ее счёт имеется личный мотив. — Я могла бы догадаться, — рыжая закатила глаза, — как всегда гребанная Паркинсон. Сначала Малфой, потом Блейз. Теперь ещё и Гарри. Ей что, мало? Хочет трахнуть всю школу? Гермиона, хоть и не знала, что сказать, не смогла сдержать улыбку. Джинни осталась самой собой. Её не сломала ни война, ни смерть брата, ни безответная любовь. Она была настоящей Джинни, с которой Гермиона дружила столько, сколько себя помнила, до того момента, как всё изменилось. Будто этой паузы и не было вовсе. Гермиона не знала, как реагировать. Она не могла найти внутри себя ответ на вопрос о том, как она относится к Пенси. Она не могла ее ненавидеть. По какой-то странной причине, как бы ни старалась — у нее не выходило испытать настоящую ненависть. Гермиона испытывала злость, безысходность, чувство несправедливости — определено точно. Быть может…зависть? Но это никогда не была ненависть. — Вряд ли с Гарри всё так, — отстраненно ответила Гермиона, вырываясь из своих мыслей. — Не удивлюсь, если да. Он, как выяснилось, та еще шлюха, и запросто раскидывается людьми, — совершенно бесцеремонно отрезала Джинни, снова закатив глаза. Гермиона усмехнулась. — Ты как обычно. В своем стиле, Джинни. — Это просто сухие факты, — Уизли пожала плечами, — ничего личного. Повисла неловкая пауза. Бывшие подруги стояли друг напротив друга, дальше, чем обычно стоят друзья, но ближе, чем обычно стоят враги. И просто изучали друг друга. Как будто бы в первый раз. В глазах у Джинни не было привычного огня — только что-то усталое, будто ссоры и потери нахер выжгли в ней всё, кроме холодной решимости. Все, кроме непробиваемой брони и прямолинейности. Она опустила взгляд, потом снова подняла его и, не сводя глаз с Гермионы, коротко сказала: — Мне жаль. Что все так случилось. Гермиона чуть заметно моргнула, будто не была готова услышать это вслух. Она посмотрела на Джинни, изучающе, почти настороженно — словно пыталась понять, правда ли это происходит прямо сейчас. — Я не держу зла, — наконец сказала она. Голос прозвучал тихо. — Мне тоже жаль. И всё. Ни объятий, ни облегчения. Просто пауза. Чистый лист, на котором они обе ещё не решались начать писать.

***

Пенси стояла чуть в стороне, обнаженная до предела. Эмоционально и морально. Эта ночь вытащила из нее все до последней капли. По ощущениям, запаса жизнедеятельности оставалось не больше, чем на час. Пенси даже не представляла, как сможет проснуться утром. Она чувствовала себя такой вывернутой, измученной и изнасилованной морально, что могла бы проспать неделю. Не просыпаясь. Только бы больше не чувствовать слишком сильно. И слишком много. Было бы так легко, если бы у людей была суперсила, позволяющая просыпать все чувства. И боль, которую эти чувства у них вызывают. Уставшая, измученная и поникшая Пенси стояла, наблюдая за странной компанией, которую образовал сегодняшний день. И мысленно раздражалась. Раздражалась, что они с Блейзом здесь были не одни. Не было сил ни анализировать, ни придавать этой злости обертку, выискивая скрытый смысл. Это просто был сухой факт. Пенси скучала по Блейзу. Так сильно, что порой хотелось скулить вслух от тоски. От зияющей дыры внутри. От того, как сильно ей его не хватает. Ей хотелось остаться с ним наедине. Чтобы эти двое просто исчезли. А заодно и весь остальной мир тоже. И точка. Что, почему и зачем — плевать. Не важно. Точно не этой гребанной ночью. Она так сильно изголодалась по нему — теплому, реагирующему, родному. И уже даже не знала, не стоит ли ей поблагодарить Поттера за его поступки. Потому что, быть может, если бы не вся эта череда абсурдных событий — между ними так и осталась бы огромная, холодная, нерушимая стена. Граница, которую нельзя было нарушать. Граница, которую Блейз не позволял нарушать. — Мне жаль, что так вышло, — серьезно сказал Рон, хмуро смотря на перебинтованную руку Забини, — правда. Все слишком далеко зашло. Я даже не знаю, что мне ещё сказать. — Могло быть хуже, — Блейз пожал плечами и медленно покрутил рукой, внимательно изучая ее, — я чувствую себя нормально. И не собираюсь мстить. Все это заживет. Пустяк. — Я знаю человека, который создает потрясающие протезы. Каждую деталь изготавливают вручную, подстраивая под тебя с помощью магии. Все работает не хуже, чем настоящая конечность. А выглядит куда круче, поверь, — проговорил Рон так, будто бы пытался загладить вину, хоть и не был виноват в поступках своего дружка. У Блейза это вызывало какое-то тихое уважение — во многом по той причине, что сейчас он узнавал в нем себя. Ему самому нередко приходилось разгребать за Малфоем. Особенно, когда они были младше. Тео, кажется, даже начинал немножечко ревновать. Пенси молчала, тихо раздражаясь, что эти двое не могут наконец свалить и оставить их с Блейзом одних. — Откуда это у тебя такой контакт, Уизли? — Тео вопросительно изогнул бровь и посмотрел на рыжего. — На войне моя мама лишилась ноги. Я думал, вам это известно. Никто из присутствующих не ожидал такого ответа. Блейз глотнул воды и попытался разрядить повисшее в воздухе молчание после заявления Рона: — Круто. Это полезно. Спасибо, Уизли. Все в порядке. Бионический палец это то, чего мне не хватало всю мою жизнь. А сейчас вам всем, кажется, пора идти спать. Видели время? Завтра зелья с самого утра. А прогулять можно только мне. — Нельзя тебе прогулять, — позлорадствовал Тео, — завтра как миленький чтобы был к первой паре. Снейп ещё раз напомнил нам, покидая твою палату, пока ты был в отключке, что единственная уважительная причина прогула — это смерть. Но у Поттера не хватило яиц прикончить тебя. Так что, и не надейся выспаться, Забини. Будем страдать все вместе. Рон усмехнулся шутке Нотта, про себя размышляя, делает ли это его плохим другом для Гарри? И пока не нашел ответа. — Не парься, Уизли, — заметив, что рыжий задумался, Тео легко ударил его кулаком в плечо, — мы же договорились. Поттера никто не тронет. Его жизнь уже считай наказала. Он ведь теперь изгой. И вероятнее всего вылетит из школы. — Вылетит, только если на этом настоит Блейз, — ровным голосом сказала Пенси, до этого хранившая молчание, — по такому же принципу не исключили Малфоя. Забини прекрасно понял намек. Понял его очень хорошо. Никто, наверное, не знал его так досконально, как она. Никто другой и не догадывался, что Блейз вовсе не собирался добиваться исключения Поттера. Потому что не снимал с себя ответственности за случившееся. Это было бы не в его стиле. — Ладно, — мягко сказал Блейз, переводя тему, и взглянул на Пенси, — вам правда пора. Нам всем нужно поспать. Как мы выяснили, только у Уизли есть законная возможность прогулять завтра первый урок и попытаться выспаться. Рон с Тео переглянулись. Последний посмотрел на Пенси — та явно не собиралась никуда уходить. К счастью, Тео был из понятливых. — Мы подождем тебя в коридоре, Пенс, — с трудом сдерживая улыбку, сказал Нотт. Потом обернулся к Забини и аккуратно положил руку ему на плечо: — И ещё кое-что, Блейз. Я совсем забыл сказать — с нами был Малфой. Передавал тебе воздушные поцелуйчики. Но я, пожалуй, не стану изображать. Не при всех. Не хочу смутить Пенс своими этими…поцелуями. Рон не сдержал улыбки. Пенси — не сдержала взгляда, полного немого обещания прикончить Нотта. Блейз был слишком удивлен, чтобы усмехнуться, хоть это и в самом деле прозвучало забавно. Он прищурился и перевел взгляд на Пенси, которая несколько раз молча кивнула в ответ, подтверждая слова Тео. — Почему он не зашел? — Застеснялся большой компании, — отмахнулся Тео, пожав плечами, — был бухой и не в лучшем настроении. Такие дела. Блейз медленно покачал головой в знак понимания. — Увидимся завтра. Без опозданий, киборг. Сегодня у Забини появилась новая глупая кличка, которую ему дал Тео. Киборг. Из-за протеза, которого еще нет и не будет довольно долго. Как минимум, до полного заживления серьезной раны. Не каждый день лишаешься части конечности, впрочем. — До завтра, — попрощался Рон, и Забини по-дружески кивнул в ответ. Как только дверь за этими двумя снова закрылась, Пенси почувствовала странное волнение. Она так сильно хотела, чтобы их оставили одних, а теперь, когда это наконец случилось — ей вдруг стало не по себе. Приглушенное освещение придавало этому моменту какой-то горькой интимности. Покалеченной уязвимости. Они снова не могли коснуться друг друга. Все снова встало на свои паршивые места. Накал эмоций спал, опять делая все это между ними ужасно сложным. Тишина давила на барабанные перепонки. Сердце стучало где-то в районе горла. Вот так просто. Баста. Хорошего понемножку. Пенси подтянула рукава кофты и спрятала в них запястья, будто ища хоть что-то, за что можно зацепиться, а потом обняла себя за плечи. — Ты выглядишь очень уставшей, — мягко заметил Блейз, — сколько ты уже здесь находишься? — Не хочу, чтобы этот паршивый день заканчивался, — проигнорировав его вопрос, тихо призналась Пенси, смотря в пол, — я боюсь, что проснусь завтра, а ты снова делаешь вид, что меня не существует. Блейз прикрыл глаза, выдыхая. Ему в самом деле хотелось вжаться в противоположный от нее угол — самый дальний. Чтобы создать дистанцию. Не меньше, чем в три эмоциональных километра. Как минимум. Такая близость между ними будто была изменой. Воздух сделался горьким. А обстоятельства ощущались просто плохим кино. Малобюджетным и убогим. Обязательно с плохим концом. Потому что у режиссера беда с фантазией. Блейз не имел на эту близость никакого права. — Ты говоришь так, будто мне этого хотелось, — также тихо ответил Блейз после продолжительного молчания, изучая ее лицо. Он не хотел этой пропасти между ними. Но в их случае по-другому было никак. Он чертовски устал не выбирать себя. Чертовски устал делать себе так больно. — Я не хочу этого, — произнес он ещё тише, и в этой интонации было гораздо больше, чем он мог бы озвучить вслух. — Просто не могу иначе, детка. Прости. Шесть ударов сердца спустя Пенси наконец смогла посмотреть на Блейза. Она склонила голову набок. По-Малфоевски. В его стиле. Ее взгляд бегал по лицу парня, будто она пыталась не упустить в нем ни одной детали. Обновить в памяти его портрет, пока он позволял ей стоять так близко. — Знаю. Все хорошо, Блейз. Все в порядке. Это была их история. Это были их секреты. Это был их разговор, которого не случилось той ночью — и оттого он звучал громче всего на свете. Он рвал барабанные перепонки. Он лишал слуха. Просто кроме этих двоих этого никто не слышит.