Heartache

***

Мы с тобой — как рассвет и восход. Мы больше не обратимы. Чувство вины, обостренное до лезвия, не просто вырезало на плоти Драко ментальное «прости» — оно выпаривало его изнутри, как гребанный яд. Шаг за шагом. Кроваво и больно. Чертов яд разъедал ткани сознания. Разъедал все привычное, все правильное. Все, что он вообще когда-то о себе знал. Это было не просто «прости», что металось внутри его головы, как раненый загнанный зверь. Не просто шаги. Это было чертовой резней по внутренностям. Наживую. Шаг — прости, что когда-то заговорил с тобой, Грейнджер. Шаг — прости, что когда-то снял тебя с чертовой башни. Прости, что позволил себя обнять. Прости, что после допускал эти объятия не один раз, хоть и не должен был. Прости, что не мог не хотеть этого. Что не мог не хотеть тебя. Шаг — прости, что не лелеял твое бедное сердце. Прости, что пинал и кидал его, делая тебе больно, что использовал его вместо бинта, заматывая свои раны. Прости, что спасался в тебе от одиночества. Что не задушил в себе слабость, позволяя увидеть ее и подумать, что я в самом деле не был чудовищем. Не был монстром. Прости, что пытался понять себя — через тебя. Прости, что так и не стал для тебя ничем, кроме ожога. Никем, кроме палача. Прости, Грейнджер, что все это время ты горела в аду, а я грелся у твоего костра, называя это любовью. Прости, что ты умирала, позволяя мне дышать за счет себя. И я делал это. Делал это каждый гребанный день. Дышал пеплом твоих прогоревших чувств. Простипростипростипрости. Шаг — прости, что внутри себя сравнивал тебя с ней. Всегда. Особенно по-началу. Прости, что пытался построить что-то на обломках не догоревших старых чувств. Прости, что любил ее до такой степени сильно. Прости, что у нас с тобой никогда не было шанса на хэппи энд. Прости, что я понимал это с самого начала, но все равно позволил нам обоим поверить в возможность другого исхода. Прости за мое спокойствие рядом с тобой. За мое спасение за счет тебя. Прости, что я люблю ее до сих пор. Как самое лучшее, самое родное, самое яркое и привычное прошлое. Люблю, как свою юность. Как себя маленького, счастливого и с горящим сердцем, которое было создано для нее. Люблю, как целую жизнь, которую мы провели вместе. Прости, что в моей памяти на двоих осталось так мало места. Прости, что все это было не с тобой. Что мы встретились так не вовремя. Прости, что ты держалась за меня — а я держал в себе кого-то другого. Прости, что я не знаю, сколько мне нужно времени, чтобы вырезать из себя все это. Чтобы вырезать из себя ее. Прости, что даже сейчас, после всего, что случилось, и после всего, что я понял — я не смог найти в себе силы ее отпустить. Не смог так просто выпустить из рук чертов детский воздушный змей, который должен унести за собой мое детство. Мою первую любовь. Мое первое разбитое сердце. Мое первое: «я никогда тебя не оставлю». Мое первое и самое настоящее: «я люблю тебя». Прости, что я не могу так просто отпустить ее, Грейнджер. Прости, что иногда оказывается недостаточно одного только осознания, что гребанная любовь давно начала менять форму. Прости, что эта чертова любовь меняет чертову форму настолько долго. Настолько больно. Прости, что она изрезала и тебя тоже. Я не хотел этого для тебя. Просто не мог иначе. Я не мог тебя не хотеть. Шаг — прости, что обманул твои ожидания. Прости, что все таки оказался плохим человеком. Что мне все таки не нужны поводы, чтобы совершать плохие поступки. Прости, что оказался слишком живым, чтобы оставаться чудовищем до конца. Простипростипростипрости. Шаг — прости, что оказался таким слабым. Что вместо искренности выбрал страх. Прости, что притворялся ублюдком, потому что ублюдком быть куда проще, чем быть уязвимым. Чем быть настоящим. Настоящий Драко Малфой — кто он вообще такой? Прости, что никогда не был для тебя правильным выбором. Прости, что я в тебя влюбился. Прости, что это чувство оказалось таким уродливым. Неправильным. Таким не похожим на то, что привычно называть любовью. Прости, что был таким эгоистом. Что не смог вовремя тебя отпустить и заставил вместе гореть в аду. Прости, что искал в тебе не тебя, а себя. Что выжег твою душу, чтобы в пепле найти свою. Да. Эта боль будет жечь Драко вечно. Она пойдет за ним даже в ад. Она будет мерзко хихикать и шептать на ухо ее имя. Имя девочки, что так долго была создана для него. Она будет хихикать имя и той, с кем он стал таким неправильным. Боль эта будет мерзко смеяться, упиваясь его уязвимостью, и противно напоминать, что жизнь никогда не любила фразу: «я никогда не». Не стоило дразнить ее, Драко. Не стоило. Жизнь — та ещё конченная сука. Беспощадная тварь и садистка. Она не прощает обид. Она не прощает обещаний, которые оказываешься не в силах сдержать. Глупо было забывать об этом. Пусть даже на секунду в контексте вечности. Ох, как глупо. Ведь эта сука любит подслушивать, как ты клянешься, что «никогда». Она кивает, улыбается — и ломает кости тебе назло. Тихо. Исподтишка. Она заставляет тебя упасть на колени и молиться дьяволу, чтобы все это наконец закончилось. И делает это снова и снова. Снова. И снова. До тех пор, пока окончательно не подохнешь на дне морального ада, в который ты угодил, пытаясь заслужить возможность прощения. Сука-жизнь проверяет тебя на прочность. Издевается и смеется. Не слабак ли ты, Малфой? Выстоишь? Драко еле держался. Еле держался. Чёртово артхаусное кино с элементами ужаса, в которое превратилась его жизнь, набирало хронометраж, вплетая все новые и новые сюжетные повороты, что преследовали цель пропустить Малфоя через гребанную мясорубку. Переломать и перерубить все кости. Наживую. Ну, так. Чтобы никогда не забывал, как это — чувствовать. И чтобы не забывал, сколько же это стоит. Ты никогда не влюбишься в другую, Малфой? Ты никогда не сможешь ей изменить? Ты никогда не поймешь, что эта самая девочка с короткими волосами больше не создана для тебя? Ты никогда не найдешь себя с дырой в груди там, где должно быть сердце? Ты никогда не захочешь хрипеть от боли, когда поймешь, что больше ее не любишь? Что больше нет никаких «мы»? Что теперь есть только «мы, которые были когда-то»? Кто кого, Драко? Кто же кого? «Я никогда не», выскобленное на костях ржавым тупым предметом, отныне и на веки вечные станет его самым нелюбимым сочетанием букв, сложенным в слова. Прости, что подвел тебя, Грейнджер. Прости, что так сильно люблю плохие концовки. Простипростипростипрости. Каждый шаг давался Малфою так, словно он шел по стеклянной крошке босыми ногами. Все тело звенело так громко, будто все чувства внутри обратились в металлические обрезки и колотое стекло. Было так больно и страшно, будто Драко пробирался до ее комнаты по собственным ребрам. Кто-то жестокий и беспощадный словно наждаком соскабливал оболочку с костей. К моменту, когда он постучит в портрет этой ночью — человека в нем больше не останется. Совсем. Что я без тебя? Что я без нее? Три глухих удара дрожащим кулаком отозвались ржавым металлом, клокочущим внутри от вины и ненависти к себе. Каждая клеточка тела вопила, как разорванная глотка. Прости. Прости. Прости. Простипростипростипростипростипростипрости. В рот как будто накрошили целую тонну стекла. Драко пережевывал свое это беззвучное «прости» как заклинание, пережевывал его вместе с кровью и болью, но ничего нельзя было изменить. Он знал, что потеряет ее. И все равно сделал это. Все равно потянулся за старым сердцем. Это была не просто вина. Это было самое настоящее, жрущее его изнутри чудовище. Оно поедало Драко по кусочкам, обгладывало до костей, смакуя вкусную плоть, ядовито пропитанную болью. И все это время зверь этот заставлял его оставаться в сознании. Да. Что-то чувствовать — стоит дорого. Что-то чувствовать стоит столько, сколько ему в жизни не заплатить. Гермиона не смогла не пойти за ним. Когда кто-то смотрит на тебя пустыми глазами так долго, что ты начинаешь различать в этой глубине образ маленького, потерянного, раненного мальчика с тогда ещё светло-голубыми глазами — все другое становится просто не важно. Не существует ничего, кроме этих его глаз-океанов, в которых ей ничего не стоило утонуть. Сердце в груди девчонки сжалось до миллиметра, когда она увидела его таким. Впервые. До такой степени эмоционально голым, что ей вдруг стало действительно страшно, что произошло что-то непоправимое. Драко будто скинул с себя старую кожу и пришел к ней, не отрастив новую. Весь состоял из оголенной нервной системы, дрожи и страха. Весь был, словно у нее на ладони. Он стоял перед ней молча. Растоптанный. Разбитый. Морально грязный. Эмоционально голый. Драко не просто шел к ней. Он сгорал на этом пути. Обугливался с каждым шагом, и посмотрел Гермионе в глаза уже выгоревшим дотла. Не осталось ничего кроме правды. Правды, которую он должен был выпалить ей как на духу, сразу же, с первого взгляда — только бы не передумать. Только бы не рухнуть замертво, увидя ее глаза. Только бы не погрязнуть в неправильных выборах. Липких и сладких. Выборах, о которых подсказывал сидящий на левом плече дьявол, что голыми руками давно задушил ангела с правого, чтобы тот не мешал ему вольно пакостничать. Гермионе хотелось сжаться под его говорящим так много взглядом, а потому она просто сбежала в телесный контакт. Опустила глаза и вжалась в него всем телом. Обняла так крепко, как только могла, и про себя молилась, чтобы это страшное, одинокое существо в глазах Драко исчезло оттуда навсегда. Чтобы ей больше никогда-никогда не приходилось заглядывать в эту бездну. Потому что до этой ночи она не видела ничего страшнее. Тогда девчонка ещё не подозревала, что в этой же бездне и пропадёт. Что это существо в конце концов утащит за собой и ее тоже, игнорируя любые попытки продолжать дышать. Драко ему это позволит. Они станут гребанными соучастниками. Они будут с ним заодно. Как любовь и ненависть. Как любовь и воспоминания. И утащат ее так глубоко в ад, что она будет выбираться из него не меньше, чем целую вечность. И черт его вообще знает, не сорвется ли обратно в самый последний момент? Драко дрожал всем телом. Он прикрыл глаза, зарываясь лицом в длинные, волнистые волосы девчонки, пахнущие ненавистной ванилью, и прижимал к себе напуганными руками. Руками, которые касались ее, будто в последний раз. Руками, которые сильнее всего боялись, что больше никогда не получат этого прикосновения. Руками, которые пришлось бы рубить, если бы кто-то сейчас попытался ее у него забрать. Ничего больше не осталось. Ни прошлого, ни будущего. Ни слов, ни оправданий. Ни-че-го. Ничего, кроме правды. Ничего, кроме: «прости». Ничего, кроме: «я бы сказал, что люблю тебя, если бы все не было так чертовски сложно». Ничего, кроме: «я вернусь за тобой и скажу, что люблю тебя. Обязательно. Если позволишь» Люблю тебя, черт возьми. Люблю. Люблю. Люблю.

***

Боль от разрушенных надежд самая страшная. Иногда она даже страшнее смерти. Эта ночь была неправильно длинной. Будто бы бесконечной. Гермиона — напуганной и потерянной. Драко — едва живым. Комната была темной, мрачной и непривычно холодной. Вокруг было пугающе тихо. Пустота никогда ещё не ощущалась тактильно — но в этот момент стала до ужаса осязаемой. Гермиона чувствовала, как она обнимает ее за плечи и невидимыми лапами сжимает горло до хрипоты. Она не видела его лица, потому что Драко предпочёл оказаться во мраке. Он так сильно напугал девчонку, что она, кажется, была даже благодарна, что сквозь темноту может видеть лишь его привычные очертания. Никаких деталей. И никаких ярких образов в его взгляде. Никого и ничего, что она бы не видела в нем раньше. Никакого свободного падения в его душу. Настолько глубоко, настолько под кожу, где она ещё никогда и ни у кого не была. И теперь не была уверена, что хотела. Не была уверена, что готова упасть так низко и не разбиться. Никогда не осознаешь, насколько на самом деле страшно разбиться насмерть, пока тебя насильно не подводят к краю. — Ты пропал, не сказав ни слова, — Гермиона едва продрала связки после целой вечности молчания, — почему? Разве это честно, Драко? Ее голос звучал рвано и тихо. Резал густую тишину, как чертов фруктовый торт. Гермиона обняла себя за плечи, стоя посреди их комнаты, в которой они проводили так много времени вместе, но несмотря на это, теперь это помещение казалось очень чужим. Холодным, неправильным. Настроенным к ней враждебно. Девчонка словно физически ощущала, как его взгляд бьет сквозь нее, оставляя за собой колотые ранения. Обжигая. Отчаянно хватаясь за ее плечи, чтобы не потонуть. Малфой не шелохнулся. Между ними была дистанция длиной не меньше, чем метра два, но эмоционально он будто слился с ней воедино. Проник под кожу голыми руками и сожрал сердце, резко вырывая его из груди, заставляя делить эту сквозную, кровавую рану на двоих. Против ее воли. Насильственно и жестоко. Теперь это было не то чувство, которое Гермиона выбрала самостоятельно, когда продала свою душу дьяволу за то, чтобы быть с ним. Тогда она отдала ее на растерзание, потому что была готова на что угодно — только бы он взял ее за руку. Только бы никогда-никогда ее не отпустил. Только бы никогда не закончилось это их совместное свободное падение. И это впрямь было приятное падение на самое дно ада. Это был ее выбор. Ее собственная сделка с совестью. Пока не случилось «сейчас». Пока она по-настоящему не прочувствовала каждой клеточкой кожи, каково это — любить Драко Малфоя. Каково это — любить и всех его страшных демонов. Опасных и безжалостных. Демонов, которые ютились в его груди, как клубок котят. Которые были от него буквально неотделимы. Она оказалась не такой смелой, какой чувствовала себя раньше. Она оказалась готовой далеко не на все. Никогда нельзя заранее предугадать, что окажешься не готовым броситься с крыши, когда кто-то такой любимый, но все равно очень, очень страшный попросит тебя прыгнуть вместе с ним. Больно было обоим. Больно, страшно и очень холодно. Неправильно. Неправильно холодно. — Что случилось? — снова спросила Гермиона, не выдерживая молчания и этого густого, безумного страха от неизвестности, который неприятно стискивал горло. Он ничего ей не отвечал. — Ты пугаешь меня, Драко. Скажи хоть что-то. Что с Блейзом? — С Блейзом все будет хорошо, — наконец он ответил, раздирая склеенные между собой связки. Почему-то от этой фразы Гермионе стало ещё холоднее. Как будто он ответил не на её вопрос — а на какой-то свой внутренний. И там, в его голове, что-то явно уже было решено. Без неё. Сердце стучало так дико, словно вот-вот лопнет от напряжения. У обоих. Гермиона положила руку себе на грудь, в ужасе подмечая, как бешено рвется грудная клетка. Будто бы кто-то маленький изнутри жестоко долбит кулаками по ее ребрам, требуя, чтобы его выпустили. — Я ничего не понимаю, — на выходе произнесла девчонка, — что происходит? Гермионе казалось, что прошло не меньше недели, прежде чем он снова заговорил. Хриплым, нервным, как никогда честным голосом. Голосом, который разбивал ее изнутри с каждой сказанной вслух правдой. Голосом, которым теперь ещё очень и очень долго будет пульсировать ее бедное сердце. — В тот день, когда я приехал к тебе. В Хэмпстед. Я приехал не только потому, что мне хотелось поговорить с кем-то, с кем это будет легко. Но и потому, что я хотел видеть тебя. Я хотел говорить именно с тобой, и не хотел, чтобы та гребанная ночь заканчивалась. Я бы ни за что не смог так просто уехать оттуда без тебя. Я с самого начала знал, что не смогу сделать другой выбор. Я бы нашел повод не отпускать тебя, даже если бы ты не сказала об этом первой. Мне просто было до ужаса страшно признаться в этом. Не только тебе, но и себе тоже. Гермиона слушала Драко, едва успевая дышать. Отчаянно и безрезультатно пытаясь контролировать грудную клетку — вдох-выдох-вдох-выдох-вдох-выдох. 4-7-8-4-7-8-4-7-8. Казалось, перестань она концентрироваться на всем своем теле хоть на секунду — и оно потеряет всякую возможность к самостоятельному жизнеобеспечению. Это ощущалось просто небезопасно. Драко говорил так, будто исповедовался не ей — а кому-то выше. Так, будто в самом деле готовился к расстрелу. Будто готовился отдать ей в руки то самое отцовское ружье, а самому обратиться в выпитую банку фанты. На самом деле. И она — не могла остановить ни этого приговора, ни себя. Ни его. И чувствовала, что не смогла бы не взять ружье, если бы он только попросил. Каждое сказанное Драко слово приближало их к горькой правде. Каждая секунда заставляла Гермиону все сильнее поверить в происходящее. Каждая.чертова.секунда. Каждая секунда приближала этих двоих к прощанию. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина. — Я убеждал себя, что тогда не попал на идиотскую вечеринку потому, что терпеть не могу вечеринки. Убеждал, что просто не хотел туда идти, потому что это тупо. Но знаешь, что реально было пиздец, как тупо? Что сам Хогвартс швырнул мне в лицо мою блядскую ложь. Потому что мне нахер не сдалась ни та вечеринка, ни кто-либо другой в тот момент. Потому что мне хотелось провести в кабинете зелий вечность, только бы ты сидела рядом со мной и не заканчивала говорить о чем угодно. Я не хотел тебя отпускать, но испугался, что чувствую, когда перешел черту. Никогда в жизни мне не давалось так сложно перейти ебаную черту. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина. — Я видел тебя и думал о тебе каждый день, даже тогда, когда мы не общались и не говорили друг с другом после того, что произошло в Мэноре. Я молчал не потому, что меня к тебе не тянуло, а потому что в один момент случилось так много всего и сразу, что я стал гребанной бомбой замедленного действия. Я здорово накосячил. Я должен был тебя оттолкнуть. Мне нужно было время, чтобы не потянуть тебя за собой. Я не смог сказать тебе этого. Меньше всего я хотел тащить тебя за собой в ад на самом деле. Меньше всего на свете я хотел этого, но не смог не искать контакта. Я просто не смог отпустить тебя окончательно, потому что меня тянуло, как магнитом. В абсолютно извращенной форме. Я хотел и не хотел быть с тобой. И все это одновременно. Меня пугала перспектива того, кем я могу стать, если останусь рядом. Пугало, какие чувства вызывает такая неподходящая мне девчонка с проклятого Гриффиндора. Пугало, что эта девочка ломает все, к чему прикоснется в моем мире. Я не привык к этому неправильному, Грейнджер. Слова били по ней, как пули. Каждое новое признание приближало её к краю. Она так сильно и отчаянно любит этого парня, не созданного для нее. Так чертовски сильно любит его. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина. — Мое прошлое. Как же я все это ненавижу, Гермиона. Если бы ты только знала, как я ненавижу весь этот чертов год, Хогвартс и все эти месяцы ада. Я был уверен, что чертов ад позади, когда закончилась война. Но я был просто наивным идиотом. Потому что она, блять, и не заканчивалась. Все это время она стояла у меня за спиной. Мои отношения разрушались, разрушался и я сам. И мне было настолько страшно, что я готов был на что угодно, лишь бы не смотреть этой правде в глаза. Так и было, пока я не захотел тебя, Грейнджер. Тогда не смотреть на правду стало просто невыносимо. Нереалистично даже. Я бы ни за что не остановился тогда, когда впервые поцеловал тебя в кабинете, если бы этого не сделала ты. Я бы поступил так, как обещал сам себе никогда в жизни не поступать. Я бы сто процентов сделал это, Гермиона. Потому что ужасно хотел. Потому что уже тогда я не представлял, как смогу выдержать пустоту в том месте, где была ты. Я боялся конца этого наказания. Я был благодарен за тебя Снейпу точно также сильно, как и ненавидел его за тебя. И не только Снейпу. Ещё Уизли и Поттеру, потому что только благодаря тому, что они были ахуительно паршивыми друзьями, я узнал тебя, Грейнджер. Все это могло бы не произойти, не случись в наших жизнях так много ужаса. И я не знаю, хорошо это или плохо. Это просто факт, который рвал мне глотку, когда я пытался признаться в этом хотя бы самому себе. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина. — Я чувствую себя гребанным загнанным животным. Потому что я не знаю, как теперь мне быть без тебя. Я боюсь пустоты в том месте, где все это время была ты. Это пугает меня сильнее всего на свете. Я этого не хочу, Гермиона. Не представляю себя без тебя. Потому что если бы не весь этот кошмар, я бы сейчас не стоял перед тобой, путаясь в мыслях, пытаясь сказать то, что должен. То, что окончательно перечеркнет тот небольшой процент хорошего, что ты видела во мне все это время. Если бы не весь этот кошмар, я бы сейчас говорил, что люблю тебя, Грейнджер. Если бы все было иначе, я был бы счастлив с тобой, черт возьми. Но мы, сука, будто все еще на поле боя. Драко задохнулся собственными словами и запрокинул голову, делая глубокий вдох, а потом решительно подошел ближе к девчонке, что так и стояла напротив него в полном мраке и оцепенении, выдерживая созданную им же дистанцию, и боялась дышать слишком громко, только бы он снова не замолчал. — Я чувствую себя так, будто война продолжается, только внутри меня. Я подставил тебя, я не нашел в себе мужества остановиться. И вот мы здесь. Я пытался утонуть в алкоголе и забыться, как всегда делал это прежде, и это всегда спасало. Только вот сейчас нихера не вышло. Меня так чертовски за тобой тянет. Я ненавижу себя за это. Ненавижу себя за то, что мы не можем быть вместе, потому что я никакого спокойствия не заслужил. Потому что я все таки оказался ублюдком и тварью. Человеком, который не смог сделать чертов выбор и оставаться верным ему до конца, не ломая все на своем пути, потому что чувства оказались сильнее разума. Я чувствую себя слабым. И ненавижу себя за это. Гермиона по прежнему не могла видеть четкого выражения его взгляда, зато теперь отчетливо чувствовала, как он пахнет. Легкие алкогольные ноты дыхания Драко обжигали ее обоняние, и Гермиона, кажется, могла отсчитывать стук его сердца — так громко и сильно оно билось внутри грудной клетки. Прямо как в ее собственной. Как два загнанных, напуганных зверя. Запах. Его запах. Мир словно на секунду заткнулся, чтобы она могла вдохнуть его целиком. Гермиона судорожно втянула воздух, так, будто впервые за долгое время вспомнила, как это — дышать. Соль. Шалфей. Что-то цитрусовое на донышке. И вдруг все её тело пробило фантомным током, как будто сердце узнало правду раньше, чем разум. Как будто оно шепнуло с грустной улыбкой: «Ты уже чувствовала это. Ты уже знала». Память вспыхнула, как трещина света в этой мрачной и темной комнате. Так, будто бы кто-то чиркнул спичкой перед ее лицом. «Глубоко вдохнув аромат зелья, девушке захотелось нюхать его постоянно. Ее вмиг окутал пьянящий, невероятно приятный запах морской соли с легкими древесными нотками, которые переплетались с дымкой шалфея, завершая композицию чем-то цитрусовым. Возможно, это был грейпфрут. Аромат был прекрасен, но в нем словно чего-то не хватало… какого-то одного, выпавшего ингредиента, что зафиналил бы композицию лично для нее, собрав все пазлы воедино. Аромат был невероятно вкусный и очень… знакомый, словно это было что-то из далекого прошлого. Она отчетливо знала, что где-то слышала этот аромат, но никак не могла припомнить, где именно. От Гарри пахло совсем иначе. От Маркуса — тоже. А больше… у Гермионы не оставалось вариантов. Все ещё принюхиваясь к аромату, Гермиона подняла взгляд и увидела напротив серые глаза Драко. Он терпеливо ждал, что она скажет дальше. — Пахнет очень вкусно, — с трудом оторвавшись от бутылька с зельем, Гермиона вновь распахнула взгляд на Драко, — но он мне совершенно не знаком. Точнее, нет, очень знаком, но я не могу вспомнить, кому он принадлежит...» Она словно физически ощутилась в том самом кабинете. В том самом воспоминании. В словах, сказанных будто бы между делом. В напряжении и дистанции, которое Драко выдерживал так жестко и профессионально, так без права на то, чтобы позволить девочке стать ближе. В бутыльке амортенции в его руках. В Драко, смотрящем на нее в упор. В его голосе, спокойном и остром, как чертов скальпель: «— Голубой ирис, — просто ответил Малфой, — это абсолютно цветочная композиция. — Так пахнет от Пенси? — спросила Гермиона, глядя Драко в глаза. — Да, — кивнул Драко, — от кого же ещё.» Я люблю другую, Грейнджер. И всегда буду ее любить. Она поняла. Поняла всё сразу. И от этой догадки хотелось либо зарыдать, либо рассмеяться — потому что было так чертовски поздно. Так поздно, блять. Было ли хоть что-то вовремя в их истории? Он пах, как ее несказанное. Прошлое сжало девчонку за горло. Не воспоминанием — приговором. Гермиона с трудом вернулась в реальность, захлебываясь в сказанных им словах и своих чувствах. Мир внутри нее разрывался напополам. Он говорил так, словно читал молитву. Словно его монолог был написан кем-то святым и грешным одновременно. Горькая, пропитанная ядом исповедь отзывалась внутри оглушительным криком. Фразы были рваными, короткими, нервными. Голос дрожал, руки (Гермиона была уверена) — тоже. Вдох-выдох-вдох-выдох-вдох. Она не знала, что будет дальше. Слушала и слушала его молитву, которую он читал так, будто знает, что сегодня потеряет ее навсегда. Девчонка словно бы зависла на грани жизни и смерти. Жизнь без него ей не подходила. Не смотря на то, что она знала, что всегда должна была его потерять. Но разве ж сердце слушается хоть кого-то? Мы не выбираем кого любить. И Гермиона не выбирала тоже. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Ей хотелось прокричать это вслух, так громко, чтобы услышала вся чертова школа. Но вместо этого она стояла, будто приклеенная к полу, не чувствуя ни рук, ни ног, ни граней собственного тела. Только чьи-то маленькие кулачки, стучащие изнутри по ребрам. Стук сердца в груди, в ушах, в глотке. И громкое, раскатистое эхо, что рикошетом отскакивало в виски, словно бы кто-то пустил пулю внутрь ее головы — я люблю тебя. Люблю. Люблю. Люблю. Такого ужасного, сломанного, совершающего ошибки. Человека, который был соткан из чувств не только к ней, но и к другой девочке. Как лоскутное одеяло. По кусочку чувств и к той, и к этой на каждый тряпичный кубик. Вина. Боль. Прошлое. Страх. Умершие мечты. Слом. Предательство. Измена. Счастье. Влюбленность. Воспоминания. Мы. Ты. Я. Она. Невозможность отпустить прошлое. Невозможность быть в настоящем. Любовь и ненависть. Ненависть и страх. Я люблю тебя. Люблюлюблюлюблюлюблюлюблю. — Я не тот, кто тебе нужен. Мы оба знаем об этом. Но блять, — Драко шагнул ещё ближе и притянул Гермиону к себе, мягко обхватив ее шею. Он зарылся в ее волосы, и нащупав кончиком носа ухо девочки, признался: — Ты самая лучшая из моих ошибок, Грейнджер. Я бы совершал тебя снова и снова, несмотря на то, как пиздецки больно мне тебя отпускать. Тон его голоса был понижен до шепота. Гермиона словно бы отрезвела, когда он сказал это вслух. Мне больно тебя отпускать. Все ее тело покрылось мурашками ужаса. Потому что теперь она окончательно поняла, что все это значит. Она поняла, что он прощается. Что больше не сдерживает слов, как злых и голодных демонов, скалящих свои отвратительные пасти, которых все это время держал на цепи. Он хотел уйти от нее честным. Потому что, черт возьми, он обещал ей честность. Обещал даже ту, которую не давал. И теперь был обязан платить по счетам. Не оставляя за собой долгов и несказанных вслух признаний. Она бы просто не выдержала этого напряжения. Она бы больше не выдержала несказанного. — Остановись, — Гермиона приблизилась к его лицу и поцеловала в пересохшие губы, съедая следующую фразу, которую Драко готовился произнести вслух. Её пальцы дрожали так сильно, что, казалось, вот-вот сломаются прямо на его коже. На вкус он был как виски и сожаления. Как виски и расставание. Как виски и самая большая на свете любовь, которую не забывают, но мечтают забыть сильнее всего на свете. Не каждую боль можно пережить. С некоторой останется только смириться. Смириться с тем, что теперь она останется в тебе на целую вечность. Это не было поцелуем двух влюбленных друг в друга людей. Это был поцелуй утопающих, что договорились вместе пойти ко дну. Она целовала его, цепляясь за крохи последних оставшихся шансов на хэппи энд. Он целовал ее, цепляясь за крохи последних оставшихся моментов, которые они все еще могут делить на двоих. Пока он не скажет правду. Казалось, если не переставать допускать мысль о том, что это возможно — это все еще имеет право оказаться реальностью. Даже сейчас. Даже за секунду до того, как упадет гильотина. За секунду до того, как плотно сомкнется петля на шее, а кто-то жестокий выбьет опорную табуретку из-под твоих ног. За секунду до того, как кто-то спустит курок. За секунду до того, как напрочь вышибет мозги. За секунду до того, как перестаешь дышать. Гермиона продолжит верить в их хэппи энд. Во что бы то ни стало. Она отказывается верить в другое, цепляясь за последний шанс о том, что тьма имела право тянуться к свету. Что свет имел право разбиваться об эту тьму. Пока не услышит правду. — Пожалуйста, остановись. Не смей делать этот выбор за меня. Я тебе этого не позволю. Я люблю тебя, Драко, я ни за что тебя не отпущу. Молчи. Молчи, пожалуйста. Не смей ничего ломать. Я же вижу, я чувствую, что ты не хочешь этого. Он выдохнул, как раненый зверь. Как будто она одной этой фразой выдернула из него последний крик. Крик, после которого перестаешь дышать. Я люблю тебя. Не смей ничего ломать. Люблю. Люблю. Люблю. — Грейнджер, — выдохнул Драко и накрыл ее щеку ладонью, которую била неконтролируемая внутренняя дрожь, — никогда больше… — Я люблю тебя, — Гермиона перебила его шепотом. Шепотом, что звучал так громко, что был способен оглушить весь этот чертов мир. — Я люблю тебя, Драко. Люблю. Ты не можешь принимать решения за меня. Я не хочу тебя отпускать, что бы ты там себе не надумал, пока тонул в алкоголе. Гермиона снова поцеловала его, на этот раз требовательно и с вполне себе осязаемой целью — девчонка залезла руками ему под свитер, будто в самое сердце после того, что сказала вслух, и толкнула на стоящий рядом диван. Тот самый диван, где он впервые сказал ей: И я в тебя тоже. Она села к нему на колени и тут же оказалась плотно прижатой телом к телу. Драко целовал ее жадно. Так, будто пытался утолить сумасшедшую жажду. Он целовал ее, проглатывая каждое сказанное вслух «люблю» вместе со слюной. Целовал так, будто не мог оторваться. Сегодня они попрощаются. Как только она узнает, она возьмет все свои слова обратно. Девчонка сама захочет его отпустить. Драко знал это. Любому терпению рано или поздно приходит конец. Каждое движение было счетчиком до этого самого конца. Он проглатывал ее последние поцелуи, запечатывал в памяти ощущение кожи под подушечками пальцев. Не мог надышаться ванилью ее волос, которую ненавидел. Неправильно длинные. Неправильно кудрявые. Неправильно сладкие, мягкие, золотистые и светлые. Неправильные. Неправильные. Только не для него. Драко стянул с себя кожу вместе с кофтой, окончательно обнажаясь до каждого нерва. Слова внутри головы продолжали литься из него бешеной рекой с сумасшедшим течением — и он больше не пытался их контролировать. На это просто не хватало сил. Больше не хватало сил пойти против несказанного вслух. Не хватало сил пойти против несбыточных ожиданий. Против этого неправильного, разрушающего желания. Когда-то все началось именно с желания, и закончится тоже — желанием. Вот так просто. Их всегда двое на самом деле. Чувств этих. Любовь и ненависть. Любовь и страх. Любовь и любовь. — Я становлюсь другим с тобой, Грейнджер, — он обхватывает ее лицо руками, откидывая длинные волосы назад, и шепчет сквозь влажные хаотичные поцелуи. И шепот его звучит громче любого крика. — Почему это плохо? — также тихо спрашивает девчонка, теряя окончания слов на его языке. — Это не плохо. Это ужасно. Кто его знает. Может, путь к настоящей близости лежит через разочарование? В том числе и в себе самом. Малфой был не из тех, кто легко раздает любовь. Он стоял на обломках собственной личности, уставший до такой степени, что позволил ей увидеть себя таким — сломанным и разбитым. Маленьким, брошенным, растерянным котенком, что пришел и свернулся клубочком у ее ног. Она сделала это с ним уже дважды. Она дважды раздела его до каждого, сука, нерва. Вытащила каждый заглушенный крик. Каждое из гребанных чувств, которые заставляла проживать на пределе чертовых возможностей. Появилась в его жизни, сломленная и с трещиной, из которой валил свет — и сделала все в его жизни ужасно сложным. Неправильным. Неправильно правильным, черт возьми. Заставила усомниться, что же такое теперь любовь? Где находится грань этого ужасного и прекрасного одновременно чувства? Что есть любовь, что есть привычка? Гермиона сама того не подозревая вырывала эти ответы из него с корнями. Вырезала их наживую, как хирург с медленным лезвием. А потом так просто взяла и сказала: «я люблю тебя». Люблю. Люблю. Люблю. Блять. Чувства, которые Драко проживал рядом с Гермионой нападали на него, крича и пугая, как маленького растерянного мальчика. Он хотел сказать ей в ответ так много всего и сразу. Сказать так много. Вслух. Так много, что не сказал ничего. Будто кто-то большой и страшный украл у него слова. Сжал горло до невозможности говорить. Он пытался выразить это физически, вкладывая в эти прикосновения и поцелуи всего себя. Все, что от него осталось. Пытался вложить в эти касания кожа к коже все свои бесконечные «прости». Все свое желание полюбить девчонку. Полюбить чисто, честно и по-настоящему — безо всяких «но». Без могильной плиты прошлого, что все еще дышит, истекает кровью, скулит и плачет, прося вернуться за ним назад. Не оставлять его. Не бросать. Иногда влюбляешься так, что в конце концов рушится мир. В мире Драко не существует полутонов. Либо небеса, либо преисподняя. Драко целовал и целовал ее, будто пытался сказать все, что застряло в горле не через слова. Темнота тесно облепляла их со всех сторон. Тишина отражала стоны, рваное дыхание и звуки влажных, жадных до прощания поцелуев. Ещё одна такая мучительная минута, и он ни за что в жизни не скажет ей то, что должен. Ещё лишь минута — и он ни за что в жизни не сможет решиться. Не сможет остановиться. Не сможет быть честным. Было нельзя это допускать. Он не имел на это никакого права. — Гермиона, — выдохнул Драко, и приложил нечеловеческое усилие, чтобы снова создать дистанцию между ними. Она все ещё сидела у него на коленях, полуголая, горячая, до смерти напуганная мыслью о том, что может его потерять. Заведенная до предела. Она едва балансировала на гранях этого опасного контраста, который всегда чувствовала, находясь рядом с ним. И все же. Небеса или преисподняя? Каждый сантиметр тела девчонки горел от его прикосновений. Но боль от осознания неизбежности прощания была такой острой, что она едва могла удержаться от того, чтобы не поддаться панике. Все это между ними в самом деле не было ни прощением, ни любовью. Это был прощальный жест, который сжигал мосты. Она не могла остановиться. Не могла заставить себя отступить. Девчонке хотелось разорвать его на куски за то, что он сделал это за нее, и она вновь сделала попытку продолжить гореть. Вместе. Но Драко удерживал ее своими руками, которые покоились на тонкой девичьей шее, не позволяя снова наклониться к его лицу. — Я не имею права просить у тебя прощения, но мне так хочется это сделать, как будто так станет легче. — Пусть это будет неправда, — лицо Гермионы вмиг приобрело серьезное выражение, которое едва читалось во мраке, в котором они находились. Драко никогда раньше не чувствовал девочку в себе так сильно, так полноценно, так живо. Потому что запрещал себе чувствовать что-то в ответ. Потому что она вся будто была соткана из тысячи солнц, и он всерьез рисковал сгореть рядом с ней заживо, если бы позволил себе потерять дистанцию. Сегодня стало совершенно ясно, что все это время у Драко просто не хватало чертовой смелости на свободное падение рядом с ней. Небезопасно. Неправильно. Не так, как он, черт возьми, привык. Не его мир. Не его тьма. Слишком светло. Слишком контрастно. Как же страшно. Как же больно. Кто кого, Малфой? Жизнь тебя, или ты жизнь? Эта душевная голость ощущалась, словно насилие. Словно все это время она не любила его, а пытала. Жестоко и беспощадно. Отдирала все маски, одну за другой, слой за слоем. Оставляя лишь кожу. А затем лишь голое, кровоточащее мясо. Только его настоящего. Стоящего на руинах собственной жизни. На руинах ошибок и их последствий. На руинах сделанных неправильно выборов. Он ничего еще не сказал. Но они оба уже знали, что все это значит. Ощущение прощания передавалось даже через кончики пальцев. Через дыхание. Через нервное и сумасшедшее биение двух сердец. — Пожалуйста, пусть это будет неправда, — голос девчонки дрогнул, будто сломался. Все ее тело обмякло на его коленях, будто кто-то рывком вытащил из нее позвоночник. Испугавшись, что Гермиона может раствориться в воздухе, Драко еще крепче сжал ее шею и притянул к себе. Ох, как им обоим сейчас было на руку не видеть лица друг друга. Тогда бы они точно рыдали. Навзрыд. Оба. — Прости, — прошептал Драко одними губами, а затем добавил чуть громче: — я поцеловал ее. Я должен был понять. Гермиона издала отчаянный смешок. Смешок, который граничил с психозом. Этот смешок сотряс все ее тело, как последний прошедший через нее ток от ощущения приятного падения в ад. Последнее мгновение перед тем, как она потеряет все, что так сильно любила. Все, что теперь ей оставалось делать, это ломаться — ломаться в тишине. В беззвучном крике. Ломаться, не рассчитывая ни на помощь, ни на спасение. Теперь каждый был сам за себя. Она физически ощутила, как вся ее душа со звонким треском раскололась на тысячу маленьких осколков, будто кто-то со всего размаху вдарил по ней молотком. Девчонка слышала внутри себя, как громко она сама осыпается себе же под ноги. Я поцеловал ее. Я должен был понять. Гермиона дернулась в попытке встать, но Драко приблизился еще сильнее, не позволив ей освободиться. Она обхватила руками его запястья, и дрожащим голосом прохрипела: — Отпусти меня. Малфой тут же убрал от нее дрожащие руки, позволяя ей слезть. Он ожидал чего угодно — крика, слез, ненависти и пощечин. Чего угодно, черт возьми. Только не молчания. Такого громкого, звонкого молчания, в котором была слышна каждая сквозная трещина, которую он оставил в ней после себя. Она вся звенела от боли. Звенела от правды. Звенела от любви, которая случилась, хоть и не должна была. Звенела от осознания, что больше не хочет его прощать. Больше не может его прощать. И больше не может его понимать. Звенела от осознания, что оказалась готовой не ко всему. Оказалась готовой не ко всем жертвам. — Когда? — спросила Гермиона железным тоном голоса. Девчонка стояла напротив Драко, который все еще сидел на диване, уронив голову в ладони, балансируя на грани нервного срыва. — Это важно? — Когда? — переспросила она еще громче. Каждым произнесенным вслух звуком Гермиона забивала гвозди в крышку гроба Малфоя. По одному гвоздю на каждый слог. Ког-да? К-о-г-д-а? — Вчера, — коротко ответил Драко. Гермиона издала еще один смешок, в который вложила все свое разочарование, и упала рядом с ним на диван. Так, будто сломалась. Одними руками она нащупала свою кофту и натянула на себя, мысленно повторяя себе только одно, как мантру: Дыши. Дыши. Дышидышидыши. Все когда-то влюблялись в ублюдков. Если бы это было смертельно, на свете не осталось бы ни одной живой девчонки. Значит, и она выдержит. Гермиона прижала руки к себе, как будто пытаясь удержать внутри лохмотья от разорванной души. Чтобы они не вывалились из нее вот так просто, прямо под ноги. Она смотрела перед собой, в гребанную пустоту и мрак, за которым больше ничего не осталось. Всматривалась во тьму, будто в зеркало. Ощущала себя чертовым пустым местом. Без тела и оболочки. Она вся превратилась в истерзанные в клочья чувства. Грудь сияла ранениями пулевых. Девчонка вся была в трещинах, из которых больше не валил свет. Малфой. Все это был Драко Малфой. Все пулевые и ножевые. Все решающие. Все «навсегда» и «больше никогда не». Все загаданные на деньрожденческий торт желания. Все загаданное на каждую упавшую ресницу. Все, загаданное на каждую чертову падающую звезду. Преисподняя. Совершенно точно. Это была преисподняя. — Я шел к тебе, — нервно продолжал Драко, который сейчас боялся даже пошевелиться, ощущая сидящую рядом Гермиону слишком взрывоопасно, чем когда-либо «до». — Тебе совсем плевать, с кем спать, кого любить или не любить, Малфой? Кто первый встретился на пути, того ты и готов раздеть? Ты хоть лица наши различаешь, или я и Паркинсон внутри твоей головы смешались в одного человека? Она распяла его за пару вопросов. Больше не осталось брони. Ни одного механизма самозащиты. Только чёртово распятие. Только чертов крест и кровь, стекающая по ладоням. — Я знаю, что поступил как сволочь. Этому нет оправданий. — Как мило, — усмехнулась девчонка, хоть было совершенно точно ясно, что ей ни капельки не смешно, — особенно учитывая твои громкие слова о том, что не бывает ничего проще, чем не совать «свой чертов язык в чужой рот». Так ты говорил мне, Драко? «— Ты бы простил измену? — вдруг спросила Гермиона, серьезно смотря на Драко, что медленно помешивал порцию бодроперцового зелья в большом котле. Он бросил короткий взгляд на девушку, словно взвешивая в голове «за» и «против» того, продолжать ли этот диалог. — Смотря, что считать изменой, — спокойно ответил Малфой, — секс? Поцелуй? Флирт? Сидение за партой с кем-то другим? — Допустим… поцелуй, — негромко ответила Гермиона, всё ещё не отрывая взгляда от медитативных действий Драко, проигнорировав его сарказм. — Нет, — Малфой легко пожал плечами, — не простил бы. — Даже если человек просто допустил… ошибку. Всё равно нет? — Я не прощаю ошибок, — отрезал Драко, снова взглянув на Гермиону, — а ты из тех, кто отличается всепониманием к любому пренебрежению твоих границ? — Такое иногда случается, — отведя взгляд от рук Малфоя, девушка устремила его в соседнюю полку с зельями, — невозможно всегда и всё делать идеально. Людям свойственно ошибаться. — Не совать свой язык в чужой рот уже будет достаточно идеально, — отрезал Малфой, — как по мне, не слишком сложная задача. Гермиона пожала плечами с горькой улыбкой. — Ну, наверное.» Он продолжал молчать, оставляя ей возможность выговориться. Все еще ожидая, что она станет на него кричать. Презирать и ненавидеть. Но Гермиона по прежнему тихо сидела рядом, сломанная, лишенная позвоночника и всех опор в теле, совершенно не чувствуя собственных границ. Сидела, будто изуродованная детская кукла, набитая поролоном. Не осталось сил плакать. Не осталось сил бороться. Единственное, что выдавало в ней человека — нечто, стучащее где-то под ребрами. Нечто, что все еще отчаянно хотело жить. Она всегда думала, что пошла бы за ним даже в ад, если бы он попросил. И вот она в самом деле оказалась в аду. Было куда проще выдерживать этот жар, наблюдая за котлами издалека. Но сейчас, когда он окончательно окунул ее туда с головой, заставляя гореть по-настоящему, сейчас, когда перешел черту, которую никогда не должен был переходить — Гермионе захотелось сбежать. Спасай себя сам, Малфой. С нее было довольно. Больше нечего было отдать. Все, что в ней было — он растоптал, расстрелял и утопил в грязи. Гермиона осталась совершенно голой. Уставшей от борьбы за его любовь. Готовая уйти навсегда. Готовая его отпустить, чтобы спастись самой. Девчонка была уверена, что сильнее всего на свете, когда дело касалось любви. Была уверена, что ее этой любви хватит на них двоих с головой. Но в конце концов все равно оказалась слабее чувств. Слабее этого гребанного выбора «кто кого?». Она больше не была готова быть второй в его постели. Второй в его сердце. Второй в его голове. Отключись от меня. Дыши сам. У тебя получится. — Я поступил, как сволочь, — повторил Драко сорвавшимся, нервным голосом, — мне жаль, что это случилось. Он не знал, что еще сказать. Дыхание Гермионы было таким тяжелым, будто с каждым вдохом в комнате становилось все меньше кислорода. Видит дьявол, она тоже пыталась что-то сказать, найти хоть что-то правильное, что вообще можно было произнести вслух в этой ситуации, но слова застревали в горле, как острые камни. Она не могла их ни проглотить, ни произнести вслух. Она мечтала хотеть кричать. Мечтала его ненавидеть. Но единственное, на что оказалась способна — разочарование. В нем. В себе. В гребанной любви, из-за которой все и всегда идет наперекосяк. Гермиона больше не чувствовала себя такой смелой. Она больше не была уверена, что «все, что было до», действительно стоит того, чтобы переживать «после». Это было безумно страшно. Безумно больно. Куда больнее, чем она готова была выдержать. — Зачем? — её голос сорвался, едва ли не эхом пронзив тишину, — зачем ты тогда ушел от нее, если так сильно любишь, что готов поступать так, как поступаешь, и топтать меня, будто я все это заслужила? Зачем остался со мной? Я как чертов спасательный круг, — Гермиона издала отчаянный смешок и сломалась еще сильнее, — и самое ужасное, что я сама это допустила, потому что влюбилась в тебя, как самая последняя идиотка. Этот вопрос был не просто словами. Она так отчаянно ждала, что он объяснит, что всё это — не так. Что это не правда. Но Драко молчал. И его молчание кричало на нее в ответ. Гермиона физически ощущала, как её мир рушится. Камень за камнем. Каждое слово, которое могло бы прозвучать из его уст, сейчас означало не меньше, чем смертный приговор. Драко знал, что ни одно его объяснение не сделает ее боль меньше. Гермиона тоже понимала это, но все равно ждала. Ждала хоть чего-то, черт возьми, хоть какого-то гребанного ответа, который хоть на секунду был способен вернуть то, что между ними было. — Я давно не люблю ее, — продираясь сквозь сорванные голосовые связки сказал Драко, — не так, как ты думаешь. У нас большое прошлое, и оно тянет меня назад. Не настоящее. А прошлое. С тобой все было по-настоящему. Не только потому, что мне было плохо. А потому, что ты была мне сильно важна. И ты останешься важной, Гермиона. — Я больше так не могу. Этими словами она разрезала пространство между ними, будто ножом. Драко больше ничего не мог ей сказать. Дыхание перехватило, грудь больно сжалась от тяжести. Сердце? А у него вообще было сердце? Он чувствовал себя так, будто обратился в мертвеца, которого забыли похоронить. Драко открыл рот в попытке сказать хоть что-то, но смог найти внутри ни одного подходящего слова. Малфой не мог сказать ей, что ему больно, потому что это было бы слишком, блять, слабым оправданием после всего, что он натворил. Не мог сказать, что он понимает, что потерял её, потому что потеря эта была чем-то неизбежным. Все его поступки вели к этому. Это было чем-то, что должно было случиться с самого начала. В контексте вечности они были счастливы лишь секунду. С такими, как Драко Малфой, у таких, как Гермиона Грейнджер, никогда и ничего не заканчивается хорошо. Такие, как он — не умеют не ломать таких, как она. Такие, как она — не умеют не любить таких, как он, так чертовски сильно. Драко продолжал сидеть молча, не решаясь двигаться. Не решаясь снова начать говорить. Он не знал, как удержать ее. Он не знал и того, как ее отпустить. Если бы Гермиона могла видеть его глаза, она бы поняла, что в них нет больше ничего человеческого. Сломанное, растоптанное, скулящее от боли существо поглотило Драко целиком и полностью. Он весь был как бездонная пропасть. Ей ничего не стоило в нем утонуть. Ни-че-го. Вот так просто. Один его взгляд — и она, черт возьми, пропала. Не бывает ничего хуже любви. Но и лучше — тоже ничего не бывает. Это Гермиона уяснила наверняка. Драко продолжал смотреть на неё в этой темноте, будто в самом деле мог видеть, и слушал тяжелое дыхание девчонки, все ещё не в силах вымолвить ни слова. Это молчание верещало. Кричало, срывая глотку. В нем кричала вся тяжесть его сожалений. Вся тяжесть раскаяния за свои поступки. Вот она. Чертова плата за эту близость. Казалось, Гермиона тоже могла слышать этот крик. Настолько он был оглушительным. — Я даже не могу ненавидеть тебя, — выдохнула девочка в полном отчаянии, уронив лицо в ладони. Она буквально сложилась напополам, будто сломалась еще сильнее. — Я не могу так больше. Я думала, что выдержу все рядом с тобой, Драко, но ты снова сумел меня обыграть. Я слабее, чем думала. Это слишком. Я не могу так больше. Драко был распят между прошлым и настоящим. Прошлое окончательно утащило его за собой еще глубже в ад. Отмаливать грехи и ошибки. Без нее. Без них. Сердце пульсировало ее словами. Я не могу так больше. Я не могу так больше. Не.могу.так.больше. Он нервно сглотнул и выпрямился, набирая в легкие чуть больше воздуха, чтобы хоть на секунду перестать чувствовать себя таким мертвым теперь — без нее, без ее тепла, без ощущения ее кожи под подушечками пальцев. Без права на то, чтобы хотеть ее себе. Драко перевел на девочку безжизненный взгляд. Она посмотрела на него в ответ, будто почувствовала. Все, что им было видно — тьма. Непросветная, густая, неизбежная тьма. Они оба смотрели в нее, будто в чёртово зеркало. Он всё ещё оставался в ловушке из ее слов. Я больше так не могу. Это было не просто признание, это было ее прощание. Тьма, разлитая по комнате, сжалась до размеров их двух сердец, заглушая всё остальное. Драко долго не мог пошевелиться. Его рука застыла на волшебной палочке в попытках ощутить что-то физическое, будто он искал для себя чертов громоотвод. Палочка была словно тяжелым, неподъемным камнем в его руках. Малфой прошелся по древку кончиками пальцев, и не позволяя себе передумать, прошептал заклинание. В воздухе мелькнуло легкое движение, после которого комната должна была зажечься светом. Ярким, как в чертовой хирургии. Но тьма до того пропитала атмосферу вокруг, что даже его собственная магия подчинилась этой отраве — свет от свечей был настолько тусклым и едва уловимым, будто сам воздух противился этому свету. Огонь почти не освещал комнату, бросая лишь странные, резкие тени. Словно даже чертов свет знал, что не в силах победить эту тьму. Только не теперь. Тьма все еще была здесь. Она не исчезала, как ни крути. Чертова сука зависла в ожидании. Просто ждала, пока Малфой сможет увидеть в этих черных глубинах ее. Ее одиночество. Ее уход. То, как он сильно сломал девчонку. То, как он и сам сильно сломается без нее. Гермиона сидела напротив, почти не двигаясь. Будто сломанная, искореженная, поролоновая кукла. Сидела и смотрела на Драко жутко живыми для безжизненной куклы глазами. Он не знал, как ей объяснить, насколько в самом деле ему больно сейчас. Не знал, как объяснить, что всё, что он хочет — это чтобы она осталась. Чтобы они снова могли быть рядом. Но все это, черт возьми, было не для него. Чертовы хэппи энды. Он обещал ей плохую концовку. Обещал с самого чертового начала. И в этом обещании он оказался до ужаса хорош. До переломанных костей. До растоптанной души хорош в том, чтобы ломать. В том, чтобы убивать. В его нечеловеческих глазах отражалась все та же тьма. Тьма, кусочек которой навеки вечные поселился и в ней тоже. Глаза-океаны, глубокие до невозможности, смотрели на Гермиону с другой стороны его кожи. Дикое, сумасшедшее, напуганное существо изо всех сил тащило ее за собой. Туда. Так глубоко, откуда точно-точно не найти выхода. Драко словно бы полоснул ножом по собственному горлу, когда сглотнул ком размером с огромный камень, и перед тем как девчонка уйдет, сказал ей: — Когда-нибудь я вернусь за тобой. Я вернусь и скажу, что люблю тебя, Гермиона. Если позволишь. Это не было обещанием. Это было невыносимым признанием, которое вряд ли имело право на жизнь. Его чертов эгоизм. Последняя, подлая, но до невозможности нужная им обоим попытка поставить запятую вместо чертовой точки. В конце концов, любовь — лучшая причина, чтобы все пошло наперекосяк. Жить без любви можно, только если не знаешь, что это такое. Если знаешь — больше уже нельзя. Драко знал. И она знала тоже. Только теперь попробуй выживи в этой ледяной клетке. Просто попробуй выживи, Драко. Попробуй выживи без нее.