Heartache

***

| 🔞 ТРЕКИ — Bad Trip — Zombie Americana,

I found God — Mainland, Black Out Days — Phantogram 🔞 |

Эти чувства были просто плохим кино. Драмой с элементами ужаса, которая с самого начала не лгала про плохой конец. Потому что у таких, как Гермиона Грейнджер, с такими, как Драко Малфой, не бывает любви. Не бывает здоровой, светлой, наполняющей тебя любви. Это всегда любовь на грани садизма. Это всегда немножко ментальная катастрофа. Это всегда выбор пойти ко дну вместе без возможности отмотать назад. Но, черт. До чего же это приятная смерть. Тягучая, яркая, пошлая, стирающая все грани «можно» или «нельзя». Такую не забывают. Такую не забывают, как ни крути. Они снова вернулись к своим любимым, жестоким контрастам. Малфой выпил её до дна — прежде чем расстрелять. Просто нажал на курок. Хладнокровно, как будто не держал в руках ничего живого. Она снова оказалась изрешечена — как пустая, ненужная банка фанты. Внутри все было смято, перекручено и искажено — будто Малфой раздел ее до костей и переломал каждую. До мелких осколков. Когда его не было рядом — она вся звенела от боли. Чувство было такое, словно все это время Гермиона сидела запертой в кукольной оболочке — безвольной и совершенно пустой. Она не могла не реагировать на него — такого — когда он вдруг показывал ей крошечные части себя настоящего. Когда смотрел ей в глаза, с усилием раздирал собственные связки и говорил: «скучаю». Как теперь забыть это его «скучаю»? Как забыть это его «когда-то я вернусь, и скажу, что люблю тебя?». Это было жестоко. Очень, очень жестоко. Словно бы он пытался привязать ее к себе насовсем, прошить невидимыми нитями, чтобы даже на расстоянии девчонка не забывала ни на минуту. Не забывала про этот свой правильный неправильный выбор. И не важно, насколько изуродованной она себя ощущала — все равно не могла не пойти за ним. Она будто отвыкла выбирать. Внутри не осталось ничего своего — только отклик на его хаос, на катастрофу, которая происходила между ними все это время. Никогда небеса. Никогда чертовы небеса. Всегда — преисподняя. Что такое теперь — любовь? Это не просто чувства — это самое настоящее клеймо на сердце, на душе, на всех частях твоего сознания. Это что-то такое, что не забудешь, если однажды уже почувствовал. Пусть даже спустя очень много лет будешь обнимать кого-то любящего, теплого, может, даже любимого — все равно такую любовь никогда из себя не вырвать. Она навсегда останется твоим самым ярким, запретным, тяжелым воспоминанием на грани добра и зла. Воспоминание это будет всегда заставлять тебя чувствовать слишком сильно. Так сильно, будто все это произошло вчера. Стоит тебе допустить маленькую неосторожность — задуматься слишком глубоко, почувствовать похожий парфюм, увидеть издалека чью-то светлую голову или походку, которая так сильно будет напоминать о нем — снова станешь тонуть в этих бесконечных воспоминаниях. В этом океане с кровью, болью и любовью, которая была не должна, но все равно случилась. В такие дни будет особо паршиво смотреть в эти другие глаза. В такие дни не найдешь в себе сил лечь с ним в постель. Придумаешь тысячи поводов этого не делать — задержишься на работе, сидя в одиночестве в пустом, темном офисе. И будешь смиренно тонуть. Тонуть. Тонуть. Тонуть. Тонуть. Тонуть. Что еще тебе останется делать? Только продолжать вместе идти ко дну — ты и он — внутри тебя — призраком прошлого. Тонуть, с ужасом осознавая, что это никогда не пройдет. Что стоит тебе допустить эту чертову маленькую неосторожность — и память, что вместе с любовью и воспоминаниями работают сообща — ни за что тебя не пощадят. Справедливость — вообще редкая дрянь в вопросах, касающихся любви, если совсем уж честно. Так что, да. Это не просто чувства. Не просто любовь. Это проклятие. То, что жрет тебя изнутри, делает из плоти — пластик, из души — поролон. Все живое, пульсирующее, настоящее — ты отдаешь ему. И больше тебе ни за что не получить все это обратно. Никогда не сделаться цельной снова. Теперь всегда будешь жить с собой только наполовину, потому что вторая будет бережно — или не очень — храниться в нем. Драко методично распорол в ней каждую часть, что и без того давно трещала по швам. Он сделал это медленно, искусно, с вниманием к каждой детали. Изуродовал жадно, с почти хладнокровной отстраненностью, даже не задумываясь о последствиях — будто имел полное право ее ломать. А после оставил ей целое ничего, просто пустое место. Рваную дыру в груди, которая вечность будет кровоточить только его именем. Он стал худшей ее ошибкой. Он стал ее первой любовью. Такой, какую не забываешь — и всю жизнь после отчаянно пытаешься почувствовать хоть что-то похожее. В этом и был весь ужас первой любви. Разрушающей, опасной, оставляющей неизлечимые шрамы любви. Любви, которая не лечит, а ранит. И учит не тому, чему должна. Она никогда не сможет его отпустить. Это право — быть ее концом, ее слабостью — навсегда останется за Драко. Чувства — штука сложная. Из-за них все обычно летит к чертям — особенно тогда, когда тот, кого любишь — это самый твой неправильный выбор. Худший вариант без шансов на хэппи энд. Сколько угодно можно было взвешивать «за» и «против». Обещать себе не быть тряпкой. Не прощать. Не вспоминать. Но у Гермионы не было оружия против его касаний. Ни оружия, ни достаточных внутренних сил для того, чтобы не хотеть вечность идти за ним. Малфой был идеален для того, чтобы однажды об него сломаться. Чтобы навсегда выучить, чего ты не заслуживаешь. Чтобы понять: вот так нельзя. Больше никогда нельзя. Идеален для того, чтобы все это понимать, но все равно не суметь не идти на ним. Что ты делаешь со своей жизнью, Грейнджер? Каждый новый день она начинала с этой наивной клятвы. Я больше никогда. Каждый новый день она обещала больше его не любить. Обещала, что теперь станет жить дальше — пусть это и казалось практически невозможным. Но раз за разом девчонка оказывалась в его руках, и как ни крути, сложнее всего в ее жизни было держаться от него подальше. Поэтому проще всего было поверить Малфою. Легче всего было потеряться в его руках и принять невозможность иного исхода. Ведь далеко не каждый рожден воином — это и есть та самая неприятная плата за эту твою любовь. Однажды ты находишь себя полностью в чужой власти, которую собственноручно передала в руки чудовищу, что из раза в раз играет твоим сердцем, словно это футбольный мяч. И ничего не можешь с этим поделать. Ничего, совсем ничего. Потому что ты любишь это чудовище и бесконечно готова его защищать. Ты тонешь в оправданиях, вязнешь в красивых сказках и догадках о том, что он всего этого не хотел. Бесконечно оправдываешь его перед друзьями, пока в конце концов не загоняешь в угол саму себя. И с этих пор начинаешь лгать. Ты лжешь на вопрос: «как дела?», отвечая, что все в порядке. Умалчивая о том, что внутри все хрустит от боли. Умалчивая, что еле держишься. Просто потому что с другой стороны кожи всего этого не видно. С другой стороны кожи ты выглядишь глупой, слабой, неспособной себя уважать. Ведь так просто взять и послать его к черту. Он тебя не достоин. Ты что, не видишь этого? Но ты видишь, конечно. Ты все прекрасно видишь. Просто с другой стороны кожи все выглядит слишком просто. Чувства к нему давно перестали помещаться в слова. Малфой не был ни плохим, ни хорошим. Его мир был полон серых оттенков, состоял из пустых обещаний и нулевых гарантий. Драко живьем бросил ее в мясорубку, увлекая на самое дно ада, хоть с самого начала знал, что это путешествие ей будет не по плечу. И теперь ей хотелось вернуться вспять и забыть, как чувствовать. Нельзя было остаться прежней в этой агонии ощущений. Эта серая пустота стала ее самым страшным кошмаром, а ожидание его любви оборачивалось ничего не обещающей нейтральностью с редкими вспышками секундного счастья. Малфой убивал ее медленно. И самая фатальная катастрофа состояла в том, что теперь и он тоже не мог остановиться. По ту сторону кожи у каждого жила своя правда. И ее никогда не понять тому, чья любовь не была проклятием. Как мне тебя отпустить? Драко целовал её нетерпеливо, влажно, с хриплым надломом — так, будто между вдохами пытался вырвать у неё все остатки сомнений. Он их чувствовал — чувствовал, что она почти сломалась. Поэтому съедал их жадно, без права на ответ, не оставляя Гермионе времени ни подумать, ни испугаться. Ни о том, что она делает. Ни о том, с кем. Он не давал ей даже мысли вырваться — пальцы сжали кофту девчонки так крепко, что ткань натянулась у плеча, обнажив ключицы. Руки Малфоя рванули вверх, ловко стягивая ненужную одежду через голову, будто вырывая ее из самой себя, чтобы забрать навсегда. Хотя бы на один чертов час. Он хотел немедленно раздеть ее догола, чтобы перестать чувствовать себя таким эмоционально голым — чтобы хоть кто-то в этой блядской комнате был вывернут наизнанку сильней него. Потому что теперь он не хотел, чтобы она считала его ошибкой. И это было отрезвляюще жутко. Драко целовал ее кожу, а руки словно сами решали — грудь или бедра, сжимая их в беспорядочном порыве, пока Грейнджер плавилась, тихо постанывая от желания совершить эту чертову ошибку. Он держался. Он хорошо держался. Не то что хорошо — а отлично даже. До тех пор, пока девчонка не вынесла здравый смысл из его башки одним покачивающимся движением бедер. Ну и все. Больше не осталось никаких масок. — Никогда и ни с кем больше так не делай, Грейнджер. Найду и убью каждого, — выдохнул он так близко, что губы снова коснулись ее. — Что именно нельзя делать, Драко? — легко улыбнулась Гермиона, обжигая его взглядом, и снова опасно покачала бедрами, сжимая двумя руками пряжку его ремня. Она провела рукой по его животу, а затем наклонилась, мягко засасывая кожу на шее. Драко откинул голову, открывая ей ещё больше доступа к своей коже и инстинктивно прикрыл глаза, позволяя себе раствориться в этих ощущениях целиком и полностью. Она целовала шею, играя языком — то мягко, то чуть резче, оставляя следы — будто метки с другой стороны его кожи — Драко всегда будет чувствовать их где-то внутри себя. — Так как мне нельзя делать, Драко? — девчонка обвела мочку уха языком и обдала горячим дыханием, заставив его выдать приглушённый стон. Малфой снова выдохнул и открыл глаза, притягивая Гермиону к себе в нетерпеливом поцелуе, сквозь который сказал, наверное, самые эгоистичные слова в своей жизни: — Никогда никого не люби больше. Никогда и ни за что он бы не позволил ей возразить — а потому властно уложил ее на лопатки и принялся ласкать нежную кожу ног, дублируя направление поцелуев скольжением рук все ниже и ниже. Драко облизал внутреннюю сторону бедра, а затем продолжил сводить ее с ума влажными поцелуями через ткань белья. Одна его рука поглаживала ногу, вторая — сжимала задницу под юбкой. Грейнджер стонала и сгорала от желания сжать его голову ногами — так, чтобы Малфой коснулся ее полноценно. Но он намеренно дразнил девчонку, едва проводя языком по намокшей ткани трусиков, а затем поднимался выше — к бедрам. Приподнявшись, Драко окончательно стянул с себя рубашку и посмотрел на Грейнджер сверху вниз. Он хотел сохранить этот ее образ в себе навсегда — запомнить ее полуголую, возбужденную, невероятно красивую. Девочку, которая принадлежит только ему. Малфой подтянул ее ближе к себе, подхватив под колени, разводя ноги шире, и принялся невинно обцеловывать коленку. Его рука скользнула по бедру, опускаясь ниже — и еще ниже — пока большой палец не нажал на чувствительную точку между ее ног в круговом касании, заставив Гермиону несдержанно стонать. Она тяжело дышала с прикрытыми глазами, слегка выгибая спину навстречу его прикосновениям, пока губы Драко медленно и хаотично скользили вниз по ее коже. Каждое касание было обещанием свести ее с ума. И он выполнял его на отлично. Драко замер между ее ног, ощутив, как Грейнджер инстинктивно свела их ближе друг к другу в поисках более ярких ощущений. Малфой был отлично знаком с этим языком тела и прекрасно знал, чего именно она хочет. Но не был бы самим собой, если бы отдал ей это вот так просто. — А если я сейчас возьму и остановлюсь? — тихо, почти игриво спросил Драко, и в тот же момент снова провел языком между ее ног — медленно, едва касаясь, будто хотел довести ее не прикосновением, а самим фактом, что он это может. — Только попробуй, — выдохнула она, стиснув в пальцах ткань собственной юбки, вдавливаясь носочками в край дивана, будто это могло её спасти. Хоть и спасаться было уже нечем. Грейнджер полностью принадлежала ему в этот самый момент и была с этим абсолютно согласна. Малфой замер между ее ног, чувствуя, как она свела их ещё сильнее — но не достаточно, чтобы действительно бросить вызов. Он продолжал едва касаться языком, играя, зная, что та хочет, зная, как заставить ее дрожать от удовольствия, но при этом не отдавал ничего просто так. — Я убью тебя, — простонала Гермиона, и это было не просто просьбой. Это было скрытой командой. Драко довольно ухмыльнулся, словно услышал вызов, который только сильнее раззадоривал дьявола внутри, однако она не оставила ему никакого шанса, когда уверенно зажала его голову своими ногами, не в силах больше выносить эти поверхностные прикосновения. Малфой сдвинул в сторону полностью мокрое белье и начал вырисовывать грязные картины на ее теле, касаясь так, что ей хотелось кричать на всю чертову школу. Он не жалел девчонку — вылизывал так, будто ей нужно было доказать, кто тут хозяин этой игры. Так, чтобы она пожалела о том, что хочет от него уйти. Его пальцы вцепились в бедра, прижимая их сильнее, а язык безжалостно добывал ее пошлые безудержные стоны. С каждым движением Грейнджер все сильнее сводила ноги, сгорая от желания чтобы он затрахал ее до смерти. Малфой словно читал её тело как открытую книгу, знал все её тайные сигналы и отвечал на них горячей игрой. Ускорялся, когда было особенно нужно сделать это, и замедлялся, не позволяя потерять голову окончательно. Каждое движение было как удар током — жгло, срывало крышу, тянуло на край безумия, на тот самый момент, где больше не важно ничего, кроме них двоих. Она отдавала себя полностью — голая, мокрая, влюбленная — а он пожирал её, словно голодный зверь, который давно мечтал о таком пире. Малфой позволял себе быть грубее, сильнее, отдаваясь этой игре на полную, без жалости и пощады. И в этом безумии они находили друг друга — до боли, до срыва, до неудержимого и такого неправильного желания. Если им все равно придется отпустить друг друга — так пусть девчонка хорошо запомнит, кто мог довести ее до такого крика. Никогда никого не люби больше. Гермиона будто потеряла нить реальности, когда Малфой на мгновение отстранился, ловко подхватил её ноги и раздвинул их шире. Другой рукой дерзко и без лишних церемоний расстегнул брюки, а его пальцы легко скользнули внутрь нее, одновременно с чем отодвигая белье ещё сильнее в сторону, вызывая дрожь и мелкие вздохи. Она была мокрая и горячая. Он сходил с ума от желания оттрахать ее так, чтобы потом она ни за что не смогла жить без этих ощущений. Чтобы потом всю жизнь искала похожие, но все равно могла найти только в нем самом. Девчонка извивалась под ним, насаживаясь на его пальцы глубже, прося добавки. Она закатывала глаза, сжимала себя за грудь и стонала, стонала, стонала. Никогда и ничего не казалось Драко столько же правильным и настоящим. Не отрывая взгляда от ее полузакрытых глаз Малфой выскользнул из нее и провел влажными пальцами по стоящему члену, на кончике которого от возбуждения собралась прозрачная смазка, а затем наконец вошел в нее — грубо и резко. Так, будто не выдержал и сорвался. Его руки властно сжимали ее за бедра, оставляя за собой белые следы от кончиков пальцев, завоевывая территорию, где она была единственной и неповторимой целью, что принадлежала ему и только ему. Никогда никому другому. Гермиона сладко простонала, когда Драко с первого же движения волнами разогнал удовольствие по всему ее телу. Она горела от происходящего, растворяясь в этом моменте, чтобы как можно ярче его запомнить. В конце концов, им больше ничего не останется. Ничего, кроме воспоминаний, от которых Драко бежал, пока в конце концов они не заставили его выдохнуться и остановиться. И не забрать победу. В каждом его резком толчке слышался обет, что никто и никогда не сможет дать ей то, что давал он. Бедра с характерным звуком врезались в ее, тяжелые стоны и дыхание перемешались между собой, делая их будто бы одним целым. Ты и я. Неужели это неправильно? Драко наклонился, касаясь губами её плеча, целуя в шею, и шептал что-то хриплое, настоящее — обещания, угрозы и желания, вплетенные в один поток неразборчивых чувств. Его движения становились всё резче и жестче — он не мог и не хотел замедлиться, окончательно срываясь на жажду и бескомпромиссность, которым не был в силах сопротивляться. — Правда думаешь, что это ошибка, Грейнджер? — шептал Драко ей на ухо, не будучи уверенным, кого именно он хочет убедить в том, что это давно не так. — Да, — стонала девчонка, — да. Да. Да. Да. Да и да. Гермиона выгибалась навстречу его движениям, цепляясь руками за спину Драко, царапая его острыми коготками. Он не был уверен, что именно означало ее «да». Был ли это стон удовольствия или согласие в ответ на его вопрос? Быть может, он смог бы остановиться и уточнить, если бы не все эти дикие импульсы, которые они сейчас делили между собой на двоих, и звериное желание оставить друг в друге как можно больше меток — безумных и горячих, как само их взаимное притяжение. Драко замедлился на секунду, ловко подтягивая девчонку к себе, а затем перевернул на бок. В этой новой позиции он стал глубже входить в неё, используя вес собственного тела, чтобы крепче прижимать её к дивану. Каждый толчок теперь ощущался ниже, но от этого только ярче и чувственнее, заставляя её мышцы сжиматься в ответ, а дыхание сбиваться в короткие прерывистые стоны. Губы Гермионы были слегка приоткрыты, глаза пребывали в полузакрытом блаженстве, а щеки раскалены, и тут Драко понял, что сейчас не просто трахает, а творит с ней что-то безумно личное, почти сакральное. Что-то, что точно в ней останется навсегда. Гермиона не пыталась сдержать ни звука — ее дыхание рвалось на вздохи и стоны, которые разносились по комнате, заставляя Драко сжимать губы, чтобы не сорваться в глухое рычание. Волны удовольствия раскатами грома катились по их телам, разрывая на части, а Малфой с каждым жестом будто вбивал в неё немые клятвы — обещания, что не озвучишь словами, потому что их история была полна нулевых гарантий. Потому что их история была насковзь пропитана двумя словами: поздно и нельзя. Он замедлился, ощущая, что еще пара таких безумных секунд — и он кончит. Драко тихо стонал, запрокидывая голову вверх, медленно входя в нее на половину длины, пока девчонка вдруг не приподнялась на локтях. Он выскользнул из нее, подумав, что она хочет поменять позу — и не ошибся. Грейнджер села и повернулась к Драко, в ответ на что он опустился на диван, откидываясь назад. Она опустилась вниз и медленно, почти невинно провела языком по головке, собирая капли его возбуждения, пробуя на вкус и себя саму, заставляя Малфоя нетерпеливо дернуться бедрами и зарыться пальцами в ее волосы. Головка его члена блестела от ее слюны, влажная и горячая, Грейнджер обхватывала ее губами, медленно двигаясь вверх-вниз, подстраивая темп под его стоны, напрочь раскачивая самообладание Драко. Она не просто сосала — она брала его в плен своими губами и языком, заставляя Малфоя тяжело дышать, едва удерживаясь от желания намотать ее правильно длинные волосы на кулак и трахнуть так глубоко в рот, как только позволят возможности ее глотки. Он был на грани превратиться в животное. Ее губы сжимались и разжимались, создавая контраст ощущений, язык смело скользил по стволу члена, словно он был её единственной целью в этом безумном мире. Влажная теплота рта только сильнее раскручивала звериный инстинкт. Она играла с головкой, посасывала её, будто пытаясь выжать все капли его желания, задерживала дыхание, глубоко затягивая ствол члена внутрь, почти до горла, и с силой выталкивала назад, заставляя его напрягаться. Её руки тоже не давали расслабиться — одна крепко сжимала основание, вторая гладко двигалась по бедрам, наращивая ощущения. Никогда в его чертовой жизни ему не отсасывали с таким дьявольским наслаждением. Никто, кроме нее. Будто его член был создан для ее рта. Малфой глухо постанывал, находясь целиком и полностью в сладком напряжении, а её рот и губы сейчас были самым настоящим, диким, безудержным адом, который натурально сводил с ума. Драко сильнее сжал ее волосы на затылке, забирая власть на себя окончательно, и принялся самостоятельно насаживать голову девочки на свой член. Он делал это медленно, но глубоко, опускал ее до самого основания, а затем вытаскивал, наслаждаясь тем, как его длину огибают влажные дорожки слюней, наслаждаясь, как она мокро отсасывает ему так, будто это то, чего ей не хватало всю чертову жизнь. Грейнджер сделала попытку ускорить поступательные движения, но Малфой снова сжал ее волосы в кулаке, делая глубокий выдох, и мягко потянул на себя, после чего посмотрел ей прямо в глаза, сверху вниз. Никогда и ничего в его жизни не выглядело эротичней. Гермиона оставила пару влажных поцелуев на его прессе. Головка члена упиралась ей в грудную клетку с каждым поцелуем, вызывая в Малфое такие грязные фантазии, к реализации которых он не был уверен, что вообще готов. Он снова почувствовал, как девчонка методично облизывает ствол его члена, скользя по уздечке. — Я сейчас кончу, — накрывая ее затылок рукой, прохрипел Малфой, что сам находился на пике собственного самоконтроля. Грейнджер снова приподнялась, и перекинув длинные волосы через плечо, самостоятельно скрутила их в жгут, после чего снова опустилась вниз, передавая волосы в его руки. Этот ее жест подтвердил догадку Драко: она именно этого и хотела. Она хотела, чтобы он кончил именно так. Малфой на грани с блаженным удовольствием выдохнул через рот, проследив взглядом за тем, как ее губы плотно обхватывают его член, скользя то медленно вверх, то обратно — вниз. Он закрутил волосы в ещё более плотный жгутик и намотал на кулак. Гермиона ускорила темп, влажно посасывая, и с каждым ее поступательным движением он начинал все чаще и чаще дышать. Драко продолжал наблюдать за тем, с каким удовольствием девчонка делает ему минет, про себя мечтая зациклить этот момент в своей памяти насовсем. Финальная, глубокая, мокрая фрикция — и он вздрогнул всем телом, неконтролируемо сильно сжимая корни ее волос, и не смог сдержать стон, когда сперма наполнила ее горячий рот и он увидел, как легко девчонка сглотнула, а затем принялась пошло слизывать остатки солоноватой жидкости с головки члена, как чертов сладкий сироп. Блять. Грейнджер выпрямилась перед ним, перекидывая свои волнистые волосы через плечо. Непослушные длинные локоны хаотично попадали на спину, плечи и грудь кудрявым каскадом. Драко смотрел на нее в полумраке: такую красивую, возбужденную и любимую, сидящую перед ним в одной только юбке и спущенном на талию лифчике. Никогда ещё Драко не видел ничего сексуальнее. Когда-то он смотрел на нее и думал: слишком другая. Другая девчонка. У нее так долго были не те волосы. Не та кожа. Не тот голос. Не те глаза. Все было не тем. Она даже обнимала его иначе. И имя его произносила с неправильной интонацией. Вся была скроена не так, как ему было нужно. Малфой никогда не мог подумать, что кто-то всерьез может ему подойти. Кто-то кроме той самой, другой девочки с короткими волосами, в которой так долго все было правильно. В который все было так, как нужно. А теперь он не знал, как вырвать из себя все то неправильное, что он теперь чувствует к Гермионе? Драко так долго запрещал себе нежность. Боролся с ней до последнего, убивая любые намеки на что-то светлое. Он так ахуительно долго держался, пока в конце концов девчонка его не обыграла. Кто кого, Грейнджер? Эта победа досталась ей слишком кровавым способом. — Иди ко мне, — нежным, личным полушепотом произнес Драко и потянулся руками к ее талии, помогая прижаться к себе сильнее. Он прижал ее спину к своему голому торсу и зарылся лицом в ее длинных волосах. Правильно длинных. Кончиком носа нащупал ушко и шепнул тихо, почти неслышно: — Будь моей. Драко знал, чувствовал всем своим нутром, что она ускользает из его рук. Делает это с тихим надломом, с добрым смирением. Она не создана для него. Они — это неправильно. Он так долго убеждал ее в этом, пока вдруг ушатом холодной воды на его голову не обрушилось осознание о том, что теперь он не представляет, как жить без нее. Было поздно. Было так чертовски поздно. Все в этой их любви было проклятым «почти». Они почти случились. Почти получилось. Почти полюбили друг друга так, чтобы навсегда. Почти-почти. Драко скользнул рукой по ее телу, касаясь груди, и крепко обнял, прижимая ещё сильнее к себе. Так непривычно. Так не по-Малфоевски нежно. Так поздно, черт возьми. Она тяжело дышала, прикрыв глаза. Вся эта ночь с самого начала — снова стала счетчиком до конца. Сначала в их истории Грейнджер была той, кто боялся, но ждал, когда он от нее уйдет. Теперь это ожидание заразило Драко — горьким ощущением неизбежности. Горьким осознанием, что он доломал ее окончательно. Ничего не осталось — ничего, кроме этой их телесной, почти болезненной близости. Кроме этих единственных мгновений, когда они оба голые. Когда могут понимать друг друга. Гермиона не была уверена, в какой момент наконец смогла снова начать дышать после этих слов. Она уже вдохнула прежде чем он сказал это. Зачем ещё? Вся эта костяная крошка, раздробленная на мелкие осколки, острая, колюще-режущая скребла по ней со внутренней стороны кожи. Внутри себя Гермиона истекала кровью. Это были все чувства сразу — от любви до ненависти. До желания скулить, потому что сильнее этой любви ощущалось только одно — чертова неизбежность ее конца. Он был так красиво поломан. Так чертовски красиво поломан. Разве был шанс перед ним устоять? Она чувствовала, что больше не в силах выносить эту моральную катастрофу. Знала, что больше так нельзя — иначе от нее совсем ничего не останется. Просто пустое место. Малфой все равно не мог ничего ей пообещать — так какая, впрочем, разница, гибнуть с ним рядом, или же в одиночку? Во втором случае у нее хотя бы оставался шанс не потерять себя окончательно. Зацепиться за эту ее неизбежность и попытаться оттолкнуться от дна. Потому что, кто его знает? Что там — ещё глубже в его аду? Вдруг, там ещё страшнее? Сильнее всего на свете Гермиона ненавидела фильмы ужасов. Он затащил ее на главную роль против ее воли. Она больше не могла позволять себе быть рядом с тем, кто все ещё любит другую девочку. Кто все ещё цепляется за свое прошлое — мыслями, воспоминаниями. Поцелуями. Смирение — жуткое чувство. Оно приходит к тебе тихо, подкрадывается незаметно, и обнимает за плечи, как старый друг. Шепчет в ухо: остановись. Даже если так сильно любишь — остановись. Ничего не изменится. Он не изменится. Сначала ты просто его не слышишь. Так сильно любишь, так отчаянно чувствуешь, что готова сгореть в аду — пока вдруг не становится невыносимо жарко. Пока вдруг ощущение мрачной агонии не меняется на чувство, что тебя голой выбросили на мороз — каждый раз, когда он уходит. Это был их общий, маленький ад. Где каждый его новый круг был полон плохих контрастов. Драко то отталкивал ее, заставляя падать и погибать, то воскрешал — каждый раз, когда возвращался. Снова возвращался из своего прошлого, заставляя думать, что этот раз точно станет последним. Что теперь точно все получится. Что теперь все точно будет хорошо. Что теперь они созданы друг для друга. Сколько ещё ее ждало впереди? Сколько падений? Воскрешений? Сколько распятий и бессонных ночей, когда не знаешь, как дожить до утра? Это было ужасно больно. Будь моей. В одну секунду сознание Гермионы воспроизвело его поцелуй с другой. Она не видела этого, но фантазия была такой яркой, почти осязаемой, будто весь этот момент от и до был срежиссирован ей самой. Ее словно бы усадили в кресло, накрепко связали и зациклили этот ролик на бесконечный повтор — вот он, горячий, любимый, почти твой — целует другую девочку. А потом снова возвращается в твои объятия, потому что так было можно. Потому что так было проще пережить боль. Как здорово, мы снова страдаем. Добро пожаловать на новый круг ада. На новый виток нашей общей боли. Любовь совершенно точно не должна быть такой. Это была самая уродливая ее форма. Худшая, которую только можно было испытать. Гермиона медленно отстранилась и, не глядя на Драко, села на край дивана. Натянула лифчик, просунула через лямку одну руку, потом вторую — движение было механическим, почти бессмысленным. Когда с приглушённым щелчком застегнулся ремень на его брюках, она торопливо нащупала свою кофту. Малфой молчал. Сидел позади, наблюдая, как она одевается, напряжённая, уставшая, будто защищаясь даже спиной. Теперь от нее не осталось ни малейшей части этой девчонки, которая смотрела на него с возбуждением. Он кончил — и они оба вернулись в эту холодную реальность. Реальность, где все между ними было просто безумно сложным. Гермиона застыла, опустив руки. Тяжело вдохнула и выдохнула. Медленно, как будто вместе с воздухом теряла последние силы. А затем повернулась на Драко через плечо. Он смотрел на неё пристально, с упрямым прищуром — будто требовал ответа, но не решался вслух. Драко хотел услышать, но не мог настаивать. Уже нет. Он слишком сильно её поломал. Больше было уже нельзя. Для любых «попробовать ещё раз» было уже слишком поздно. Они оба это знали: шанса на хэппи-энд у них не осталось — не после всего, что произошло. Не после того, через что ей уже пришлось пройти рядом с ним. Если демо-версия чувств оказалась такой жестокой, страшно было представить, что чувствуешь в расширенной конфигурации. Они встретились так не вовремя — на изломе прошлых угасающих чувств, которые все еще тлеют внутри еле горящими угольками. Исчезают, обращаясь в пепел — но где-то внутри до сих шипят, хоть уже и не дают тепла. Драко не мог ей это объяснить. Не мог подобрать слов, чтобы выразить то, что творилось внутри. Потому что такое не объясняют — можно только почувствовать. Понять по-настоящему смог бы только тот, кто уже однажды прожил любовь. И выжил. Он словно бы был распят между прошлым и настоящим. И Гермиона стала той, кто повесил его на крест. Она ворвалась в его жизнь с ураганной яростью, вынося все двери и окна внутри него, оставляя после себя ледяной сквозняк. Он замерзал. Он чувствовал. Он сомневался. Любишь ли? Кто я теперь? После всего, что ты заставила меня почувствовать — кто я теперь? Любовь — сложная, многоэтажная штука. Иногда не нужно любить по-настоящему, чтобы до боли помнить чужие губы. А Драко помнил. Слишком отчетливо. Слишком ярко. И это мешало идти вперёд. А то, что он теперь испытывал к Гермионе было ещё страшнее. Любовь имеет разные формы — эта была уродливей их всех. Все, что он делал — причиняло ей боль. Потому что влюбленные — они все таки не слепые. Девчонка прекрасно видела, что происходит с Малфоем. И чувствовала Паркинсон призраком в его теле. А после того, как он признался, что поцеловал бывшую — все окончательно встало на свои места. Он ее не забыл. И никогда не забудет. Просто с этим нужно научиться жить. Меньше всего на свете Драко хотел ранить Гермиону — но просто не мог иначе. Просто не знал, как. И продолжал причинять ей боль даже тогда, когда меньше всего этого хотел. Это повторялось снова и снова, как чертов замкнутый круг. Он так сильно хотел остаться рядом и выбрать ее по-настоящему — но прошлое диким зверем тащило его обратно. Потому что сначала нужно было пережить прошлую любовь. Так было правильно. Так было нужно. Когда-то он целовал Гермиону и думал: слишком другая. Другая девчонка. А теперь смотрел на нее и думал: никогда никого не люби больше. Никогда, Грейнджер. Никогда не люби никого больше, чем меня. Ладно? Гермиона так долго ждала от него этих слов. А теперь сидела, смотря ему в глаза — и не знала, что ей сказать. — Гермиона, — выдохнул Драко и сел ближе к краю, так, чтобы оказаться рядом с девчонкой, — я ужасно жалею. Он осторожно завел кудрявый локон ей за ухо и очертил большим пальцем линию скулы, понизив голос почти до шепота: — Я хочу все исправить. — Ты ничего не сделаешь с тем, что уже случилось, — грустно произнесла Гермиона, — а я ничего не могу сделать с тем, что ты ее не забыл.

***

| ТРЕК — Heaven Come — Josh Golden |

Слизерин. Вечеринка у Тео.

— Бутылочка, дамы! — голос Тео перекричал громкую музыку, и он с характерным звоном прижал бутылку из под вина к столу, огибая взглядом всех сидящих вокруг него, — просьба к тем, кто не готов кайфовать и собирается занудничать свалить отсюда сразу, — Нотт подмигнул, нарочно прямо смотря на Блейза с хитрой улыбкой. Тот лишь закатил глаза и пересел с дивана на подлокотник рядом с Ноттом. Освободившееся место мгновенно заняли. В круге собрались юные, пьяные, полные предвкушения ребята. Их глаза горели похотью, азартом и жаждой шоу. В каждом отражении Тео видел танцующих чертей. Маленькие извращенцы, — усмехнулся он про себя. — Я трахну ртом вас всех. По очереди. Главное — не увлечься. Делать это не глубоко. Нотт поднял голову и с широкой, довольной улыбкой уставился на Забини: — Уверен? — бросил он с вызовом. И, не дождавшись ответа, добавил: — Уизли играет. Джинни сидела рядом с Тео и прекрасно слышала каждое его слово — он по-прежнему перекрикивал музыку, как будто орал не на комнату, а лично ей в ухо. Но она даже не повела бровью. Ни одна мышца на лице не поддалась эмоциям. Рыжая не позволила себе ни единого взгляда в сторону Блейза, хоть внутри нее все сжалось в тугую пружину. Ее это волновало, черт возьми. Гораздо сильнее, чем должно было. Гораздо сильнее, чем она вообще могла бы себе позволить. — Без меня, — отрезал Блейз, бросив на Джинни короткий, тяжёлый взгляд. Серьёзно, Уизли? Ты не остановишься? — Как хочешь, — Тео развел руками и подтянулся к краю дивана, раскручивая бутылочку. Ну, конечно. Она ведь не была Паркинсон. Как здорово. Как здорово, блять. Джинни ни разу даже не взглянула в его сторону. Она смеялась, пила вино, и вела себя так, будто ничего не произошло. Будто в комнате не творилось ничего особенного. Будто внутри нее прямо сейчас не начала разрастаться тихая, горькая обида. Обида за то, что он даже не попытался ее остановить. Блейз сидел рядом, на подлокотнике — буквально в полуметре, и продолжал сверлить её взглядом. Они никогда не называли себя парой, но ему этого было более, чем достаточно. Если вы спите друг с другом — никакой нахрен другой постели. И точка. У него были свои принципы. И свои границы. Забини просто не понимал, как можно этого не понимать. Первый круг игры завершился весьма эпично: горлышко одинаково указало сразу на двух девчонок, а у Тео, как известно — были прогрессивные взгляды на жизнь и то, что себе позволять можно, а что нельзя. А потому он не мешкался ни секунды, когда принялся целовать обеих с энтузиазмом, достойным отдельного упоминания в школьной газете и, по меньшей мере, медали за разврат. Все сидящие рядом громко кричали и веселились, пока они пьяно и с полной отдачей целовались друг с другом. Это развратное трио пришлось почти насильно расцеплять друг с другом, чтобы продолжить игру. Тео расслабленно откинулся на диване, ничуть не смущаясь очевидного возбуждения и своей очевидно громкой фантазии, пока одна из тех, с кем он целовался пару минут назад, снова раскручивала бутылочку. — Пенси, зайка! — заорал Тео, заметив Паркинсон. И тут же вскочил, схватил её за руку и буквально затащил на диван. Народ захихикал, предвкушая сцену — ну, потому что было весьма очевидно: между ней, Блейзом и Джинни явно происходила какая-то драма. Те, на кого теперь указала бутылочка, уже целовались, не обращая внимания на эту сцену. — Джинни, — Тео аккуратно подвинул ее и протиснулся в узкое пространство, заставив всех остальных сидящих на диване рядом прижаться друг к другу интимно близко. Нотт раскинул руки и обнял обеих девчонок за плечи, прижимая к себе в тройном объятии, как ни в чем не бывало. — Нотт, что ты творишь, — прошипела Пенси, сжав его запястье. — Расслабься, — подмигнул Тео и тут же посмотрел на Джинни, — у нас тут бутылочка для налаживания связей. — Тео, отвали, — шикнула Паркинсон и попыталась подняться с дивана, однако он тут же прижал ее к себе ещё сильнее и сказал совершенно серьезным тоном, что не терпел отказа: — Ты останешься здесь. Джинни продолжала показательно равнодушно пить вино, делая вид, что ее ничуть не заботит эта гребанная ситуация. Пенси повернула голову — Блейз уже неотрывно смотрел на неё. Она метнула в него молчаливый вопрос, на что он лишь пожал плечами, почти усмехнувшись. Тогда Паркинсон снова повернулась к Нотту и сказала таким тоном, который, в свою очередь, тоже ни за что бы не потерпел, чтобы с ним спорили: — Я не буду играть. Конечно, Блейз это услышал. Он слышал каждое слово, которое говорила эта его любимая девочка. — Ещё бы, — довольно кивнул Нотт, — конечно, не будешь. Вот, выпей, — Тео убрал руки от девчонок и наклонился, чтобы налить Пенси выпить, после чего всучил ей в руки бокал с вином. Паркинсон попыталась поудобнее устроиться на диване, но это было абсолютно невозможно — люди на нем сидели так плотно друг к другу, что оставалось только смириться с тем, что она оказалась зажатой между подлокотником, на котором сидел Блейз, и Тео, который ни секунды не мог усидеть спокойно, прыгая туда-сюда с дико довольной мордой. — Можем поменяться местами, — сказал Блейз, наклонившись к ее уху, чтобы Пенси могла расслышать его сквозь громкую музыку, — тут удобнее. — Все нормально, — ответила девочка, повернув голову к нему, — ты играешь? В ответ Блейз покачал головой с легкой улыбкой. И Пенси тут же улыбнулась ему в ответ. Так, будто и не сомневалась, что он не станет. Тем временем шел четвертый круг игры, который закончился тем, что бутылочка указала на Джинни. Ее крутил Голдстейн — староста с Когтеврана, с которым Блейз даже не здоровался. Вся компашка тут же довольно загудела, подначивая этих двоих к поцелую. Забини снова взглянул на Джинни, пытаясь понять, что он к ней чувствует. Но ничего не вышло — потому что сейчас он чувствовал только свой любимый цветочный запах, прочно ассоциирующийся с другой девочкой. Девочкой, что сидела слишком близко, жадно забирая себе все его внимание целиком. Воспоминания снова повыпадали из чертовой коробки — он ронял и опять упаковывал их в нее так часто, что та уже была похожа на черти что, скроенное по косой. И теперь коробка с подписью «Пенси» разорвалась на куски — заново не собрать, точно придется упаковывать все по-новой. С нуля. Потому что Блейз вдруг представил, что было бы, если бы она играла. Если бы она должна была поцеловать кого-то. И это осознание больно било поддых. Потому что он бы ни за что ей этого не позволил. Он смотрел на Джинни, которая ему нравилась. Смотрел, как она решительно подошла и села рядом с Голдстейном, ожидая его поцелуя. Смотрел на нее, а чувствовал другую. Смотрел, как они целуются — и не чувствовал ни-че-го. Ничего, кроме одной простой мысли: с этим дружеским трахом пора завязывать. Потому что все скатилось в какую-то грязь. Все это никогда не было для него — теперь это было очевидней некуда. Доигрались. Блейз никогда не хотел обижать Джинни — но не мог ничего поделать с тем, как сильно любил другую. Всегда любил. И всегда будет любить только ее одну. Тео по-прежнему сиял ярче всех звезд, периодически посматривая на Блейза. Позже им обязательно предстоит обсудить все это, ну а пока — продолжаем играть в бутылочку. После поцелуя с придурком из когтеврана Джинни осталась сидеть на противоположном диване. То ли в знак протеста, то ли потому, что там было банально удобнее — черт разберешь этих странных девчонок. Тем более, таких, как рыжая. Джинни обещала себе ни за что не влюбляться в Блейза. Кто знает, может, эта ночь — лучший способ сдержать это обещание. Лучший способ, чтобы все это прекратить, пока не стало чертовски поздно. Кто знает. Кто его знает. — Это вообще нормально? — прошептала Пенси, кивая в сторону Уизли. — Похер. Главное, ты так не делай, — повернувшись, серьезно ответил Тео. Минут пятнадцать спустя и Пенси, и Блейз потеряли счет, скольких девчонок сегодня поцеловал Тео. В конце концов Паркинсон оказалась слишком вовлеченной в одну из последних сцен, а потому поднялась с дивана и встала рядом с Блейзом, продолжая наблюдать, как в этот совершенно пошляцкий поцелуй вовлекается ещё одна девочка — и теперь все это напоминает трейлер к студенческому порно. Интересно, как далеко был готов зайти Тео? Пенси сложила руки на груди и перевела взгляд на Блейза, который тут же посмотрел на нее в ответ. — Я, пожалуй, пойду, — сказала она, наклонившись к нему. — Пойдём вместе, — отозвался он, случайно коснувшись носом её волос, потому что приблизился слишком сильно. Сердце пропустило нормальный такой удар. Он вообще не был уверен, что оно забьется снова после этого случайного прикосновения — казалось, тот период, что они не общались, подействовал на него ровно наоборот: вместо того, чтобы лечить себя от любви, он влюблялся в нее сильнее. Даже когда они не говорили друг с другом. Даже когда она была так далеко. Даже когда он сам был с другой. Одно прикосновение — случайное прикосновение — и удар в сердце. Вдох — и тишина внутри. Блейз поднялся, проведя рукой по её предплечью. Старое, привычное, почти инстинктивное касание из дружеского прошлого. Теперь — электрический разряд. Мурашки. Вибрация в груди обоих. У Пенси перехватило дыхание, когда он ее коснулся — Блейз не мог этого не заметить. Слишком очевидно было то, насколько интимно теперь ощущалось даже такое невинное касание рукой к руке. Нотт видел все — и это он видел тоже, несмотря на то, что прямо сейчас в его рту находился чужой язык. Одними глазами он проследил за тем, как эти двое вместе покидали комнату, где проходила тусовка. И улыбался сквозь поцелуй. Тео видел Блейза и Пенси — а Джинни видела самого Тео. Ей даже не требовалось оборачиваться, чтобы понять, что все это значит. Достаточно было просто увидеть, как он ее коснулся. Достаточно было просто увидеть раздражающе довольную ухмылку Нотта, чтобы почувствовать острый, больной укол, что усугубил и без того неприятные чувства. Снова это знакомое опустошение. Снова не она — снова какая-то другая. Другая девочка. Черт возьми. Ни за что не влюбляться в Блейза. Никогда не в Блейза. Никогда, слышишь?

***

| 💔 ТРЕКИ — only (live from the Royal Albert Hall) — Ry X, London contemporary orchestra 💔 Wicked Fever — Jonah |

Драко нервно усмехнулся и покачал головой в полном отрицании. — Пойми, это мое прошлое. Я никогда о нем не забуду. Но ты — это совсем другое, Грейнджер. — Я была готова на многое закрывать глаза, — уставшим голосом начала Гермиона, — но ты сделал свой окончательный выбор, когда поцеловал ее. Я больше так не могу. Мне уже достаточно. — Я ошибся, — отрезал Драко, — пиздец, как ошибся. Но я хочу все исправить. — Я не могу, — проскулила Гермиона, прикрыв веки в попытке сдержать подступающие слезы, — дай мне время. — И что же теперь? Снова будешь игнорировать меня и делать вид, что между нами ничего не было? Таков твой план? — Я не знаю. Драко тяжело вздохнул, хмуро смотря на девчонку. — В конце концов мы снова окажемся здесь. Эта договоренность не имеет никакого смысла. Ты это понимаешь? — Мы скоро закончим школу, — ответила Гермиона, и это осознание вдруг тяжеленным камнем легло на плечи им обоим, — и все станет проще. — Станет проще? Как интересно. Кому от этого должно стать проще? Мы будем помнить друг друга всю гребанную жизнь, — усмехнулся Драко без тени веселья в голосе, — это проклятье для нас обоих. — Мы должны держаться друг от друга подальше. — Я этого не хочу. — Сделай это просто потому, что я попросила. Ты сильнее меня. Просто сделай это и все. — Ты так хотела знать меня настоящего. Сейчас я настоящий, Гермиона. Я сказал: не хочу. Я не могу тебя отпустить. — Ещё ты сказал, что хочешь все исправить. Я просила тебя о чем-то только один раз. Сейчас я прошу второй. Я устала, Драко. Покажи, что умеешь не быть эгоистом. И держись от меня подальше. Пожалуйста. Дай мне время. Обещания, данные вблизи этих глаз — не имеют веса. Но одно из них Драко все таки сдержит. Он так и не сможет ее отпустить.

***

| 🦋 ТРЕКИ — questions — Secret Nation, She Comes Home — Banfi 🦋 |

Ее голос — самый родной, горячо любимый звук — впивался в ребра, словно хищник, рвущийся наружу из темноты грудной клетки. Блейз чувствовал, как с каждым ее словом в нем что-то надрывается, восстает из пепла и отказывается умирать — что-то страшно живучее, готовое изо всех сил бороться за свою жизнь. Что-то, что так долго жило внутри, скрытое от посторонних глаз. Что-то, что оживало, стоило ей оказаться рядом. Пенси что-то говорила, пока они прогуливались по коридору, а он не понимал и половины слов — дыхание то и дело, что перехватывало всякий раз, когда обоняния касался ее запах. Как же он сильно по ней скучал. Так сильно, что хотел сжать ее крепко-крепко, так, чтобы хрустели ребра. Сжать, укусить до крови, оставить на теле шрам от ровного ряда зубов, как татуировку, как напоминание — как чертовски сильно он ее любит. Блейз смотрел на нее и хотел затискать, как милого, сладенького, пушистенького котенка — такого, при виде которого голос неизбежно повышается на несколько децибел, делая тебя полным придурком. Он не сдержал улыбки от этих мыслей. Она заметила — конечно, она заметила. Улыбнулась в ответ и посмотрела с хитрым прищуром: — Что ты так смотришь? — Да ничего, — рассмеялся Блейз, — просто слушаю. Пенси окинула его подозрительным взглядом, но ничего больше не сказала на этот счёт, продолжая болтать про Тео. — У Нотта скоро закончатся варианты. Он переспал почти со всей школой. Число тех, кто все ещё не побывал в его постели, активно стремится к нулю, кажется. — Ну, у него прогрессивные взгляды на отношения. Изобретает новый вид моногамии. — Это отвратительно, — скривившись, заключила Пенси. — Это Тео, — ухмыльнулся Блейз, — ничего удивительного. — Надо было попытаться ее вернуть, — девочка пожала плечами и перевела взгляд на Забини, который медленно шел рядом, убрав руки в карманы брюк, — и не пришлось бы изобретать новый вид моногамии. И затыкать любовь к бывшей сразу несколькими чужими языками в своем рту. Несколько лет подряд. — Она, вроде как, не хотела сходиться. Нотт ни в какую не рассказывает подробности, но я понял это так. В то время, когда они расставались, мы с ним не общались так близко. — А что он такого сделал? — Ничего, — Блейз отрицательно покачал головой, — она сама ушла. Просто остыла. — Это грустно, — заключила Пенси. — Ага, — кивнул Забини, — мало хорошего. — Как твоя рука? — Пенси резко перевела тему, обращая внимание на левую руку Блейза, на которой была надета специальная черная повязка, покрывающая то место, где когда-то был мизинец. Блейз опустил взгляд на свою ладонь, сжимая пальцы в кулак и чуть-чуть помял повязку, будто пытаясь вспомнить, как двигать рукой без привычных пяти. — Ладонь ощущается неполноценной, — наконец сказал он, — непривычно, что изменилась сила хвата. Мозг не всегда понимает, что пальца больше нет. Но это не так страшно, как выглядит, — Блейз улыбнулся и покачал головой, — Уизли поможет с протезом, когда Помфри устроит, как сформировался рубец. Месяца через три буду ходить с железным пальцем. Не так уж и плохо, если подумать. Пенси дружелюбно закатила глаза. — Мне нравится, как легко ты к этому относишься. А если бы целая рука? Или нога? — Тогда я бы прикончил Поттера. Это уже слишком. — А если голова? — Тогда его прикончила бы ты, — просто ответил Блейз, — в этом мало хорошего, конечно. Но ничего уже не поделаешь. Паркинсон беззвучно посмеялась, опустив взгляд в пол, словно слова застряли где-то в горле. Хорошо, что Блейз первым нарушил повисшую тишину. Плохо, что выбрал именно эту тему. — Мне неловко из-за того, что ты тогда видела. У меня в палате. Пенси мгновенно сняла улыбку со своего лица и сжала руки в жёстком замке на груди. Она смотрела на Блейза с какой-то туманной, нечитаемой эмоцией в глазах — из нее было не понять, злость это или боль. — Все нормально. — Все же, я чувствую некоторое напряжение, — нахмурился Блейз, и тон его голоса прозвучал с какой-то подозрительной ноткой, — ты на меня злишься. — Не злюсь, — соврала Пенси, намеренно выдерживая равнодушную интонацию, — твое дело, с кем проводить время и с кем встречаться. — Ты злишься и обижаешься. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы этого не понять. — Мы давно не общаемся. Может, ты больше не знаешь меня так хорошо, как тебе кажется, — Паркинсон пожала плечами, ещё крепкие сжимая руки на груди и посмотрела прямо перед собой. — Это не правда, — отрезал он, — я очень хорошо тебя знаю, Пенси. Даже когда ты молчишь. — Какой мой любимый цвет? — она неожиданно улыбнулась, снова смотря на него, в попытке увести неприятный разговор в более теплое русло. Усталость давила на нее так сильно, словно в груди висел груз из слез и разбитых надежд. Но этот вечер — редкий подарок. Возможность просто идти рядом с ним, не думая о запретах и дистанциях. Она не хотела упускать ни минуты возможности побыть с ним рядом. — Ты переводишь тему, — серьезно сказал Блейз. — Пожалуйста, давай не будем, — Пенси опустила руки и остановилась посреди коридора, смотря ему в глаза почти умоляюще, — давай хотя бы на один чертов вечер притворимся, что между нами нет пропасти и просто поговорим. Завтра мы оба проснемся, и все вернется на круги своя, как это всегда бывает. Но раз мы сейчас здесь, давай не будем обсуждать то, что я просто ненавижу. Один вечер. И все. Блейз молча смотрел на нее примерно минуту. Его взгляд был хмурым, а в глазах слишком ясно читалось, что он не хотел соглашаться на эти условия. Он хотел с ней поговорить. Он хотел больше не чувствовать себя виноватым за то, что оставил ее, пусть и не мог иначе. А она ему этого попросту не позволила — все равно что заклеила рот скотчем в момент, когда тот уже начал говорить. Блейз не мог ее не послушать. Коробка была разорвана — он уже тонул в воспоминаниях, которые были целиком и полностью пропитаны ее запахом. У него не было шансов ей отказать. Пенси была единственной во всем мире, кому было достаточно просто посмотреть на него вот так, своими этими зелеными, блестящими, как два рождественских огонька глазами, чтобы он сдался. — Темно-зеленый, — наконец тихо произнёс он, убивая пульсирующее между ними напряжение, — твой любимый цвет — темно-зеленый, Пенси. Он сделал паузу, глядя в её глаза чуть дольше, чем обычно, словно собирался добавить что-то важное. А потом сказал: — И я с ней не встречаюсь. Мы не вместе. Пенси невольно расслабила плечи, и в глубине взгляда мелькнуло то, что она пыталась скрыть — лёгкое внутреннее облегчение. Будто она наконец всплыла после долгой задержки дыхания. — Это было слишком легко, — усмехнулась Паркинсон. В этой ее улыбке пряталась надежда. И что-то такое…почти детское. Как тогда, когда им было всего по одиннадцать. Как тогда, когда она ещё была влюблена не в того друга.

***

— Зачем все это было, если ты сразу знала, что хочешь уйти? — спросил Драко, и в его голосе отчетливо слышался звук отчаяния, — чтобы что, Грейнджер? Сделать всем побольнее? — Будешь обвинять меня в том, что я сделала тебе больно, Малфой? — Не в этом дело. Я знаю, что все испортил. Драко вздохнул и уперся локтями в колени, неотрывно смотря куда-то в сторону. Он думал о чем-то — но теперь Гермионе не хотелось залезть в его голову, чтобы посмотреть хотя бы одним глазком, кому из них принадлежат эти мысли. Потому что он весь — с головы до ног был пропитан не пережитым прошлым. Он пах этим прошлым. Оно валило из него за километры, обгоняя тьму. Это совершенно точно была уродливая любовь. Худшая из возможных. — Я очень сильно обо всем жалею, — признался Драко, — я не знаю, как быть мягким, добрым, открытым. Все вот это вот. Я этого не умею. Никогда не умел, Грейнджер. Каждое такое слово мне дается чертовски сложно. — Я от тебя этого и не ждала. — Ждала, — Малфой повернул голову на нее и сглотнул застрявшие в глотке слова, — ты ждала, что я скажу, что люблю тебя. Теперь Гермиона отвернула голову. Сердце пропустило удар. Что-то тревожно заклокотало внутри девчонки — будто на уровне инстинктов ощущало какую-то надвигающуюся опасность. Оно заботливо подсказывало — беги. Уходи отсюда прямо сейчас. Ну же. Но разве она могла? Разве она могла бы уйти так просто? — Я не могу так просто сказать гребанное «люблю». Могу сказать, что скучаю. Могу попросить остаться. Могу признаться, что хочу тебя рядом. Но могу и срываться, требовать эгоистичные, отвратительные вещи. Могу закрыться в сарказме или молчать, потому что не умею говорить о таких вещах вслух. Ты это понимаешь? Его слова вонзились топором в ее бедное сердце — то, что от него осталось. Сердечный ком в ребрах трепыхался каменным мотыльком. Пульс подскочил, явно зашкаливая, потому что девочка ощущала, как выдохшееся сердце, которое все еще чувствует, но уже не может не защищаться, бешено бьется где-то в районе глотки. Я люблю тебя. Так люблю тебя. Как мне тебя отпустить? — Гермиона… — Не говори, — выдохнула она хрипло, будто кто-то отобрал у нее голос, — ничего не говори, если не уверен в этом выборе. Если не уверен, что отпустил прошлое, не делай вид, что отпустил. Я не хочу знать, что ты пытался сказать, если это не так. Не хочу слышать ничего полуправдивого. Чтобы сказать это вслух, нужно было вытащить из себя последние силы. Чтобы отказаться — ещё больше. Она выжала из себя всё, что осталось. Она потратила на это решение последние остатки себя. И ушла оттуда с растрепанной душой и нелепой верой, что хуже уже не будет. Если бы она только знала — если бы только знала, как больно будет жить без него. По-настоящему без него. Драко ничего не сказал в ответ. Это и стало его ответом. Их купидон оказался мудаком и мазилой. Иногда что-то случается просто потому, что не могло сложиться иначе. А иногда что-то случается просто так. И вот с этим «просто так» было смириться сложнее всего. Как можно принять так просто, что от тебя осталось только голое безэмоциональное мясо из-за этого глупого «просто так?». И как избавиться от иллюзии, что все могло бы сложиться иначе? Если бы она постаралась. Если бы она только постаралась достаточно сильно. Это была преисподняя. Совершенно точно. Все пулевые и ножевые. Все решающие. Все «навсегда» и «больше никогда не». Всё это был Малфой. Все это был Драко Малфой. Она ушла, а он так и остался стоять. Он стоял посреди комнаты, как сломанный мальчик с глазами взрослого парня. Словно вся его жизнь закончилась где-то между тем, как он сделал шаг за порог и тем, как она закрыла дверь снаружи. И всё, что теперь осталось — это обугленный взгляд и дрожащие руки. Все, что теперь осталось — это их проклятое почти. Эта их почти любовь, которой было не суждено случиться.

***

| 💔 ТРЕКИ — Locked — Welshly Arms, N.L.T.D. — Leap 💔 |

— Скоро ещё и экзамены, — простонала Пенси, выражая интонацией голоса все свое недовольство от этого факта, — придется вечность проторчать за учебниками, чтобы нормально сдать. — Нормально? — с добрым удивлением переспросил Блейз, — думал, в твоем лексиконе «нормально» не существует. Другое дело «идеально». — Ну идеально я уже не сдам. Нужно сделать это хотя бы хорошо. — Почему нет? — В последнее время мне было не до учебы. Я отстаю по темным искусствам. А это один из важнейших курсов. — Ерунда, — нахмурился Блейз, — ты сдашь его на отлично, если возьмешь себя в руки и постараешься. У нас ещё целых полгода. — Действительно, — с легкой иронией возмутилась Пенси, — как у тебя все просто. — Ты умная девочка. Не забывай про цели. — Боюсь, мои старые цели потеряли свою актуальность, — Паркинсон грустно усмехнулась, подумав о том, что раньше ее планы после школы были предопределены предельно четко. А сейчас — ничего. Чистый лист. — А ты подумай про свои цели, — ответил Забини, — ты так любишь фотографировать. Всегда любила. Ещё маленькой не расставалась с камерой. Сколько закатов хранится дома в твоем маггловском телефоне? — Больше, чем просто много, — согласилась Пенси. — Видишь. Для тебя все дороги открыты, не забывай, чего хочешь. Возьми себя в руки и разберись с успеваемостью. — Блейз, — посмеялась Паркинсон, — тебе бы отлично пошла роль учителя, знаешь. Думаю, ты бы даже смог подружиться со Снейпом. Вы же просто два зануды. — Спасибо-спасибо, — Забини посмеялся в ответ, — всегда мечтал чтобы меня назвали занудным дружком Снейпа, Пенс. — Чисто теоретически! — Ага, — он улыбнулся, — исключительно теоретически. — Ну а твои планы как-то поменялись? — Неа. Я уеду сразу после школы, — просто ответил Блейз, — хочу объехать весь мир. — С чего начнешь? — спросила Пенси, и что-то в ее интонации приобрело грустную, досадную нотку. Я уеду сразу после школы. — С Азии, думаю. — Необычно. — В этом и смысл. Хочу увидеть что-то кардинально новое. Глобально поменять картинку. — Поедешь один? — уточнила Пенси. — Скорее всего с Тео, — Блейз пожал плечами и посмотрел на нее. Что-то и в его интонации поменялось тоже. — Как думаешь, мы окончательно перестанем общаться, когда закончим школу? — Пенси вдруг неожиданно остановилась и хмуро посмотрела на него. Он думал примерно минуту, взглядываясь в ее глаза, и это время показалось ей не меньше, чем целой вечностью. — Я этого не хочу, — слишком лично, слишком тихо, слишком неправильно честно ответил Блейз. — А я так не смогу, — также лично, также тихо, также неправильно честно сказала Пенси, и не успев позволить собственной гордости загубить что-то, что скребло на душе в отчаянном желании сказать ему это вслух, добавила: — Мне тебя очень сильно не хватает. Между «не хочу» и «не могу» существовала великая разница. Блейз грустно улыбнулся и инстинктивно сделал попытку дотронуться до ее волос — но оборвал сам себя, не позволив случиться этому касанию. Им было нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Н-е-л-ь-з-я, блять. Но их все равно тянуло — сквозь все эти чертовы границы. Наперекор всем можно или нельзя. — Дотронься, — ломаный шепот слетел с ее губ одновременно со сделанным шагом вперед. Блейз отвернул голову, перебирая в собственной голове тысячи возможных исходов этого прикосновения. Было нельзя. Каждое возможное последствие этого касания делало его предателем. Закапывало все глубже и глубже, выжигая грудь вечным клеймом мудака, который переспал с девушкой своего лучшего друга. Который сделал это за его спиной. Потому что не сдержался, как чертов слабак и трус. Потому что любил ее всю жизнь, и в конце концов просто не выдержал, а теперь презирал себя за это. Презирал как за самое худшее, что он только мог сделать. — Не могу, — тихо сказал Блейз, покачивая головой, — нам лучше не нарушать дистанции, Пенс. — По какой причине ты меня избегаешь? — Пенси нарочно приблизилась ещё сильнее, заглядывая в глаза, — ты знаешь ее сколько? Пару месяцев? Мы с тобой дружили всю жизнь. — Ты — это другое, Паркинсон. Я тебя избегаю по совершенно другой причине. И ты эту причину прекрасно знаешь. — Я бегала за тобой весь последний месяц, — отрезала Пенси, — никогда в жизни я не делала первых шагов, Блейз. Не притворяйся, что не понимаешь, что происходит. — Все сложнее, чем тебе кажется, — ответил он, рассматривая ее лицо, — мне тоже сильно тебя не хватает. Но это разные чувства. — Откуда тебе вообще это знать, — возмутилась девочка, — ты ни разу не допустил этого разговора. Так откуда тебе знать, разные они или нет? — Я не хочу ссориться, — Блейз покачал головой и отошел назад, отводя голову в бок, — только не сейчас. — Ты не хочешь меня услышать, — Пенси прищурила взгляд, продолжая упрямо смотреть на него, — я не понимаю, как до тебя достучаться. — Не смотри так на меня. — Как «так»? — Вот так, — он качнул головой и сделал короткий эмоциональный шаг навстречу девочке, — как будто я во всем этом виноват. Как будто мне все это пиздец как легко дается. — Ты нашел себе куклу для секса и отлично проводишь время, трахаясь с ней по углам, — произнесла Пенси ледяным тоном голоса. Тоном на грани с осуждением. — Даже если так. Объясни, почему это плохо? — спокойно спросил Блейз и развел руками, — ты бы предпочла чтобы я делал что? Продолжал общаться с тобой, как ни в чем не бывало после того, что ты сделала тогда? — Как интересно, — саркастично усмехнулась Пенси, — может ты забыл, но мы сделали это вместе. — Ты знала, что ты для меня особенная. Есть разница. — Ты для меня тоже особенный, — не выдержала она и обхватила его лицо руками, большими пальцами очерчивая скулы. Блейз не смотрел ей в глаза. — Мы с тобой никогда не были просто друзьями. — Нет. — Да. Это никогда не было просто дружбой. Просто об этом нельзя было говорить вслух. — Прекрати, — он мягко дернул головой и убрал от себя ее руки, продолжая сжимать запястья девочки своими, — я пытаюсь жить дальше. Я не хочу быть для тебя способом менее болезненно переживать расставание. Дружбы у нас не выйдет. Я устал. — Я больше не хочу дружить с тобой, — на выдохе призналась Пенси, — я больше не хочу видеть тебя с кем-то другим. Я все это ненавижу. Всю эту ситуацию я ненавижу. Он тяжело вздохнул и отошел назад, выпуская ее запястья из своих. Будто провел между ними невидимую черту, которую нельзя было иссякать. — Ты понимаешь, что говоришь? — Понимаю. — Ты на эмоциях. Завтра ты проснешься в другом настроении, а мне жить с этим дальше. Это ты тоже понимаешь, Пенси? Впереди бал, потом выпускной. Куча ваших гребанных совместных традиций. Куча точек соприкосновений. Тебе страшно и одиноко, поэтому тянет к чему-то знакомому и родному. Тебе страшно меня отпускать, потому что это самая надежная соломинка в прошлую жизнь. Хочешь сказать, что все это отпустила? Я тебя поцелую здесь и сейчас, если ты скажешь, что уверена в этом выборе. Что-то внутри нее резко поледенело, так контрастно оттеняя пожар, который разгорелся вместе с его касаниями. Это было громкое заявление. Как можно быть уверенным в своем чертовом выборе, если все, что происходит вокруг тебя — неразборчивый хаос? Пенси выдохнула и сглотнула самую горькую правду, которую ни за что не хотела произноить вслух. Он просто выдрал эту правду из нее с корнями. Потому что знал ее слишком долго и слишком хорошо, чтобы не понять. — Видишь, — грустно усмехнулся Блейз, — вот поэтому я тебя избегаю. Потому что просто ещё не время. Разберись с прошлым. Разберись в том, что в конце концов для тебя важнее. Пенси прикрыла глаза и запрокинула голову назад, словно ища в потолке опору для разбитого внутри себя чувства. Она сжала себя в самообъятии и отвернулась, чтобы спрятаться от правды в его словах. В груди Блейза сжималось сердце. Оно рвалось к ней через все чертовы можно или нельзя. Он не смог ее не обнять. Чувства никогда не слушают какой-то там разум, даже если ты обещал себе — и кому-то — больше ее не касаться. Им плевать. Они диктуют свои условия, управляют тобой и твоими действиями, будто ты просто безмозглая кукла. Разве он мог ее не коснуться? Конечно нет. Конечно же нет, черт возьми. Блейз был с головы до ног заполнен чувствами к этой девочке. Они лились через край и просачивались сквозь кожу. Его нежное особенное к ней отношение читалось даже в том, как он на нее смотрит. Это невозможно было ни контролировать, ни остановить. Даже если вы не общаетесь. Даже если между вами дистанция — физическая и моральная. Даже если ты спишь с другой. По-другому уже никак. Пенси в каждой из всех бесконечных вселенных будет для него самой особенной девочкой во всем этом проклятом мире. Он обнял ее — и внутри начался салют. Блейз притянул ее к себе мягким движением, обхватив затылок — и тут же скользнул второй рукой по тонкой талии, а первой продолжал поглаживать гладкие волосы, не в силах ей надышаться. Как бы это не было неправильно — похуй. За одно такое объятие он был сейчас готов продать весь чертов мир. Ее руки крепко обхватили его за плечи, так, будто она готовилась в любой момент попытаться его удержать — только бы не ушел. Голова Пенси упиралась ему в плечо, Блейз дышал где-то в районе уха, ощущая на своем лице касание единичных хаотичных прядей ее волос. Он не мог с ними наиграться — то мягко проводил сверху вниз, то собирал их в небрежный хвостик, отпускал — и снова проводил пальцами, вызывая в ней стаю диких мурашек. Вызывая в ней чувство, будто кто-то бегает по ее сердцу маленькими босыми ножками. Когда они стояли рядом вот так близко, вот так честно, такие эмоционально раздетые — дыра в ее груди бережно зарастала, переставая обугливаться чужим именем. Внутри успокаивались залпы ракет, останавливая бесконечную, нескончаемую войну. Вой одиночества переставал быть слышен так чертовски громко. А маленькое, искалеченное, загнанное сердечко начинало биться чаще. Стоило ему только ее коснуться. Стоило ему только ее коснуться — и все снова вдруг стало таким очевидным. Она и он. Они были созданы друг для друга. Так было. Так было, если не вспоминать о прошлом. Если не вспоминать о другом. Если не тонуть во всех этих чертовых воспоминаниях, захлебываясь и не понимая, как оттолкнуться от дна, чтобы наконец всплыть. Ее пальцы вцепились в ткань толстовки, словно цеплялись за спасительную нить, не позволяя себе поверить, что это может закончиться. Она боялась — больше всего на свете боялась потерять его сейчас. Губы Блейза нашли её обнаженное плечо, касаясь его нежно и трепетно, едва ощутимо. Его глаза были закрыты, но внутри них горела буря, которую он не мог и не хотел скрывать. Этот поцелуй был одновременно шёпотом и криком, обещанием и признанием. Никогда и ни за что она не сможет забыть это прикосновение. Они оба его никогда не забудут. Потому что все это было не концом. Все это было началом. Предатель. Девочка обняла его ещё крепче, уткнувшись в шею, в ответ на что Блейз сжал ее талию двумя руками, мягко подтолкнув вперед. Касание его левой руки ощущалось менее уверенно, и из-за этого он почти болезненно сжимал ее талию правой рукой, будто пытался компенсировать разницу в силе прикосновений. Он накрыл ее затылок ладонью, прижав к стене своим собственным телом. Со стороны могло показаться, что эти двое сейчас целуются — но они не целовались. Они просто сходили с ума. Оба. И оба не выдержали. Предатель. — Я люблю тебя, — шепнул Блейз ей на ухо и тут же завел волосы за плечо, обнажая шею, — я люблю тебя, я тебя понимаю. Все будет хорошо. Он сухо поцеловал ее в шею и уронил руки чуть ниже — к бедрам. Завел правую руку ей за спину в нежном касании, вызывая во всем теле Пенси ощущения, будто кто-то гладил ее мягким перышком с другой стороны кожи. Предатель. — Я тоже люблю тебя, — выдохнула Пенси куда-то ему в плечо, — всегда любила. Она накрыла рукой его затылок, приятно зарываясь ногтями в короткие волосы. Блейз поднял голову и тут же встретился с требовательным прищуром ее глаз и возбужденным, горячим выдохом: — Как ты держишься? Он улыбнулся. Потому что прекрасно понял, что она имела ввиду. Нежно провел ладонью по ее руке и, обхватив запястье, поцеловал тыльную сторону ладони. Пенси была умной девочкой — и тоже прекрасно все поняла. У всего существовали какие-то границы, и теперь она вдруг предельно четко осознала, за что Тео так сильно их ненавидит. Они оба чувствовали это возбуждение, которое пульсировало в воздухе почти физически ощутимыми разрядами электричества. Пенси чувствовала его телом. И свое — и его. Но так было нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. И он просто не мог иначе. Обещания, которые он давал сам себе на счёт этой самой лучшей девочки с короткими волосами — просто не имели никакого смысла. Эта любовь была сильнее, чем он. Эта любовь была сильнее чем все на свете. Блейз продолжал гладить ее по голове, пока они обнимались, и все вдруг становилось на свои места. Никогда этого не случалось, когда он был с другой — тогда внутри все и всегда было с ног на голову. Пенси навсегда останется для него самой особенной. Никогда другая. Всегда она. Это объятие было таким трепетным. Почти невинным. Почти святым. В нем было так много чувств сразу. Нежность. Любовь. Грусть. Невозможность жить дальше без нее. Как же он мог прожить жизнь без нее? Блейз себе этого просто не представлял. Она упала в его руки, как в последний шанс — крепко-крепко обвила его плечи, утыкаясь в шею. Он гладил ее по волосам. Вдыхал ее запах. И чувствовал себя предателем. Потому что просто не мог ее не любить. Потому что не знал, как так надежно распихивать все эти чувства по чертовым коробкам, чтобы они из раза в раз не сыпались снова ему на голову. Потому что просто не знал, как сможет прожить жизнь без нее. Потому что без нее эта жизнь не имела смысла. Предатель.

***

Следующим днем.

— Будешь бегать от меня? — с недружелюбной усмешкой сказал Блейз, останавливая Уизли на полпути. — Я не собираюсь с тобой говорить, — отрезала Джинни, пытаясь шагнуть вперед. Чего Блейз ей, естественно, не позволил, в ответ на что получил ледяной, безразличный взгляд. — Поболтай с Паркинсон. Рыжая была сильной. Была сильной, пока что-то вдруг не умудрялось задеть за живое — и тогда неизбежно приходилось спасаться маской, выражающей безразличие. Она почти что срослась с ее настоящим лицом — ей так часто приходилось прибегать к этой фальшивой эмоции, что иногда самой Джинни было тяжело отличить подделку от правды и наоборот. Она так часто оказывалась второй. Так часто, черт возьми, чувствовала себя на втором месте. Никогда не самая важная. Никогда не самая значимая. Всегда вторая. Никогда не она. В случае с Блейзом все было ещё сложнее. Она чувствовала себя дурой, потому что знала все это с самого начала. С самого начала знала, что это плохая идея — дружить вот так. Потому что нельзя было влюбиться в Блейза Забини. И не влюбиться — тоже было нельзя. — Серьезно, Уизли? Ты вчера на моих глазах сосалась с Голдстейном, — тон его голоса звучал так, будто он ему вовсе не принадлежал. Редко когда можно было увидеть Блейза таким. — Между нами есть какие-то обязательства? — ехидно спросила она, — все было предельно честно. — Отлично, — Блейз кивнул и его взгляд стал ещё темнее, — не думал, что это нужно объяснять. Я был только с тобой. Эта грязь — не для меня. Так не пойдёт. — Не думала, что тебе не плевать, — в таком же ядовитом, обиженном тоне продолжала рыжая, — ты даже не пытался меня остановить. Будь на моем месте Паркинсон, ты бы ни за что подобного не допустил. Попробуешь соврать достаточно убедительно, что это не так? Что я все это себе придумала? — Почему-то останавливать был повод именно тебя, — отрезал Блейз обвинительно. — Да что ты стесняешься, Забини, — притворно весело усмехнулась Джинни, — скажи прямо, что я не так идеальна как святая Паркинсон и иди уже в задницу, — она процедила последние слова сквозь зубы и снова засобиралась уйти, но тут же наткнулась на препятствие в виде его руки. — Лучше отпусти меня. — Я понял, что обидел тебя. Давай поговорим. Я больше не хочу молчания, — спокойнее проговорил Блейз, смотря ей прямо в глаза. Девчонкам так мало нужно — всего лишь надежный тип привязанности и человек, способный говорить о чувствах. И вот она уже здесь — сжимает тебя за руку и покорно идет рядом, даже если пять минут назад посылала в задницу. Они отошли в сторону и завернули в ближайший поворот — туда, где было чуть меньше народу. Блейз заговорил первым. — Мне жаль, что ты почувствовала себя так, потому что я не попытался тебя остановить. Я не сделал это не потому, что мне похер, а потому что не думал, что ты действительно пойдешь на это, — совершенно искренне сказал он, — мы это не обсуждали. Это факт. Я тебя не обвиняю и не осуждаю. Но это все равно ужасно неприятно. Мы очень далеко зашли, потому что это начинает задевать что-то слишком личное. — А этого делать нельзя, конечно, — показательно саркастично ответила рыжая. — Можно, Джинни. Просто я этого не хочу. Ты очень красивая, умная и интересная девочка. Ты это знаешь. Я не скрывал, что ты мне нравишься, ты и не можешь не понравиться. Но я не готов к чему-то серьезному, и не хочу тебя обижать. — Ты готов к серьезному. Просто не со мной, — отрезала Джинни, пытаясь выглядеть достаточно безэмоционально, чтобы не показывать уязвимость и не чувствовать себя жалкой, — все нормально. Ты сразу дал мне это понять, у меня не было фантазий на тему наших возможных отношений. Я же не идиотка. — Ты очень классная, Джинни, — коротко ответил Блейз не в силах подобрать других слов, — ты достойна такого же классного, как и ты. Ни за что не такого ничтожества, Как Поттер. — Да, — безучастно согласилась девчонка, — наверное. — Ты расстроилась, — грустно заметил Блейз. — Не расстроилась. Просто задумалась, почему я всегда обращаю внимание на парней, которые любят ещё кого-то. Блейз отвел взгляд и задумался. Слова застряли в горле на полпути. Он не знал, что ему сказать. — Мне просто интересно, — начала Джинни, всматриваясь в одну точку перед собой, — вчера ты ушел с Паркинсон. Это и повлияло на то, чтобы все это прекратить? — В какой-то мере, — признался Блейз. — Что-то было, — усмехнулась рыжая, — ну, конечно. Вы все одинаковые. Даже ты. — Ничего не было. Ничего интимного, если тебе это важно. Дело совсем не в этом. Не нужно было меня идеализировать, — Забини покачал головой и хмуро посмотрел на девчонку, — я правда не хотел тебя обижать. — Не уверена, что хочу дальше общаться, — Джинни повернула голову и бросила резкий взгляд на Блейза, — вряд ли это пойдет мне на пользу. Да и тебе тоже вряд ли. Она тебе ни за что не позволит со мной общаться, так что выбор, считай, сделан. Спасибо за секс, Забини. Надеюсь, добьешься того, чего хочешь. Джинни притворно улыбнулась и пожала плечами, а затем поспешила уйти, окончательно поставив точку. Блейз тяжело вздохнул, но ничего не сказал ей вслед. В легких осел неприятный осадок — но ничего нельзя было изменить. Горькое чувство вины прыснуло в кровь и испортило настроение. Он так не хотел ее обижать. Просто не мог полюбить другую. Это всегда будет Пенси. Это всегда будет Пенси Паркинсон.

***

| ТРЕК — Little Cup — Arrested Youth его можно прям на повтор до конца главы ставить 🤞🏻 |

Вечер того же дня. Библиотека.

— Ну и что? — спросил Тео так, будто они уже обсуждали какую-то тему, и это было не началом диалога, а как минимум серединой. — Что «ну и что»? — непонимающе переспросил Блейз и оторвался от конспекта. Это был тот редкий день, когда они были вынуждены проторчать практически целый вечер в библиотеке, чтобы подготовить срочную домашку, на которую была дана целая неделя. — Ничего не хочешь мне рассказать? — Ты, кажется, был занят конспектом, — бросил Блейз, указывая жестом головы на тетрадь Нотта, и тут же вернулся к своей. Однако Тео был не из тех, кому можно запретить говорить, если ему есть, что сказать. Здесь даже Блейзу ни за что не стать исключением. — Итак, пройдемся по сухим фактам. На тусе Уизли поцеловалась с Голдстейном, и тебе это не понравилось. Ты ушел оттуда почти сразу, но ушел не один — а с той, кого нельзя называть. Я не знаю, во сколько ты вернулся в спальню, потому что был занят кое-чем поважнее отслеживания режима твоего сна, но предположу, что пришел ты довольно поздно. И опять же — с той, кого нельзя называть. Совпадение? Вряд ли. Скорее, просто удобно, учитывая, что вам по пути: спальни у вас, напомню, в одном крыле. На следующее утро Уизли тебя игнорирует. То есть, между вами явно что-то произошло и присутствует некоторая обида. Какое-то напряжение. В итоге — и ты сам мне об этом сообщил, — Тео направил на Блейза ручку, которую все это время вертел в руке, — вы с ней порвали. Больше никакого секса по дружбе. Решение довольно спонтанное — вроде как, к этому ничего не вело. И теперь вопрос, — Нотт откинулся назад, продолжая вращать ручку в пальцах, — что такого произошло между всеми этими событиями, что: а) прошло мимо меня, — он с профессорским видом начал перечислять факты, загибая пальцы, — б) заставило тебя порвать с рыжей, и в) превратило твою физиономию в рекламный щит «что-то произошло, но я нифига не скажу». Я ведь могу и обидеться, Забини. Ты знаешь? — Ты закончил? — рассмеялся Блейз, — тебе нужно учиться на факультете сплетен, Нотт. — Мне и в Слизерине хорошо обитается, — подмигнул Тео, с важным видом устраиваясь поудобнее, — я дал тебе возможность рассказать мне все самому. Но теперь придется тебя заставить. Или все таки молча обидеться. Я мастерски умею манипулировать. Забини смиренно вздохнул и отложил конспект. — Тебе ничего нельзя рассказать нормально. Ты будешь орать на меня, как сумасшедший, и торопить события. — Я тебе сейчас врежу, — Тео предупредительно выставил палец перед собой и уперся локтями в колени, — если вы трахнулись и ты мне об этом не рассказал, я реально тебе врежу, а потом расчленю и закопаю на заднем дворе, Забини. Блейз усмехнулся, по привычке озираясь по сторонам. Проверяя, нет ли поблизости лишних ушей. Потому что Тео говорил громко и только в особых случаях сдерживался в выражениях. — Нет, — сказал Забини и проследил, как Тео разочарованно закатывает глаза и вздыхает, ожидая других скучных по его нескромному мнению подробностей, — ничего такого. Но ты был прав, когда говорил, что это все было не особо по-дружески. — Это она тебе сказала? — Да. — Блять, — Нотт резко выпрямился и вскинул брови от негодования, — сколько раз я тебе это говорил? Тебе конечно же было похуй! Только идиот этого не замечал. И этот идиот — ТЫ! — Тео торжественно вскинул руки в воздух, вместе с чем продолжая возмущенно орать. — Потише, Нотт, — приказал Блейз, снова озираясь по сторонам, — поэтому я и не стал говорить тебе ничего сразу. Ты бы не дал мне спокойно подумать. — Ты мне тут не указывай! Это я все это время терпел твое кислое лицо из-за безответной любви и поддерживал, как мог. Заслужил я хотя бы право на то, чтобы ты подтвердил, что я черт возьми был прав? Блейз снова широко заулыбался, смотря на Тео, который выглядел почти оскорбленным из-за того, что тот не сразу признал его скрытый талант находить любовь там, где не сразу видно. Все же не зря Нотт постоянно отдирал от себя ментальный репейник? — Ты издеваешься? Я сказал тебе об этом две минуты назад. Что ты был прав. — Можешь сказать ещё раз. — Ты был прав, Нотт. — То-то же, — Тео довольно изогнул бровь и с характерным звуком уронил обе руки на стол, — ну и что теперь? Будешь осторожничать и дальше? — Буду, — согласился Блейз. — Ну естественно. — Прошло мало времени, — Забини пожал плечами и закусил щеку изнутри, углубляясь в собственные мысли и догадки, — я более, чем уверен, что это больше эмоции, чем взвешенное решение. Пусть подумает. И попробует себя понять. Я не хочу полумер. — Я тебя понимаю, — с тяжелым вздохом сказал Тео. Теперь и этот кудрявый змей-искуситель тоже провалился в прошлое, — главное, не пожалей, если она в итоге вернется к нему в процессе «думания», потому что ты вовремя не воспользовался моментом. — Не думаю, что вернется, — уверенно сказал Блейз и прищурился, смотря на задумчивого Нотта. — Почему это ты так думаешь? — Просто так кажется. Тео закатил глаза. Блейз видел по снова горящему взгляду, что тот выплыл из болезненных воспоминаний, в которые никого не допускал. И теперь Нотт едва держался, чтобы не выдать Забини парочку подзатыльников. Чисто на всякий случай. — Блять, дьяволом клянусь, что напьюсь, как мразь, когда вы наконец потрахаетесь. Нормально! Как все люди! Теперь он смотрел на него предупредительно. — А что? — Тео потряс головой, изображая невинность, — я этого жду сильнее, чем второго пришествия Христа. Да я бы трахнул Иисуса в дырки в руках, чтобы это случилось как можно раньше! Переживаю сильнее, чем за свой секс, Блейз! Это дорогого стоит. — Блять, ты просто отвратительный, — высказался Блейз, но все равно не сумел не посмеяться этой дебильной шутке, за которую теперь почему-то было стыдно ему, хотя пошутил ее Тео, — тебе можно было бы и поубавить в пользу других, Нотт. — Давай не наглей. — Джинни со мной теперь вряд ли заговорит, — Забини резко перевел тему, и теперь его голос звучал слишком серьезно на контрасте с предыдущим тоном их разговора, — как-то паршиво вышло. — Ну а как ты хотел, — Тео снова схватился за ручку, чтобы было, чем активно жестикулировать, — девчонки не любят, когда их бросают. Тем более такие, как рыжая. Это удар по эго. Не очень-то приятное ощущение. — Я никого не бросал. Мы и не встречались, чтобы бросать друг друга. — Да, ты всего лишь был принцем на дорогой метле, в которого она втрескалась, потому что иной расклад изначально был невозможен. Добрый, понимающий, поддерживающий, умный, красивый, — перечислял Тео с мечтательной интонацией растягивая слова, — у меня у самого сейчас почти встал. Будь я девчонкой, уже висел бы на твоей шее. Конечно, она влюбилась. — Это ты так поддерживаешь? — Пытался, да, — согласился Нотт и едва сдержал заливистый смех, — ладно, если серьезно, то не загоняйся так сильно. Джинни это переживет. Уж поверь, она ТОЧНО с этим справится. В конце концов, вы друг другу ничего и не обещали. — Ты прав. — Как всегда! — Не зазнавайся, — усмехнулся Блейз и снова открыл тетрадь, — нам с тобой реально нужно поторапливаться вот с этим. — Последнее уточнение и я снова начну методично засовывать в себя знания, — Тео прокрутил колпачок ручки между передними зубами, обдумывая мысль, что навязчиво вертелась на кончике мозга весь их разговор, — что там с Малфоем? — Ничего. Мы не разговариваем. — Опять этот детский сад. — Не ты ли устроил мне сцену дружеской ревности не так давно, будто мы учимся в пятом классе? Чтобы говорить тут про детский сад, — с сарказмом напомнил Блейз и довольно изогнул бровь. — Вот не надо, — возмутился Тео и скривился, выставив ладонь вперед, — там все не так было. — Именно так там и было. — Разговор вообще-то совсем не об этом, — Нотт щелкнул ручкой и в миг активировал свое серьезное лицо, переводя тему, — ты хочешь мира? — Да не важно, чего я там хочу, — ответил Блейз, сжимая уголок странички между пальцами, вот-вот собираясь ее перевернуть, — это нереально. Только не с таким человеком, как Малфой. Этой дружбе конец. Тебе больше не к кому меня ревновать. — Ага. Кроме Паркинсон, — напомнил Нотт и хитренько улыбнулся, — что на счет того, чтобы собраться сегодня на нашем месте и немного выпить? — Можно, — согласился Забини без задней мысли, — если ты прямо сейчас замолчишь и начнешь писать. Тео сверкнул улыбкой и послушно устремился в конспект, думая не об учебе. Сегодня у него было особенно хорошее настроение, а значит пришло время попробовать усадить в одну клетку льва с тигром и посмотреть, что от них останется. Эти двое — они либо загрызут друг друга, либо наконец научатся уживаться на одной территории. В конце концов, и то, и то — хоть какой-то, но результат. А не подвешенное состояние. Подвешенных состояний Тео не переносил. Они его не устраивали точно также, как и границы. Так что, как там было? Кто кого, Блейз?

***

Пару часов спустя.

— Малфой, — Тео подкрался к нему совершенно бесшумно, и звук его голоса рывком выдрал Драко из тяжелой задумчивости, — есть предложение. — Ну? — ответил он так, будто делал ему одолжение тем, что просто заговорил. Так, будто занимался каким-то ужасно важным делом, а Нотт вдруг посмел его отвлекать. — Чем занят сегодня? — Ничем. — Отлично, — воодушевился Тео, — приходи на наше место часам к двенадцати. Выпьем. Думаю, не откажешься. Наше место. Как здорово, блять. — Чем тебе Забини не угодил как собутыльник? — невесело усмехнулся Малфой и вопросительно посмотрел на Нотта, — мне не до шумных посиделок. — Не, — Тео покачал головой и оперся плечом о стену возле него, — шумно не будет. Только ты, я и виски. Почти интимно. Нотт пошутил, но Драко не посмеялся. Его вообще довольно трудно было как-то развеселить в последнее время. Он смотрел на Тео с каким-то недоверием и усталостью в глазах, пока тот вдруг не пихнул его в плечо: — Да ладно, я же не предлагаю тебе гейский секс. Просто выпьем. Забини заделался трезвенником, мне нужна компания. Хочу напиться, но не глушить же мне в одиночестве? Мне вполне подойдет твоя мрачная задумчивость. — Ладно, приду, — без особого энтузиазма согласился Драко, однако все равно было ясно, что он согласился не просто так. Малфой вообще ничего не делает просто так. Он делает только то, что хочет. Или то, что вынужден — но это особый случай. Ему было одиноко. Он сильно скучал по Блейзу. Он хотел компании. Как бы ни пытался сделать вид, что это не так. Тео так просто не проведешь. Опять же — не зря он постоянно оказывался в надоедливом репейнике. А потому что щелкал все эти ментальные защиты, как гребанные орешки. Частенько даже получше самого Блейза. Это и был первый его шаг в исполнении плана под кодовым названием «кто кого порвет первым: лев тигра, или тигр льва?». Кто кого? Кто кого, Малфой?