Heartache

***

Как и ожидалось, травология не закончилась ничем хорошим. Ну а как иначе? Кто всерьез рассчитывает, что если посадить в одну клетку разношерстных хищников, они вдруг решат устроить чаепитие, а не разодрать друг другу глотки? Это законы природы. Их не перепишешь. Рон сразу понял, что произошло что-то гораздо серьезнее обычного ожога папоротником, как только Гермиона вернулась на травологию с видом человека, которому осталось не больше пяти минут перед тем, как сломаться. Но Грейнджер оказалась достаточно сильной девочкой. Сломанной. Неправильно влюблённой — в того, кто неизбежно причинял боль. Но всё равно сильной. И именно эта сила — неочевидная и хрупкая, но ужасно упрямая — заставила её продержаться целых двадцать. И сделать эту чертову лабораторную лучше всех. Потому что после услышанного для Гермионы это станет способом доказать себе, что она лучше. И больше никогда не терять лица. А потом это превратится в настоящий принцип. Взять себя в руки, чтобы не быть хуже. Не быть слабее. Не быть второй. Для второй же — понятия «ниже идеально» просто не существовало. Особенно, когда рядом стояла Грейнджер. Да, это была странная, по-настоящему неправильная парочка. Симбиоз этой двоицы заставлял почти всех присутствующих нервно бегать глазами туда-сюда, стараясь не подавать виду, что здесь что-то шло не так. В открытом шоке пребывал только Тео, разрешая эмоциям и мыслям, которыми он кипел изнутри, без разбору литься наружу, проверяя Драко на прочность. Повисшее напряжение ощущали все. Но только Тео позволил себе сказать это вслух. — Это пиздец, — громче, чем следовало, выдохнул Нотт. Он обращался к Драко, пытаясь разделить с ним эмоции, но неотрывно смотрел именно на Гермиону. Сейчас девчонку сверлили как минимум три пары глаз, воображая, что делают это незаметно. Но они все, черт возьми, ошибались. Грейнджер почти физически ощущала эти взгляды. Разных цветов, форм и степени близости к ней — недоставало только одной. Вполне конкретной пары прозрачно-серых, которые изо всех сил старались совладать с собой. Совладать с собой, чтобы не послать всё к чертям и не подойти ближе, чтобы обнять и защитить её от всего, что делает так больно. Проблемой было только то, что источником этой боли по-прежнему оставался Драко. — Тебе хоть на что-то не похер? — насмешливо спросил Тео, облокотившись двумя руками о стол и нагло обращая на себя внимание Малфоя. — Я, вообще-то, с тобой разговариваю! — Ты хуже ребенка, — отрезал Драко, все еще пытаясь совладать с собой, — от тебя ноль пользы и очень дохера шуму. — Это моя жизненная философия, — ухмыльнулся Тео, — привыкай. Драко закатил глаза и тяжело выдохнул. Он продолжал медитативно и притворно спокойно заниматься лабораторной. Тео отстал от него примерно на десять минут — и это были лучшие десять минут из почти трёх часов, что они торчали на травологии. А потом наступили худшие. Пол заскрипел под её шагами — и Малфой тут же поднял взгляд. Как по команде. Как будто почувствовал её кожей. Их глаза сцепились почти болезненно — как старая привычка, ставшая рефлексом. Малфой не знал, сможет ли когда-нибудь от нее избавиться. Это была самая жуткая для осознания правда — полюбив однажды, это остается в тебе навсегда. Привычкой. Осколками воспоминаний. Общими шутками, которые ты по старой памяти продолжаешь употреблять в речи. Годами. Вашими фирменными словами и даже жестами. Ты и трахаешься так, как это нравилось ей. По-началу — точно. Драко не знал, что теперь правильно. Если всё это — просто этап, который нужно прожить, как понять, не ошибся ли ты, когда пообещал себе отпустить? Если тоска по прошлому то и дело вспарывает грудь — и когтистой лапой сжимает сердце до боли, стоит тебе только почувствовать её где-то рядом? Как понять, что ты сделал правильно? И как, блять, убедиться, что это не чертова ошибка? Если отпустить — больно. И не отпустить — тоже. Тео не скрывался, наблюдая, как Малфой взглядом провожает девочку к месту рядом с Грейнджер. В этом взгляде читалось слишком много личного — Тео видел это предельно ясно. И, как обычно, он не продержался в молчании слишком долго. Одиннадцатая минута. Новый виток страданий. — Тебе это нравится, да? — спросил он непривычно тихо. Драко бросил на него хмурый взгляд, в котором слишком явно читалось предупреждение. Но Тео не сильно дружил с намеками, и потому все равно продолжил, не дожидаясь ответа: — Что из-за тебя две девчонки отношения выясняют. Это, наверно, прикольно, да? — Ты больной? — шикнул Драко, едва сдерживаясь от того, чтобы не вогнать в руку Тео ножницы, что валялись на столе рядом. — Я просто спросил, — сказал Нотт и невинно пожал плечами, вскидывая руки, — так нравится или нет? Драко выругался и, раздраженно втянув воздух, заставил себя успокоиться. Обернулся — и встретился с обеспокоенным взглядом Блейза, который работал над лабораторной вместе с Уизли. — Не нравится, — бросил Драко, повернувшись к Нотту, изо всех сил подавляя неприятное внутреннее ощущение себя полным идиотом, что ему вообще приходится отвечать на такие вопросы. Ещё и Нотту. То, что этот чертила был так погружён во все школьные сплетни, было неново и неудивительно. Но то, с какой лёгкостью и бесстрашной наглостью он лез в личное пространство Малфоя, будто вправе задавать любые вопросы, что взбредут в его конченную башку — вот это было действительно что-то новенькое. Казалось, всё своё прошлое Драко прожил в мыльном пузыре: маски были на месте, игра шла по сценарию — иллюзия идеальной жизни, отношений, дружбы. Он никогда раньше не сталкивался с подобным хамством. Но сближение обязывает. Отвечать на вопросы. Делиться чувствами. А Тео, даже если изо всех сил отрицал это, не подпуская никого к этой теме и на пушечный выстрел — целиком и полностью состоял из чувств. Малфой хотел измениться. Он больше не мог оставаться прежним, потому что уже слишком дорого заплатил за это. Но это не отменяло факта: каждая такая история оставляла брешь в его последней, самой прочной броне. В той, что выковали в нём время и обстоятельства: молчание, закрытость, отрицание собственной уязвимости. Да. Что-то чувствовать — стоит дорого. — Я рад, что мы это выяснили, — Тео улыбнулся и по-дружески сжал его плечо, чтобы тот расслабился. Драко посмотрел на него с видом человека, который едва сдерживается, чтобы не начать кричать. Но вопреки настоящему желанию спокойно спросил: — Ещё вопросы? — Что собираешься с этим делать? — Тео усмехнулся, наклоняясь ближе, будто ловил каждый нервный тик на лице друга. — Не знаю. — Могу помочь. — Этого мне ещё не хватало, — хмыкнул Драко. Он хмуро оглядел стол, явно меняя тему: — Нужно сложить инструменты. Я не собираюсь тратить на это время на перемене. Тео закатил глаза и обернулся через плечо, обращаясь к Блейзу: — И как ты терпел его столько лет? Ну да. Прозвучало это довольно громко. У Нотта даже шепот звучал сильно громче, чем следовало. На них посмотрели все, кто находился в теплицах, кроме двоих девчонок с первой парты — им сейчас было точно не до Ноттовского сарказма. Внутри первой девчонки тикала бомба с часовым механизмом — и времени до взрыва оставалось критически мало. Этой девчонкой была Гермиона Грейнджер. В ней разлагалась страшная правда, которую она не была готова услышать вслух. От нее. А у второй девочки больше не осталось чувств. Внутри неё что-то давным-давно взорвалось — и этот взрыв оставил множество острых порезов, из которых медленно вытекала кровь. Вместе с ней уходило всё: её прошлое, их прошлое — то, которого больше нет и уже не будет. Тоска по тем светлым дням, когда она верила, что этот мальчик был создан именно для неё. Вера в чистую, искреннюю любовь. Вера в «навсегда». Из неё вытекали все ошибки, что они совершили вместе, и вся та ненависть, что жгла её изнутри, когда она вновь и вновь прокручивала в голове, как он с ней поступил. В ней осталась лишь одна капля — последняя. И она вырвалась наружу этим утром. В ту самую секунду, когда она со злости вогнала последний гвоздь в крышку гроба другой девочки — той, которая, по правде говоря, вовсе не была виновата в том, что просто влюбилась не в того мальчика. В чужого мальчика. В момент, когда она сказала страшную правду — ту, что ещё долго будет разлагаться внутри неё. Медленно. Мучительно. Больно. Ту правду, которую та боялась услышать вслух, хоть и знала её с самого начала. Каждой из них было чертовски больно. Они обе по-своему понимали друг друга. И обе — по-своему — теперь хоронили прошлое. А заодно и себя. Тех самых маленьких, светлых девочек, которых ещё не успела ранить первая, незабываемая любовь. Да. У Стебль действительно было хорошо с фантазией. Отлично даже. А потому — в пару к Грейнджер досталась Паркинсон.

***

Рон едва находил себе места все оставшиеся мучительные минуты после того, как Гермиона вернулась в теплицы. Эти двадцать минут показались ему целой вечностью. В груди скопилось стойкое ощущение нехватки воздуха — будто он дышал через раз. И смог вдохнуть полной грудью только тогда, когда, наконец, началась двадцать первая. Чертова двадцать первая минута. Он ринулся с места так быстро, как только мог, чтобы догнать Гермиону, которая первой выскочила из теплиц. Девчонка шла очень стремительно. Почти бежала. Почти не дышала, чтобы не сорваться. Внутри неё что-то непрерывно трещало — как натянутый трос, готовый оборваться в любую секунду. Внутри неё тикала бомба. Тихо. Ритмично. Неумолимо. Она не могла позволить себе взорваться здесь, посреди чертовых теплиц, на глазах у него, у Паркинсон, у всего грёбаного мира. Ей нужно было дойти до спальни. Дотянуть. Закрыться. Развалиться на части — но только за дверью. Только в одиночестве. Паркинсон будто отсекла ей голову гильотиной. Её слова хлестали по коже, как плети. Гермиона даже не сразу поняла, что та сделала. Только спустя пару шагов почувствовала: с неё как будто срезали кожу. Она осталась одной сплошной, оголённой нервной системой — чувствительной до предела. В горле застряла жгучая правда, которую Пенси бросила в неё так резко, будто влепила пощёчину. Глаза защипало. Но девчонка продолжала идти. Она. Не. Разревётся. Никогда больше. Никто больше не увидит, как ей плохо. Никто, кроме тех, кому она сама это позволит. Паркинсон одним предложением сожгла её дотла. И где-то среди пепла осталась та, кто так глупо верила в гребанную «любовь». Грейнджер ведь правда верила. Что он — не случайность. Что между ними всегда что-то большее, чем простое влечение. Что если очень стараться — можно заслужить эту чертову любовь, которую теперь она ненавидела. Ради него она готова была лгать. Себе. Всем. Была готова пойти за ним в ад. Сгореть — и улыбнуться. Готова была продать душу за одно его «ты мне нужна». Но никто её не предупредил, что любовь может быть односторонней. Никто не сказал, что, когда идёшь за кем-то в огонь, он может просто не обернуться. И теперь — всё. Гермиону будто вышвырнули из собственного тела. Грудь сдавило, в горле стоял ком — сухой, острый, как гребанная заноза. Каждый шаг отзывался болью под рёбрами, будто она ступала по собственным внутренностям. Она шла вперёд, а внутри было пусто. Только мерзкий трек — такой, будто она вот-вот сломается. Разобьется на тысячу маленьких осколков и больше никогда не соберет себя обратно. И слова Паркинсон, врезавшиеся в мозг. Она, сама того не подозревая, влепила ей пощечину своей правдой: не обманывай себя. Не говори «готова», если не готова сгореть дотла. Первая любовь редко бывает доброй. Она нужна, чтобы показать — сколько стоит ошибка, которую будешь помнить всю жизнь. Она не лечит. Она ломает. Учит расплачиваться. Гермиона почти бежала. В ушах пульсировало. Ноги несли прочь — от всех, от себя, от неё. От него. Любой ценой — только бы спрятаться, закрыться, разлететься на куски вне зоны видимости. И именно тогда — пальцы на локте. Осторожно и мягко. — Гермиона, — голос дрогнул. Рон. Она даже не посмотрела. Просто шагнула в него — всем телом. Уткнулась в грудь, ощущая легкое покалывание школьного шерстяного свитера, чувствуя, как предательски дрожат ее губы. Минуту — всего одну — она разрешила себе быть сломанной. Потом — шаг назад. — Пойдём в гостиную, — прошептал он, склонившись ближе и поглаживая её по предплечью. — Там пусто. Она кивнула. Молча. Уизли повёл её за руку, будто защищая не просто подругу — а её внутреннего ребёнка, ту самую девочку, которую только что раздавили словами. Он не знал, что сказать. И не пытался. Он просто был рядом. И это было лучшей формой любви, которую она знала.

***

Теплица выдохнула их наружу. Воздух в этих коридорах был на удивление резким — как хлесткая пощёчина. Пенси исчезала за поворотом. Драко стоял молча, словно вкопанный в одно место. А потом поднял подбородок и коротко кивнул в её сторону, смотря на Блейза. Второй рукой он уже перехватывал Нотта, не давая тому двинуться вперёд. — Иди за ней. Голос — стальной. Безэмоциональный. Это была не просто просьба. Это был почти приказ. Блейз замер. Лицо дрогнуло — едва заметно. Он смотрел на Драко пристально, изучающе, будто не до конца понимал: ты правда хочешь, чтобы я…? Он чуть качнул головой, не понимая, как правильно реагировать. — Я думаю, лучше…— начал Блейз, но Драко перебил его на полуслове, прекрасно понимая, что тот хочет ему сказать. — Ты должен пойти за ней. Вперед, Забини. Иди давай. Это прозвучало жёстче, чем следовало. Теперь — как настоящий приказ, который не обсуждают. Пауза. Блейз будто застрял в этой секунде. Глаза бегали по лицу Драко, ища в нём что-то — понимание, прощение, разрешение, которое он ему уже дал — но Забини как будто не до конца мог поверить в это. И все равно сделал шаг вперёд, не отводя взгляда, но не оборачиваясь. Блейз растворялся в приглушенном освещении и глухом запахе мокрой листвы, что доносился из теплиц позади них, и несказанном вслух «можно». Можно. Им теперь было можно. Блейз шёл осторожно — с грузом неловкости за плечами, но с уверенностью в каждом шаге. Потому что знал: есть вещи, которые нельзя не выбрать. Даже если за них придётся расплачиваться таким тяжелым взглядом друга тебе вслед. Глаза Драко остались прикованы к уходящему силуэту Забини — холодный фасад не дрогнул, но в глубине что-то туго сжалось. Губы едва заметно поджались, словно сдерживая вздох, который мог выдать всю боль. Внутри — зыбкая пустота и напряжение. Но Драко не позволил выйти наружу ни грамму слабости. Нотт смотрел на Малфоя с легкой улыбкой, не скрывая удовольствия от того, что сумел подглядеть за чем-то настолько личным. Будто интимным даже. Он обожал подобные сцены — когда у других эмоции трещали по швам, а он стоял в стороне и наблюдал. Будто смотрит фильм на каком-то очень большом экране. Эмоции заполнили коридоры теплиц и теперь реально были впритык. В этом аквариуме становилось тесно. — Взрослеешь, наша ты радость, — выдохнул он, качнув головой с почти нежной насмешкой. Драко тут же отнял руку от его груди — ту самую, которой удерживал его секунду назад, и не сказал больше ни слова. Просто пошёл к выходу. Тео знал, что лучшее, что сейчас можно сделать — дать Малфою остыть. Переварить. Промолчать. Но Тео…он всегда отрицал логичные решения и любил дирижировать хаосом, расставляя психологические ловушки. Он не умел оставлять в покое и трахал правильность в рот, уверенно держа за косы. Поэтому, конечно — пошел за ним. К черту правильное. Разве он мог иначе?

***

Вот, что случается с человеком, когда эмоции оказываются дороже последствий. Ад невозможно забыть после того, как взглянул в него. Прямо сейчас эти двое пропускали урок, а потому в спальне царила редкая тишина. Солнечный свет лился через приоткрытую занавеску и заливал комнату мягким, жёлтым светом, обнажая каждую пылинку в воздухе. Такой ясный день в таком темное горе ощущался как что-то слишком противоестественное. Эти кошмарные несколько часов, казалось, длились целую вечность. Секунды растягивались, как тягучая смола, а вокруг стояла гнетущая тишина, прерываемая только тяжёлыми вздохами и едва слышным всхлипом. Гермиона сидела на полу, оперевшись на свою кровать, и безутешно плакала, уронив голову на колени. Время растекалось тяжелой вязкой массой, и в комнате висела такая страшная тишина, что казалось — она режет кожу осколками тёмных мыслей. Рон сидел рядом, не отнимая руки от её предплечья — прикосновение было единственным якорем в этом шторме. Его пальцы легонько сжимали её кожу, пытаясь передать хоть каплю поддержки, но он знал: никакое прикосновение не залечит эту боль. Его взгляд был устремлен в одну точку, словно он пытался заглянуть в неизведанную бездну её страданий. Сердце сжалось туго-туго, словно спрятанное в тесном спичечном коробке, где нет места ни для одного лишнего удара. Сейчас в этой комнате не было места словам. Ни одно из них не казалось достаточным. Боль жила в Гермионе глубже, чем любые обещания. Но Рон всё равно продолжал шептать их тихо и уверенно, словно мантру, как будто повторение могло удержать её на поверхности и не дать полностью уйти под воду. Просто потому что больше ничего не мог сделать. — Всё будет хорошо. Просто нужно выдержать. Всё обязательно наладится. Гермиона медленно подняла голову. Глаза, влажные от слёз, встретились с его. В них была усталость, что не уместится ни в одно слово. И немой крик безысходности. — Я так устала, — всхлипывая, выдохнула она, запрокинув голову, — я как будто живу в этом хаосе лет десять. — Знаю, — Рон кивнул и отнял руку от ее предплечья, откидывая длинные волосы со лба, — могу представить, насколько тебе нелегко. Но я с тобой. В конце концов мы точно справимся, это не конец света. В мире полно других парней. — Это мама тебя научила? — легко посмеялась Гермиона. Слезы продолжали беззвучно стекать по ее щекам, но она больше не заливалась в рыданиях. — Это что, так очевидно? О боже, я стал цитировать свою мать, — широко улыбнувшись, Рон посмеялся в ответ, — интересно, что будет дальше. — Дальше начнешь во всем винить маггловские разработки наподобие интернета и отрицать все новое, — насмешливо сказала девчонка. — Класс. Убей меня в таком случае. Гермиона усмехнулась, но ее улыбка осталась грустной. Будто кто-то щелкнул переключателем на передатчике мыслей, и что-то более мрачное тут же заполнило ее голову. Рон тут же заметил это и снова провел рукой по ее предплечью в утешающем жесте. — Ну что ты? Девчонка медленно повернула голову, тяжело вздохнула и опустила взгляд на колени, словно боясь встретиться с ним полностью. — Я чувствую себя такой дурой… — выдохнула она, сжимая руки на коленях. Голос дрожал. — Это так унизительно. С самого начала было ясно, что с Малфоем ничего хорошего не выйдет, но я всё равно зачем-то сделала это. Рон сжал губы, собрался с мыслями, потом спокойно сказал: — Все ошибаются. Это нормально. Никто не застрахован. В комнате повисла короткая пауза. Гермиона подняла глаза и встретилась с его взглядом — в них была разбитая надежда, боль и страх, что всё уже потеряно. — Ты тоже думаешь, что у нас не было шансов? — спросила она тихо, словно боялась услышать ответ. Рон отвёл взгляд в сторону, затем снова посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то неопределённое. Его губы чуть дрогнули. Уизли задумался, подбирая слова. — Я не знаю Малфоя, — наконец признался он, — и не видел, как он к тебе относился, мы ведь не общались втроём. Но если судить по твоим словам… я верю, что шанс был. И даже сейчас он ещё есть. Просто многое теперь зависит от тебя. — Почему ты так думаешь? — О чем конкретно? — Про то, что еще есть шанс. Рон тяжело вздохнул, пытаясь уместить в голове все переживания Гермионы и то, что она ему рассказала. — Потому что вы друг к другу тянетесь. Так или иначе. Он смотрит на тебя — я это часто замечаю. Вспомни ваш последний разговор, о котором ты рассказывала. Малфой не из тех, кто говорит слова просто так. Он не похож на идиота, и я не думаю, что стал бы говорить тебе такие вещи, если бы это не было правдой. Но, честно, мне сложно судить — я его почти не знаю. — Его слова не вяжутся с действиями, — тяжело выдохнула Гермиона и разгладила школьную юбку, будто смахивая с нее несуществующие пылинки, — я не понимаю, зачем он так поступил. Точнее…я понимаю. И не понимаю одновременно. — Ну… — Рон закусил губу и склонил голову набок, — вы ведь тоже расстались. Но потом всё равно целовались. Зачем? Гермиона взглянула на него и тихо ответила, не отводя взгляда: — Потому что есть чувства. — Ну вот. Ты ведь все понимаешь. — Да, — выдохнула Гермиона и кивнула, — понимаю. — Я его не оправдываю, ты знаешь. Я видел, как ты переживаешь и плачешь из-за этих странных отношений, и мне это не кажется хорошей идеей. Во всяком случае пока он не разберётся с прошлым. Но если это был прощальный поцелуй… — Рон ненадолго замялся, словно пытался найти слова, которые не ранили бы Гермиону ещё сильнее, — не знаю. Тогда понять можно. Я вот это и имел в виду. Гермиона подняла на него взгляд, в котором смешались удивление и сомнение. — Ты бы понял? — тихо спросила она. Рон улыбнулся — лёгкая, почти грустная улыбка — но она не дошла до глаз. Он отвернулся, глядя в пустоту, как будто искал внутри себя нужные слова. — Честно? — сказал он наконец, — не знаю. Мне сложно представить, как можно отпустить кого-то через поцелуй. Но, может быть…это был способ понять, остались ли чувства. Тогда я не знаю, как к этому относиться. Он глубоко вдохнул, тяжело выдохнул и откинулся на кровать. В комнате повисла тишина, насыщенная невысказанными мыслями. После короткой паузы он повернул голову к Гермионе, заметив, как она нервно кусает внутреннюю сторону щеки. — Ты сама то что думаешь об этом? — Он тогда так и сказал мне: «я должен был понять», — Гермиона нахмурилась, погружаясь в тяжелые воспоминания о той ночи, когда Драко во всем признался, — но этого объяснения мало. Всё, что он скажет — будет недостаточно. Потому что я никогда не чувствовала себя такой преданной. Даже когда осталась совсем одна, даже когда мы с вами не общались… даже тогда мне не было так ужасно плохо. Рон на мгновение отставил взгляд, сжав руки в кулаки на коленях. Внутри что-то неприятно кольнуло. Словно о себе дал знать старый шрам, который не заживает. Тишина в комнате давила, и он ощущал, как тяжесть тех месяцев, когда они почти не разговаривали, медленно накатывает волной на сердце. Он вспомнил, как их слова превращались в холодные стены, отделяющие их друг от друга. Как молчание становилось громче любых объяснений. Как каждый раз, когда он пытался протянуть руку, Гермиона отступала дальше. И вот теперь — эти воспоминания больно жгли внутри, напоминая, какова же цена ошибки. Какова же цена за то, что в какой-то момент вы отказываетесь идти друг другу навстречу. Рон глубоко вздохнул и с трудом проглотил комок в горле, стараясь не показать, насколько больно ему всё это вспоминать. — Он ведь сказал, что больше ее не любит. Ты веришь? — Нет, — уверенно ответила Гермиона. — Почему? — Не могу забыть эту фразу. «Я всегда буду любить ее». Она звучит в голове громче любых аргументов. — Это было довольно давно. — Все равно не могу, — Гермиона тяжело выдохнула, — это глупо? — Не глупо, — ответил Рон, голос стал чуть мягче. — Я тоже думаю, что некоторые вещи остаются с нами навсегда, даже если мы очень стараемся их забыть. Например, я до сих пор помню нашу ссору — как мы долго не общались, потому что я был эгоистичным козлом. Это неприятно, но такова жизнь. Всё можно исправить, если есть желание и силы. В итоге мы помирились, и эта ошибка только нас сблизила. Всё плохое обесценилось. Разве нет? — У нас с тобой — да. Но Гарри я всё равно никогда не смогу простить до конца, — с грустью сказала Гермиона. Рон вздохнул и приподнял брови. — Ну, Гарри и не старался что-то исправить. Понимаешь, к чему я? — Я думала, тебе не кажется хорошей идеей быть с Драко, — напомнила Гермиона и слабо улыбнулась, — а сейчас ты будто намекаешь, что ещё не всё потеряно. — Так и есть, — улыбнулся Рон, — не обманывай себя. Ты сомневаешься. Я тебя понимаю. — Да, — согласилась Гермиона, — сомневаюсь. Но я больше так не могу. Не могу его к себе подпустить. Ещё один такой случай — и я просто не выдержу. — Ты умная девочка, — Рон протянул руку и аккуратно положил её на затылок Гермионы, поглаживая мягкие, кудрявые волосы. — Ты всё сделаешь правильно. Я с тобой. Всё будет классно, обещаю. Иногда нужно не пытаться понять, а просто почувствовать. Рон и чувствовал, и понимал — и в этом был его самый ценный дар. Его тихая гавань, к которой всегда можно было причалить, чтобы рассказать самые стыдные секреты, мысли и чувства без страха быть осужденной — это было больше, чем подарок. Ведь в конце концов самое важное — найти того, кто останется рядом, даже когда ты принимаешь неправильные решения. Для Гермионы таким человеком был Рон Уизли. Ты должна разочароваться несколько раз, чтобы наконец отпустить. У неё остался ещё один такой раз. Последний.

***

— Насколько от одного до ста ты взбесишься, если я кое-что у тебя спрошу? Что-то, что тебе вряд ли понравится, — Тео рассуждал вслух, идя рядом с Драко и не обращая особого внимания на дорогу. Малфой выглядел так, будто терпит Нотта. Отчасти именно так и было. Было бы проще, если бы Тео просто шел рядом, но молча. Его болтовня раздражала не меньше, чем успокаивала — и это был странный, почти абсурдный контраст, подвластный только такому, как он. Неприятно было признавать, но за все это время Драко настолько истосковался по чьему-то живому, неравнодушному присутствию, что даже такое странное, навязчивое сближение казалось лучше, чем одиночество. К тому же, Нотт был другом Блейза, а Драко слишком тяжело далась эта разлука, чтобы устраивать недомолвки из-за частенько раздражающего его Тео, который лез в душу без разрешения. — На сто, — коротко усмехнулся Драко, уже зная, что если этот чертила заговорил — его ничего в этом гребанном мире не остановит. Ну, и он спросил, конечно. — Так и думал. Но все равно спрошу. Почему вы расстались? С Грейнджер. — Это не твое дело, — бросил Драко, смиряясь с ситуацией. — Много что не мое дело, — отмахнулся Тео так, будто Малфой сказал что-то до ужаса очевидное, — но это не ответ. Во всяком случае, он меня не устраивает. — Меня тоже много что не устраивает, — спокойно сказал Драко, — смирись. — Смирение — не мой стиль, — с хищной улыбкой произнес Тео и встал перед Малфоем, выставив палец в бок, — ты что, собрался на улицу? Там же холодина. И валит снег. — Можешь остаться здесь, — прохладно предложил Драко и обошел его сбоку, толкая входную дверь школы, ведущую во внутренний двор. Тео раздраженно закатил глаза, глядя вслед этой глыбе льда. — И это я, значит, хуже ребёнка, — фыркнул Нотт себе под нос, но всё же пошёл следом за Драко. Они оба этого ещё не знали — но в тот день кое-что здорово изменилось. Зима. Все то же озеро, только теперь покрытое тонкой корочкой льда. Сигареты, так удачно оказавшиеся в кармане у Тео. И, конечно, камушки.

***

Пенси шла по коридору так, будто вся школа принадлежала ей. Совершенно спокойно. Размеренные шаги, прямая осанка, идеально отглаженная форма — ни малейшего намёка на то, что случилось нечто из ряда вон. Никто и не заподозрил бы, что за этой безупречной оболочкой она медленно разрывается на части. Что внутри — маленькая девочка, спрятанная за взрослыми масками, которая кричит, плачет, зовёт на помощь. И до боли жаждет чьих-то родных рук. Рук, которые обещают спасение. Что-то чувствовать — стоит дорого. И скоро ей будет нечем за это платить. Блейз сравнял их шаг, приклеивая на лицо спокойное, притворно-безмятежное выражение. Будто всё это время не нес в груди тяжелую мысль — насколько вообще нормально то, что происходит между ними. Он даже нацепил лёгкую улыбку. Почти правдоподобную. — Привет, — поздоровался он, скользнув взглядом по зажившей коже её руки. — Всё в порядке? — Привет, — Пенси повернула голову и легко улыбнулась, хоть сейчас ей было совершенно не до улыбок. И Блейз, конечно, сразу это понял. — Да. В порядке. — Ты была у Помфри? — Не понадобилось. Ерундовая рана. — Ты не в настроении, — заметил Блейз, останавливаясь возле небольшого углубления с окном и опираясь рукой о стену. Пенси сложила руки на груди и посмотрела на него почти обвинительно. Она снова чувствовала себя вычеркнутой из его жизни. И это было худшее чувство в мире. — Сколько я спала, что ты снова общаешься с Малфоем. Сделал выбор? — в ее голосе отчетливо прослеживалась ирония и хорошо скрытый за ней страх, который ему ничего не стоило распознать. — Не понадобилось, — Блейз отзеркалил её фразу и чуть прищурился. Помолчал, а потом добавил: — Почему это звучит как упрёк? Пенси опустила руки, склонила голову вбок. Все защиты мигом слетели с её лица — рядом с ним они просто не имели смысла. — Наверное, потому что теперь ты снова станешь меня игнорировать. Блейз усмехнулся. Его маска, в отличие от её, всё ещё была на месте. Ни грамма волнения. — Нет, — сказал он и опустил руку, шагнув ближе. Настолько, чтобы почувствовать тонкий цветочный запах, которым она пахнет. — Не стану. Пенси смотрела на него хмуро, с недоверием. — Что происходит? — Я объясню, — Блейз улыбнулся, пытаясь разрядить напряжение, и лёгким движением завёл ей за ухо короткую прядь. Это невинное прикосновение прошибло их обоих током. Каждое касание между ними — будто в первый раз. Также трепетно. Также волнительно. И теперь все слова, которые будут сказаны после этого прикосновения, приобретут легкий, смущенный оттенок. Потому что им теперь было можно.

***

В жизни нет ничего важнее, чем найти того, кто убедительно соврет, что всё будет хорошо, даже когда вокруг — настоящий ад. И того, кто будет безбашенно ломать твои границы — но научит говорить о любви. — Если так и будешь ее избегать, в конце концов она найдет кого-то получше, — выпалил Тео, пожав плечами, — такая жизнь. — Ты ничего не знаешь, Нотт, — холодно ответил Драко, игнорируя его попытки откровенно нарушить свои границы. — О, поверь, я знаю достаточно, — усмехнулся Тео, растягивая губы в загадочной улыбке, — я знаю даже то, что сейчас Грейнджер наверняка где-то ревет, пока ты наслаждаешься прогулкой. — Ещё слово, Нотт, — процедил Драко, угрожающе вытягивая руку. Тео, с видом человека, которому глубоко плевать на последствия, продолжал беззастенчиво топтаться по границам Малфоя, будто считал это своим правом. — Если у них было какое-то подобие разговора, то он явно был не из приятных. И я не могу осуждать Пенси за это. Кто угодно бы злился, если бы кто-то вот так взял и трахнул твоего парня прямо у тебя под носом. — Блять, — выдохнул Драко и резко развернулся, в один миг сократив дистанцию. Он вцепился в мантию Тео, сжав ткань на его груди до хруста в пальцах. — Если ты сейчас же не заткнешься , я… — Ты что, Малфой? — промурчал Тео почти лениво, даже не пытаясь сопротивляться. Пальцы нащупали в кармане пачку маггловских сигарет — на такой случай у него всегда имелась заначка. Тео не был заядлым курильщиком. Но иногда сигарета — единственное, что держит тебя в руках. Сейчас был именно такой случай. Он спокойно вытащил сигарету, зажал её между зубами и медленно зажёг. Все его движения были спокойными. Медленными. Такими, будто кто-то прямо сейчас не сжимает его за грудки. — Можешь мне врезать, — задумчиво произнес Тео, качнув головой, — только легче тебе не станет. Я ударю в ответ, начнется драка. Блейз расстроится. Тео выпустил едкое облако дыма прямо в лицо Драко, что по-прежнему сжимал его мантию в своем кулаке. — Я тоже расстроюсь. А если Блейз опять начнёт смотреть в одну точку по вечерам — клянусь, я кого-нибудь задушу. Так что лучше не сегодня, Малфой. Устрой кому-нибудь другому нервный срыв. Я не хочу быть тем, кто угробит его мимолётный кайф, пока жизнь снова не решит пнуть его под дых. Такие моменты короткие, сам знаешь. Не ломай идиллию только потому, что тебе самому херово. Пусть даже она на соплях держится. Драко резко отпихнул Нотта, выдернул сигарету у него изо рта и отвернулся, будто одним движением мог заглушить всё, что так громко скулило внутри. Руки дрожали — не от холода и не от страха, а от злости, которую он не мог выпустить. Злости на себя самого. — Тебя я раздражаю? Или ты все таки на себя злишься? — небрежно спросил Тео, вытаскивая из пачки новую сигарету и ловко зажимая её зубами. Малфой стоял, уставившись туда, где серое небо плавно растворялось в поверхности озера. Снег слепил глаза, и Драко опустил взгляд. Прошёлся им по линии берега, по прибрежным валунам, обросшим инеем. Ища хоть что-нибудь, что можно метнуть со злой силой, которая переполняла его изнутри. Ничего. Только обледеневшие глыбы. Ни одного подходящего камня. Он снова посмотрел на Тео. Медленно. Неохотно. Взгляд был колючим и уставшим. В нём читалось: «отстань», «не сейчас», «не трогай», — но вслух он сказал совсем другое. — Ты лезешь в мои чувства. Я к этому не привык. Тео выдохнул дым, запрокинув голову, и сказал, не меняя тона: — Это приятная откровенность. Но я задал другой вопрос. Драко невесело усмехнулся, сведя брови к переносице. Он будто общался с каким-то диковинным зверем. Разве вообще можно по-настоящему злиться на такого черта, как Нотт? — Ты меня раздражаешь. Но злюсь я на себя. — Ты никогда мне не нравился, — сказал Тео также буднично, как кто-то мог бы озвучить прогноз погоды, — все тебя боятся, потому что ты умеешь нагонять жути. И меня всегда это раздражало. Потому что я так не умею. Малфой поднял брови. Улыбка появилась на его лице и тут же растаяла, не успев стать настоящей. — Это у нас сейчас что, обмен любезностями? — Ну почти, — отозвался Тео, смахивая пепел в белоснежную подушку снега, — мастер-класс по разговорам о чувствах. Бесплатный. Один раз показываю. Он выдохнул дым, глядя прямо перед собой. — Я завидовал вашей дружбе. Долго не понимал, чего такого Блейз увидел в таком, как ты. А теперь, знаешь, кажется начинаю понимать. Малфой посмотрел на него, как на сумасшедшего. Как будто пытался определить — он прикалывается или говорит серьёзно. — Мне, если что, нравятся только девушки, — лениво бросил Драко, поднимая бровь. — Да и мне, — кивнул Тео, — девушки. И Драко Малфой. Драко не смог сдержаться — фыркнул, а потом коротко рассмеялся. — Я тебе не дам, — улыбнулся он и повел головой, — даже если будешь умолять меня на коленях. — Какие грязные мыслишки в твоей светлой головке, Малфой, — сощурился Тео, почти мурлыча, пародируя его интонацию. А потом подошел ближе, — уже представил меня на коленях? Маленький извращенец. — Отвали, — сказал Драко, всё ещё усмехаясь, и легко толкнул его в грудь, восстанавливая комфортную дистанцию. Вряд ли кто-то другой мог себе позволить такое с Малфоем. Молчание длилось несколько секунд. Только ветер шумел где-то над деревьями, разрывая обрывки дыма из воздуха. — И что же ты понял? — наконец спросил Драко. Тео затушил сигарету щелчком пальцев — пепел рассыпался, окурок исчез. Засорять природу — плохой тон и не его стиль. Он прищурился и посмотрел на Драко — прицельно, с полуулыбкой, будто собирался сделать ставку. Он поднял сжатую в кулак руку и разжал её. На раскрытой ладони лежал камень — гладкий, чуть влажный, размером ровно с ту злость, которую не выпускали слова. — Что-то в тебе есть, — легко кивнул Тео, как будто подтверждал собственную догадку. — Возможно, я был слишком предвзят. Ревновал, наверное. Он пожал плечами и поднес ладонь ближе. Камень почти коснулся груди Малфоя. — Ну. Ты бросишь его или как? Драко молча взял его. Вес в руке был идеальным — не слишком тяжелый, но с достаточной инерцией, чтобы при замахе почувствовать движение. Он бросил. Камушек ударил по тонкой ледяной корке с тугим, звенящим звуком — и пошёл сквозь неё, оставив неровную трещину, прежде чем исчезнуть под поверхностью. Лёд вздрогнул, но не раскололся окончательно. Как будто принял камень внутрь — и затих. Тишина вернулась. Даже ветер на миг успокоился и стал вести себя гораздо приличнее, будто позволял моменту окончательно завершиться. Иногда дружба начинается именно так. С того, что привыкаешь говорить о чувствах. С откровенности. Понимания. Шуток. Камушков.

***

Вечер того же дня.

Драко замедлил шаг, словно каждый сантиметр пространства между ним и Гермионой был одновременно и вечностью, и пропастью. Он смотрел на её профиль издалека и видел девочку, которую поломал. Девочку, которую разорвало на части чувствами, что оказались сильнее нее самой. Он не мог оторвать от нее взгляда — и знал, что она чувствует его тоже. Почти физически. Почти ощущает тактильно — будто бы кожа к коже. Сам дьявол дергал ее за ниточки, заставляя посмотреть в ответ — но девчонка продолжала упрямо сопротивляться, нервно прокручивая в пальцах край странички книги, лежавшей перед ней на столе. Он хотел подойти. Много раз. Но слова, разбитые об лед их ссоры, застревали в горле, а горечь предательства тянула назад, словно ржавые цепи, что не дают двинуться с места. Каждый раз, когда он собирался сделать шаг, в голове звучало её отчаянное: «Я устала, Драко. Держись от меня подальше». И он стоял. А между ними зияла пропасть. Хрупкая, как тонкое стекло, которое кажется прочным, но вот-вот треснет под давлением молчания. И вот теперь — когда друзья почти исчезли из поля зрения, когда последние шорохи книг и шёпоты других учеников ощущались скорее эхом из другого мира — Драко наконец решился. Его сердце билось, как сумасшедшее. Будто не орган — а загнанный в клетку зверь. Один короткий выдох, и новый, неровный вдох. И он сделал шаг. Который мог стать началом. Или концом. — Идите, — коротко бросил Малфой в спину друзьям, не отводя взгляда от Гермионы, — я подойду позже. Блейз понимающе кивнул и двинулся вперёд, а Тео…разве Тео мог промолчать? Он с усмешкой бросил поддразнивающую фразу: — Давай-давай, Ромео. Веди себя хорошо! Иногда хватает одного взгляда, чтобы разбиться насмерть о воспоминания. Это был именно такой взгляд. Она смотрела на него настороженно, как маленький, дикий зверек, который еще не решил — бежать или остаться. В этом взгляде — все, что он так и не смог сказать ей в ответ. Я люблю тебя. Так сильно люблю тебя. Пожалуйста, отпусти. Он знал, что она хочет, чтобы он ушёл. Но не мог. Просто не мог. Всё вокруг застыло. Библиотека больше не была библиотекой — лишь пустая, глухая декорация, как сцена после финального акта. Звук исчез. Цвет исчез. Остались только они. Время треснуло — и потекло сквозь трещинки в мрачных душах. Замерло и потонуло в тишине. Воздух между ними сгустился, стал вязким, как мёд, тугим, как натянутая тетива. Кажется, дотронься — и он лопнет, взорвётся, не выдержав этого хрупкого, страшного почти. Драко сделал ещё один шаг. Медленно и почти беззвучно. Словно любое неосторожное движение могло разрушить его право стоять рядом. Разбить тонкое стекло её фальшивого равнодушия — и вместе с ним его самого. Гермиона сидела, словно выточенная из камня. Ни одного движения. Только пальцы всё так же теребили уголок страницы, как будто пытались за него зацепиться, удержаться, чтобы не сорваться куда-то вниз. Она не смотрела на него. Просто не могла. Между ними зияла бездна — без слов и надежды. Оба знали: им не по пути. Он — знал с самого начала. И всё же именно сейчас, когда девчонка наконец нашла в себе силы его отпустить, он вдруг решил остаться. — Как ты? — тихо спросил Драко, нависая над ней. Тень от его фигуры упала на её руки, на раскрытую книгу, поглотив строчки, будто стирая все смыслы, кроме одного — она и он. Мы. В библиотеке нельзя было говорить громко — и, возможно, именно эта вынужденная тишина сделала его голос настолько мягким. Он прозвучал так бережно, как если бы Драко прикасался к ней пальцами — не словами. — Я в порядке, — говорит она. И падает падает падает. Драко опустился на скамейку рядом и сел боком, внимательно изучая профиль Гермионы. Она сидела слишком прямо — как будто позвоночником упиралась в самообладание. — Посмотри на меня. Никакого приказа. Ни грамма надменности. Голос — мягкий, обволакивающий, почти нереальный. Такой, каким она всегда мечтала его услышать. Хотелось плакать от того, как же теперь было чертовски поздно. Гермиона не повернулась. Глаза упрямо скользили по строчкам учебника, хватаясь за текст, как за поручень в шторм. Но ни одно слово не складывалось в смысл. Всё было расплывчатым — и от близости, и от жара, поднимающегося откуда-то из груди. Её тянуло к нему так, что хотелось выть. Тянуло не разумом. Телом, памятью, нервами и упрямым сердцем, что так громко кричит в груди. Кричит, заливаясь истошными рыданиями, требуя немедленно выпрыгнуть из груди и приземлиться в его руках. Иногда Гермионе казалось, что даже если бы он при ней до смерти растерзал котенка — она бы все равно не смогла не пойти за ним. Это осознание было жутким. Все это между ними совершенно точно не было правильно. И не было нормально. Ничего больше нормально не было, черт возьми. Он придвинулся ближе, и скрип дерева под его весом казался в этой тишине почти неприличным. Малфой протянул руку и осторожно коснулся её подбородка — не требовательно, а словно проверяя, позволит ли. Гермиона повела головой, сбрасывая с себя его касание, и наконец взглянула в глаза. — Драко, не нужно. Где-то вдалеке кто-то осторожно прошёл между книжных рядов. Шаги звучали так же тихо, как и их слова. Казалось, что даже воздух между ними держится на этом хрупком балансе. Библиотека была полна чужого присутствия — приглушенного, шелестящего. Оно лишь усиливало напряжение, странным образом делая этот момент ещё более интимным. Почти сакральным. — Ты соврала мне, — сказал он, с хмурым взглядом рассматривая ее лицо. Она не умела прятать эмоции. Только не перед ним. Гермиона изогнула бровь в лёгком недоумении, не в силах оторваться от этих прозрачно-серых глаз, в которых неизменно начинала тонуть, тонуть без остатка. Смотрит — и падает. Падает падает падает. Ещё глубже в ад. — Ничего не в порядке. Гермиона слабо улыбнулась и убрала руки от учебника. Пальцы её сжали край дубовой скамьи, как будто держались за острый выступ скалы — за что-то, что могло удержать её от падения. — Но будет. — Что было на травологии? — нетерпеливо спросил Малфой. Теперь в тоне его голоса пряталось раздражение — словно рана, которую Драко изо всех сил пытался спрятать, начинала медленно кровоточить. Сквозь оконный витраж пробивался мягкий вечерний свет. Он ложился пятнами на книжные полки и спину Гермионы. Она вдруг поняла, что это был один из тех моментов, которые потом вспоминаются целиком. Свет. Запах книг. Его голос и запах. Будто замедленное кино, которое будет бережно храниться в памятной кинопленке. И от этого осознания внутри всё заболело еще сильнее. Её сердце сжалось, будто кто-то острым лезвием медленно разрезал грудь изнутри. Гермиона устало пожала плечами и прикрыла глаза, как будто это помогало вытеснить боль. — Ничего ужаснее того, что уже случалось когда-то, — прошептала она. Голос дрожал, но звучал спокойно. Так, будто она просто закончилась. Драко нахмурился. Напряжение сгущалось, как тёмные тучи перед грозой. — Будешь говорить загадками, — он приблизился, сокращая дистанцию до неприличной, и уткнулся губами в ее ухо, понизив голос до шепота, — и я тоже стану использовать грязные методы. Его дыхание щекотало кожу у виска, вызывая дрожь в позвоночнике — ту самую, от которой хотелось одновременно выть и прижаться ближе. Внизу живота от его голоса расползались паучки мурашек, а шею будто сдавливало удавкой. Это был здравый смысл, который готов был задушить девчонку — только бы она снова не наступила на те же грабли. Взгляд Гермионы потемнел — внутренний бой между разумом и телом бушевал так яростно, что её пальцы непроизвольно сжали край скамьи ещё сильнее. Она должна была удержать себя от падения в эту бездну. Как же ей сейчас чертовски сильно не хватало пощечины, чтобы отрезветь от чувств. Не без усилия она слегка отодвинулась и повернулась к нему полубоком. — Рано или поздно мы должны были с ней поговорить. Наверное. — О чем? — вопрос Драко прозвучал тихо, но в нём было столько напряжения, что воздух вокруг мигом потяжелел. — А как ты сам думаешь, о чем, Драко? — её глаза пытались встретиться с его, но взгляд упрямо уклонялся, словно боялся огня. — И что в итоге? Гермиона прикусила губу, стараясь не показать, как внутри всё горит. — Ты хочешь знать, что я могла ей наговорить? — в голос против воли просочилась обида, хоть она и пыталась оставаться сильной. Она так устала быть слабой. И так сильно устала плакать из-за него. Драко выдохнул. Это был тяжелый выдох — будто ему в самом деле не легко дышать рядом с ней. Его рука скользнула к лицу девчонки, обхватив щёку. Большой палец провел по линии челюсти — прикосновение было нежным и трепетным. Драко трогал ее так, будто касался хрупкого крылышка маленькой бабочки, стараясь не повредить. — Грейнджер, — его голос стал ниже. Вряд ли Драко когда-то был уязвим перед ней также сильно, как сейчас, — я хочу знать, почему ты вернулась в теплицы без лица. Она сжала его запястье, мягко, но твердо, и медленно провела по нему, отстраняя от своей щеки. Девчонка устало покачала головой и сказала, склонив голову на бок: — Пожалуйста, не трогай меня. Эта дистанция итак дается мне слишком сложно. — Мне тоже, — прошептал Драко, почти роняя слова, — для чего мы её удерживаем? — Ты знаешь ответ. Зачем снова спрашиваешь? — Я поступал неправильно, — Драко нервно сглотнул и едва сдержал порыв взять ее за руку, — и очень сильно об этом жалею. Я не знаю, как все исправить. Как сделать, чтобы ты перестала меня отталкивать. Скажи, что сделать — и я все сделаю. Что угодно. Гермиона опустила плечи. Усталость и боль стекали с нее липкими, невидимыми струями, разбиваясь о холодный пол библиотеки. Она чувствовала себя пустой и разбитой. — Ты очень сильно меня обидел. Я не знаю, как с этим справиться. Она замолчала, глядя в пол. Слова будто вязли у неё во рту. В памяти всплывала страшная правда — слова другой девочки, сказанные днём в коридорах. Ей было ужасно больно, но внутри даже не осталось слез. Гермиона чувствовала себя выжатой, будто внутри не осталось больше пространства для того, чтобы там могли родиться эмоции. — Тебе было все равно на меня. У нас был хороший секс, и ты спал со мной, чтобы не чувствовать себя одиноким. И чтобы быстрее забыть ее. Изначально так и было, я же не идиотка. — Это.не.правда, — процедил Драко, расставляя акценты. Он едва совладал со зверским желанием схватить ее за плечи и потрясти как следует, чтобы девчонка пришла в себя. — Я отталкивал тебя не потому, что ты мне не нравилась. А потому что начинала нравится слишком сильно. Меня это пугало, потому что помимо того, что было с тобой, мне нужно было разгребать тонну другого пиздеца, который я натворил. Я не знаю, как тебе это доказать. — Почему мне всегда доставалось сильнее всех? Драко наклонился, наконец переплетая свои пальцы с её, как будто пытаясь удержать их обоих от распада: — Прости меня за это. Повисло молчание. Гермиона грустно наблюдала, как он поглаживает её руку кончиками пальцев, распуская под своими прикосновениями мурашечных паучков. Маленькие, предательские знаки желания, которое она не могла не чувствовать рядом с ним даже тогда, когда не ощущала себя живой. Ей хотелось плакать. Правда хотелось. Но было нечем. — С ней ты бы был другим? — Гермиона резко подняла глаза на Драко. Он и так не сводил с неё взгляда — пристального, тягучего, будто уже знал, что она скажет, — но теперь она встретилась с ним по-настоящему. В упор. До самого дна их маленького ада, который они делили между собой на двоих. — Ты хоть когда-то позволял себе так поступать с ней? Да если бы у тебя был шанс отмотать весь этот кошмар обратно, к самому его началу, и не подходить ко мне тогда — я уверена, ты бы так и сделал. Его пальцы сжались на её руке — будто хватаясь не за неё, а за возможность все переиграть. — Нет, — прошептал он, почти срываясь, — не сделал бы. Драко потянул её на себя в попытке обнять, но Гермиона тут же отстранилась и поднялась со скамейки. — Ты не ответил на мой вопрос. — Я не буду отвечать на вопросы, которые касаются моих прошлых отношений, — Драко поднялся следом и подошел ближе к Гермионе. Теперь они стояли почти в упор друг к другу. — Перестань сравнивать. Прекрати копаться в себе, искать причины, почему всё вышло именно так. Их нет. Просто потому что мы с тобой встретились в самое, блять, неподходящее для любви время. — Я всё это ненавижу, — выдохнула Гермиона и отступила, всем телом прижимаясь к полке с книгами за спиной. Дерево ощутимо уткнулось в лопатки. — Ты всё ещё её любишь? — Грейнджер, — Драко угрожающе покачал головой, но его голос всё равно звучал мягко, без нажима, — что я тебе сказал насчёт этих вопросов? — Просто ответь. — Люблю, как человека, — начал Драко, — не как девушку. С моего прошлого ответа ничего не поменялось. — Зачем тогда ты с ней целовался? — взорвалась Гермиона. Она оттолкнулась от полки и шагнула к нему. Голос дрожал и поднимался, будто рвался с самой груди. — Это тоже было по-дружески? — Тебе это как будто удовольствие доставляет, — Драко шагнул ей навстречу. Его лицо было напряжено, подбородок выдвинут вперёд. — Для чего ты снова заводишь этот разговор? — Просто пытаюсь понять, — её голос сорвался на глухую, почти хриплую обиду, — могу ли я поступить так же, а потом просто прийти к тебе, расплакаться и попросить прощения. Ты бы меня простил, скажи? Если я сейчас пойду и стану с кем-то сосаться. Ты меня простишь? Малфой тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу в попытке унять нарастающую злость — и когда опустил ее, в глазах стояло что-то больше, чем раздражение. Что-то, что Драко не умел правильно называть. — Ну же, — не выдержала Гермиона, — ответь мне. — Нет, — отрезал он. — Не простил бы. Пауза. — Другой вопрос — отпустил бы я тебя или нет. — И что же? — Конечно, нет, — Малфой сделал два быстрых шага, сократив дистанцию, и прижал ее обратно к полке. Книги за спиной девчонки дрогнули. Драко взял её за талию, крепко сжимая своими руками. Будто боялся, что она снова уйдет. — Неужели ты до сих пор этого не поняла? «Ты же себе обещала», — мелькнуло в голове у Гермионы. Эта мысль была ясной и трезвой. Резкой, как холодный воздух, врывающийся в легкие. Она должна была остановиться. Должна была напомнить себе всё, что знает о границах, о самоуважении, о причинённой боли. Но тело будто отключилось от сознания, и даже когда разум взывал к логике, к последствиям, к здравому смыслу — губы ее уже приоткрылись, пальцы сжались на его рубашке, а сердце сорвалось в безрассудный, жалкий бег. Всё внутри неё сопротивлялось — и одновременно тянулось к нему, как к последнему глотку воздуха после долгого погружения. — Отойди, — выдохнула Гермиона, вцепившись в его предплечья. Одному дьяволу сейчас было известно, какими усилиями она выдерживала эту дистанцию. Драко вышиб девчонке мозги тем, как именно коснулся ее тела. Голос должен был прозвучать твердо и убедительно, но прозвучал слишком лично. Слишком на выдохе. В нем слишком отчетливо ощущалось нежелание его отпускать вопреки тому, что она говорила словами. — Будь со мной, — Драко обхватил ее лицо одной рукой и приблизился в безответном поцелуе, — я больше никогда тебя не обижу, детка. Детка. Слово упало между ними, вызывая дрожь в позвоночнике. Это было чужое слово. Оно никогда не принадлежало ей. Гермиона отвернула голову. Слеза беззвучно скатилась по щеке девчонки, впитываясь в кожу у подбородка. Она прижалась ладонями к его груди — мягко, не сопротивляясь. Просто чтобы удержать хоть какую-то границу. Малфой опустился к её уху, продолжая медленно поглаживать линии челюсти. Его дыхание обжигало кожу, делая Гермиону пьяной. — Поверь мне. Последний раз. Поверь. — Не могу, — одними губами, — я устала. Это все. — Нет, Грейнджер. Нет. Все не может взять и вот так просто закончиться, блять. — Прости. Он зажмурился, как от пощёчины. Резко отстранился. Лицо стало каменным. Не тем хладнокровным, идеальным щитом, что был когда-то — нет. Маска трещала. Но она всё ещё была. Он все ещё умел ей пользоваться в ее присутствии. И от этого было вдвойне хуже. Гермиона смотрела на него, как на того, кто отдал ей сердце, а потом забрал обратно, не спросив, готова ли она его возвращать. — Ты уверена? — выдохнул Драко, нервно сглатывая. — Да. — Ты пожалеешь, — он отвернулся, подходя к столу, — но будет поздно. — Пусть так, — прошептала она, касаясь пальцами деревянной столешницы, как будто искала точку опоры. — Если ты будешь с кем-то… — Драко не обернулся, продолжая говорить, глядя в страницу раскрытого учебника, — я не хочу этого знать. Сделай всё, чтобы я об этом не узнал. Поняла? Гермиона нахмурилась. Он говорил это чужим голосом — тем, в котором жили ревность и бессилие. Но не любовь. — Зачем ты целовал ее? — сорвавшись, Гермиона снова повторила вопрос, который Малфой тогда оставил без ответа, — почему, Драко? — Это что-то изменит? — он поднял на нее холодный, опасный взгляд, в котором она его больше не узнавала. Гермиона так и не смогла себя заставить сказать это вслух. Нет. Это ничего не изменит. Только не теперь. Драко усмехнулся будто бы сам себе и провел пальцами по гладкой поверхности страниц учебника. И таким же ледяным, как взгляд тоном сказал: — Тогда мой ответ не имеет никакого смысла. Она смотрела ему в спину, пока он шёл к двери. Позднее, когда Драко хлопнет дверью так громко, что сотрясутся все стены Хогвартса, она так и не сможет ответить себе на вопрос: что за звериное усилие помогло ей удержаться и не побежать за ним. Она отпустила его. Это было почти освобождающее чувство. Она почти гордилась собой — ведь это был по-настоящему сильный поступок: отказаться от человека, пусть даже такого любимого, который причинял ей так много боли. Пять минут она позволяла себе гордиться — не в силах унять разбушевавшееся в груди сердце. А потом — очень, очень сильно жалела, что отпустила его именно так. «Он никогда не будет любить тебя так, как любил меня. Потому что со мной он всегда был другим, Грейнджер». У нее в запасе была целая жизнь, чтобы попытаться его разлюбить. Это больно. Это правильно. Это зрелость.

***

Ночь того же дня.

Они были разными. Во всём. Но этой ночью — ничто не отличало их друг от друга. Две девушки. Два конца замка. Две подушки, мокрые от слёз, пролитых по одному и тому же мальчику. Одна и та же причина, только наоборот. В женской спальне Слизерина Пенси сидела на кровати, сжав дневник Малфоя так, будто от этого зависело её дыхание. Балдахин был опущен, на ее уголок накиданы заглушающие чары — мира за пределами ее кокона не существовало. Нотт, как и обещал, вернул ей дневник Драко без каких-либо вопросов. И теперь она читала его, не в силах остановиться, несмотря на то, что исписанный на страничках текст резал похлеще скальпеля. Слова звенели в ушах — будто исповедь, не предназначенная для её глаз. Родная и чужая одновременно. Он резал ее, как лезвием. Что ж. Она ведь хотела правды? И она ее получила. Сильнее всего на свете девочка хотела отпустить его окончательно. Сильнее всего. Она так хотела простить его. Простить. Отпустить. Простить. Отпустить. В спальне Гриффиндора Гермиона лежала под одеялом, свернувшись в узел из боли, вины и недосказанности, и беззвучно роняла слезы на свою подушку. Она крепко сжимала в руке черную маску для сна — ту, что когда-то наколдовал Малфой. Она все еще пахла им. Пахла его комнатой. Пахла Мэнором и воспоминаниями, которые они там же и похоронили. Той жизнью, которую она уже не могла вернуть. Сильнее всего на свете девчонка хотела быть с ним. Сильнее всего. Она так хотела быть с ним. Но не могла больше его прощать. Отпустить. Не прощать. Отпустить. Не прощать. В ту ночь не смешно было даже Тео. Он ничего не сказал, когда Малфой молча прошел мимо них с Блейзом, когда они сидели в гостиной. Драко так громко хлопнул дверью мужской спальни, что по всему Хогвартсу прокатилась эта вибрация, выражающая его боль и скорбь по так поздно и так не вовремя случившимся чувствам. От него пахло разбитым сердцем. У Нотта был восхитительный нюх — он бы ни за что не спутал этот запах ни с каким другим. Пенси как-то спросила, почему он предпочитал держаться от любви подальше. В этом и был ответ. Любовь — проклятие. Она разрушает. И из-за нее все вечно идет наперекосяк. Даже у самых сильных.