Heartache

***

Следующий день. Вечер. Слизерин.

Гостиная Слизерина в это время суток казалась почти уютной. Почти — потому что уют здесь всегда был слегка ядовитым: от зеленоватых отблесков камина, от холодного камня под коврами и от тишины, в которой слишком хорошо слышались темные мысли. За окном медленно падали хлопья снега. Близилось Рождество. Все было почти нормально. Особенно, если не задумываться слишком глубоко, что вообще есть это чертово нормально? Блейз полулежал на диване, небрежно перебирая страницы учебника. Глаза тут же метнулись вверх, как только послышался посторонний шум. Он уловил шаги раньше Тео. Характерный и узнаваемый, уверенный, но чуть более жесткий, чем обычно, ритм шагов Малфоя заставил Блейза заметно напрячься. Он умел определять настроение Драко по шагам. По нажиму, по паузам, по тому, как тот открывал дверь и сколько секунд молчал, прежде чем заговорить. И даже по этим пяти с небольшим он безошибочно определил, что случилось что-то плохое. Забини медленно поднял глаза и, не оборачиваясь на звук шагов, бросил многозначительный взгляд на Тео. Не надо, говорил этот взгляд. Просто, черт возьми, не начинай. Но разве ж Тео слушается хоть кого-то? Конечно, нет. Поэтому он лишь ухмыльнулся, будто собирался именно начать. Послушай — и сделай ровно наоборот. Вот такой была жизненная философия Теодора Нотта. Малфой стянул с себя мантию, бросил на диван и опустился в кресло. Кожа под ним скрипнула, как под пыткой. Уже в ту секунду Тео знал: сейчас он заставит его говорить. Он был готов вывернуть Драко наизнанку — медленно, методично, до последней эмоции. Разобрать мальчишку по кускам, до мяса и голых нервов. О, да! — Всё норм? — Тео спросил это почти буднично. Но Блейз знал: в вопросах этого черта не бывает случайностей. Это была осторожная проверка на то, долбанет ли его током сразу или потом? Первый заход на территорию, которую Малфой охранял, как злобный цербер. Блейзу, честно говоря, было реально стремно за жизнь Нотта каждый раз, когда тот бесстрашно и без разбору нёс в присутствии Драко всё, что приходит в голову. Особенно когда сам Блейз настолько привык осторожничать, что это казалось встроенной в личность настройкой по умолчанию: всегда быть начеку, считывать настроение, просчитывать. Понимать. Они дружили так с самого детства. Иной расклад казался совершенно нереалистичным. Только не с Малфоем. — Нет, — отрезал Драко, скользнув взглядом по столу, заваленному тетрадями, — и тут же сменил тему. — Чем вы тут занимаетесь? — Он заставляет меня пихать в себя знания против воли, — с тяжёлым вздохом пожаловался Тео и мотнул подбородком на Блейза. — Мы делаем домашку, — уточнил Блейз спокойно, не отводя взгляда от Драко. — Ты расскажешь? — Нет, — Малфой подался вперёд и повесил руки на колени, продолжая смотреть на тетради. А потом будто передумал — и, чуть смягчив тон голоса, добавил: — Не сегодня. — Понял, — кивнул Блейз. Не нужно было повторять дважды — не сейчас — значит, не сейчас. Лезть ему в душу без разрешения — никогда не хорошая идея. А Тео как раз всей душой обожал такие. Плохие. Самые плохие идеи. А потому одной-единственной фразой он распорол грудную клетку Малфоя, оголив разбитое, влюбленное сердце: — Она все таки тебя отшила. Вчера. В библиотеке. Блейз тут же выпрямился на диване и нахмурился, метнув в Тео предупреждающий взгляд. — Тео, отвали от него, — отрезал он, вскинув руки. — Я серьёзно. Это тебе не я, чтобы так шутить. — Ну уж нет, это ты отвали от меня, — лениво усмехнулся Нотт и покачал головой. — И не перебивай, когда я разговариваю с человеком! — Блять… — раздраженно выдохнул Забини,— Тормози, Нотт. Найди в себе хотя бы каплю адекватности. — Будешь учить меня, как общаться, Забини? — оскалился Тео, наклонив голову и чуть приподняв уголок губ. Он думал, что выглядит дружелюбно. Должен был выглядеть дружелюбно. Но это вечное желание Блейза опекать Малфоя, как ребёнка, начало порядком раздражать Нотта. Они все взрослые люди. Что ещё за херня такая? — Вы закончили? — ровным голосом спросил Драко, лениво копаясь в кармане мантии, перекинутой через спинку дивана. — Если что, я всё ещё здесь. Наконец он вытащил палочку, взмахнул — и на столе появилось три пустых стакана. — Нотт прав, — тихо бросил он, кладя древко на стол и поднимая на Тео тяжёлый, уставший взгляд. — Она меня отшила. Мне херово. Сделал паузу. И, все ещё смотря на Тео, добавил: — Давай, доставай запасы. Я хочу напиться. Нотт тут же повернулся к Блейзу, и в его глазах и довольной ухмылке слишком отчетливо читалось немое: Понял? Блейз уставился на Тео в ужасе, не веря своим ушам. Малфой даже не пытался защититься. Не укусил в ответ, не вывернулся, не спрятался за сарказмом. И это круто сбивало с толку. Вот так просто взял и открыл дверь, которую всегда держал наглухо закрытой. Даже такому близкому человеку, как Блейз, приходилось вышибать эти защиты тяжелой кувалдой, чтобы блядская дверь сорвалась с петель. Он вышибал ее потом и кровью, пытаясь пробраться туда — до чувств. А теперь? А что теперь? Блейз не знал, как к этому относиться. Он привык к Малфою как к шторму. Когда не знаешь — выживешь или нет? Привык к вспышкам ярости и глухим стенам молчания. Рваным, бесцветным словам, вырванным из глотки с нечеловеческими усилиями. А сейчас все было иначе. Словно человек, которого он знал с детства, впервые позволил себе быть тем, кем всегда боялся стать — настоящим. Настоящим. Чувствующим. Живым. Вот что делает с людьми любовь. Делает тебя слабым и беззащитным. Сильным и защищённым. И всё это одновременно. Тео нырнул под диван, вытащил припрятанную бутылку огневиски и твердо поставил её на стол. С выражением такой гордости, будто спасает вечер. — Ты же понимаешь — это не бесплатно, — сказал он, откручивая крышку и не отводя взгляда от Драко. — Бесплатное уже было. За это — придётся поговорить. Блейз всё ещё сидел в том же ужасе. Драко наблюдал за ними одними глазами, с задумчивым выражением. Тео приставил горлышко к стакану, но вдруг осёкся и с дружелюбной насмешкой повернулся к Блейзу: — А ты вали, если собрался занудничать и учить меня, как общаться. — Ты ничего не перепутал, Нотт? — выдохнул Блейз, будто не верил собственным ушам. — Я же предупреждал, — серьёзно отозвался Тео, разливая виски. — Знания делают меня диким и неуправляемым. Я могу начать хамить. Вот тебе уже начал. Драко хмыкнул, чем привлек к себе внимание Нотта. — А ты чего смеёшься? Думаешь, я пошутил? — Тео кивнул и прокатил стакан ближе к нему. — Держи. — Я не в настроении говорить по душам. Начнёшь хамить и мне тоже? — Ты сначала выпей. А там посмотрим, — отмахнулся Тео. — В случае чего всегда можно прибегнуть к насилию. Это несложно. Блейз громко цыкнул, вздохнул и взял свой стакан. Сделал большой глоток — в попытке сбросить напряжение. Не помогло. Зато помогло кое-что другое. Драко вдруг рассмеялся. Легко. Почти расслабленно. Блейз задумался, сколько всего он успел пропустить за то время, пока они не общались. Слишком многое. Малфой, которого он знал, захлопывал двери и посылал тебя в зад, когда не хотел говорить о чувствах. А этот Малфой…казался до ужаса человечным. Страшно было представить, что с ним сделала эта девчонка. Та самая, которая не была создана для него. — Это жестоко, — усмехнулся Драко, откидываясь в кресле. — Ну ты же любишь пожестче, — беспечно ответил Тео. — Мы это уже выяснили сегодня. — Вы, блять, вообще о чём? — не выдержал Блейз, сложив руки в замок и уставившись то на одного, то на другого. — Я сейчас чувствую себя третьим лишним. — Мы прогуливались на большой перемене, — пояснил Тео с видом, как будто объяснял это в сотый раз. — И Малфой расчувствовался, пока представлял, как я стою перед ним на коленях. — Вот теперь реально заткнись, Нотт, — рассмеялся Драко. — Или мне всё-таки придётся тебе двинуть. Тео и правда обожал плохие идеи. И не боялся отхватить по роже — чем абсолютно обезоруживал. Не каждый поймет, но в его наглой попытке залезть в душу не было ни капли какого-то злого умысла. Так он выражал поддержку. Так сближался. Так вытаскивал из темноты — даже если ради этого приходилось пройтись ранам. Тео — не теоретик. Он знает любовь на вкус. И знает, что иногда ты на самом деле хочешь поговорить о боли, даже когда вслух лжешь, что нет. Это тонкая грань. Не каждому дано ее понимать. Особенно, если перед тобой Малфой. Но Тео ее понял наверняка. А потому в этот вечер они напьются — нормально так, как умеют пить друзья, когда один из них разваливается на части. И Нотту даже не придется ничего ломать — Малфой уже весь был трещинами. А потому слова польются из него сами. Нотт снова окажется прав: сильнее всего на свете Драко хотел поговорить о Грейнджер. И в ту ночь он рассказал все — за исключением одной небольшой детали, которую нельзя было знать Блейзу. Вот что бывает, когда ты не один. Ты можешь выговориться — и не бояться, что тебя не поймут. А потом вдруг почувствовать, как с груди сползает груз весом в несколько тысяч тонн. Один — сидит рядом, смеется и по-доброму провоцирует. Другой — понимает, держит и не позволяет падать. И ты между ними — больше не разваливаешься, а собираешься. По кускам. Будто кто-то старательно сажает их все на суперпрочный клей. Взросление — это когда берешь ответственность за свои поступки. Драко злился на Гермиону. Но где-то глубоко внутри все равно знал, что она была чертовски права, когда наконец выбрала себя. Когда наконец выбрала его отпустить, чтобы больше не было так ужасающе больно. Она все сделала правильно. Сделала то, что должна. Так, черт возьми, было нужно. И, несмотря ни на что, той ночью Малфой заснет с ощущением, что все это — он понятия не имел, как — но как-то наладится. Так сказал Блейз и подтвердил Нотт. Нельзя было не поверить этим двоим, каким бы ты ни был скептиком. Теперь любой кошмар будет пережить легче. Потому что он теперь не один. Он часть. Их трое.

***

После той самой бессонной ночи, полной слез и истерики душа Гермионы превратилась в камень. Тот день, когда они с Паркинсон наконец посмотрели друг другу глаза-в-глаза выскреб из нее все. И забрал последнее. Теперь все чувства внутри замерли, как будто их залили лидокаином. В конце концов, когда боль становится невыносимой, приходится выбирать: ты ее — или она тебя. Правила этой игры Гермиона усвоила у лучшего — у того, кто не оставил ей иного выхода. И она не планировала больше уступать чувствам. Девчонка упрямо держала спину ровно и голову — высоко. Ни один взгляд в школе не проник бы сквозь маску: внутри теперь не было человека. Только пустая, фальшивая оболочка, натянутая на голое мясо. Она стала больше времени уделять учебе, потому что это была последняя сфера в жизни, которую она все еще могла контролировать — и Гермиона зацепилась за этот режим, как за спасение. Как за последнюю возможность окончательно не провалиться в пропасть. Так, теперь ее вечера преимущественно проходили в гостиной за изучением учебного материала, книг и домашек — чего угодно, куда можно спрятать темные мысли и не допустить хаоса. В учебниках все было просто. Там не было ни слова ни о каких чувствах. Библиотеку Гермиона старалась не посещать. Вообще она старалась поменьше ходить по школе, потому что его светлая макушка будто преследовала ее повсюду. Где бы она ни находилась, что бы она ни делала — Драко ни на минуту не покидал ее голову, а глаза вечно искали его среди прохожих. Взглянуть хоть раз казалось спасением. Это и был самый настоящий садизм. Поэтому она нарочно лишала себя возможности пялиться на него, теперь по максимуму избегая тех мест, где они могли бы пересечься с Драко. Особенно, если наедине. С тех пор он не бросил в нее ни одного теплого взгляда. Она что-то сломала и в нем тоже. Драко был обречен. Последствия его решений и поступков нагнали его и накрыли взрывной волной — он больше ничего не мог с этим сделать. Не мог заставить ее вернуться, хоть и безумно того хотел, не выпуская эту проклятую девчонку из своей головы ни на один чертов день. Ни на один чертов час. Он так сильно на нее злился. Так злился, что она ушла. Что обещала выдержать все, что угодно, но сорвалась за последний миг до того, как выиграть эту игру. И этим же победила. Это был последний, самый жестокий урок от старухи по имени Жизнь, что вздумала научить Малфоя понятиям о морали. Разрушить хрупкое подобие внутренней идиллии, сломать иллюзию душевного равновесия и заставить, наконец, задаться вопросом: а правильно ли всё то, что он так долго считал правильным? С этого момента он навсегда завязал с этим блядским «правильно». И просто напросто был собой. Учился быть собой. Заново знакомился с тем, кто годами жил, срастаясь со своими масками. И учился вырывать их из себя — даже если порой до боли хотелось вернуть этих сук обратно. Драко чувствовал вину. Глубокую и неизбежную. Но счастье так или иначе делает тебя эгоистом. Даже с пулевыми ранениями в груди из него всё равно продолжал валить свет — несмотря на окружавшую тьму. Потому что теперь он не просто часть. Их трое. Драко медитативно искуплял вину, собирая внутри осколки своих ошибок и склеивая их в единый пазл. Шрамы и шероховатости оставались напоминанием о пережитом, но с каждой минутой война в его груди стихала — стоит ему лишь поймать взгляд Блейза, у которого на лице явно было написано, что счастье тоже сделало его эгоистом. Или Тео, по лицу которого даже не было смысла читать эмоции — чертила все говорил вслух. Они дружили. Каждый день проводили вместе. И война становилась тише. Тише и тише. Тише. И тише. Вот, что случается, когда ты больше не одинок. Драко не соврал, когда сказал Блейзу, что будет счастлив за них обоих — они с Пенси были его семьей, и никого в своей жизни он не любил так сильно. Так чертовски сильно, чтобы натворить столько проклятых ошибок, главную из которых до сих пор было не победить. Даже такому человеку, как Драко Малфой. Когда оказываешься в таких обстоятельствах — и твой лучший друг, всю жизнь влюбленный в девочку, которую ты считал своей судьбой, вдруг испытывает от нее взаимность — невозможно договориться, как поступать. Что правильно. Как правильно. Это все просто надо чувствовать. Драко чувствовал, что не в праве даже спрашивать Блейза о том, что происходит между ним и Пенси за закрытой дверью — это больше не была его территория. Это больше была не его девочка. Долгое время эта мысль причиняла почти физическую боль. Она резала по живому, оставляя за собой леденящие душу мурашки. Пугала сама возможность: а вдруг они действительно смогут отпустить друг друга окончательно? Просто взять — и пойти дальше. Так, будто не было этих восьми лет. Не было любви, в которой они жили годами. Не было обещаний: никогда-никогда не оставить. Всегда быть рядом. Теперь Драко знал, что больше не может пообещать ей быть рядом так близко. Потому что так близко теперь должен был быть другой. Малфой смотрел на нее. Часто. Так, как смотрят на свое прошлое, которое изо всех сил стараешься отпустить. С тех пор, как он отдал ей свой личный дневник, Пенси не сказала ему ни слова. И каждый раз, когда их взгляды пересекались в школьных коридорах, она не давала ни одной подсказки. Ни одного знака. Драко больше не имел права требовать ни прощения, ни понимания, ни хоть какой-то близости. Всё, что он мог теперь — это ждать. Ждать, пока она будет к этому готова. Когда будет готова поговорить. Малфой не был уверен, верно ли Блейз трактует такие взгляды. Иногда, когда он смотрел прямо на Драко в такие моменты, ему казалось, что он по-прежнему был для нее ошибкой. Что девочка неправильно поняла, что для нее правильно. Но эта тема была за какой-то гранью. Гранью, которую нельзя переступать. Рана оставалась слишком свежей, чтобы говорить о ней вслух — и потому она продолжала нарывать, медленно истекая кровью. Блейз все это видел. Драко смотрел. И Пенси смотрела на него в ответ. Он боролся с желанием подбежать к ней, обнять и приковать к себе насовсем — до тех пор, пока она его не простит. Она же — боролась с невозможностью его простить. Это была их последняя совместная битва. Последняя схватка на поле боя любви, которой все же суждено проиграть. А потом — стать красивым воспоминанием. Тёплым, добрым, полным юношеской боли и нежности. Тем, о чем они оба будут вспоминать с доброй грустью. Как об об опыте. О своей первой любви. О прошлых ошибках. И тогда — ни одной вины. Ни одного «поздно» или «жалею». Потому что они все сделают правильно. И именно поэтому Блейз по-прежнему стоял на шаг позади. Позади парня, который был ему братом. Его семьёй. Он не имел права отнимать у неё этот выбор. Выбор — решить, что для неё правильно. Их общение было хрупким. Осторожным. Воздух между ними буквально трещал от напряжения — порой до самого что ни на есть неприличия. Но Блейз, в отличие от Тео, осознавал границы. Поэтому держался аккуратно. Осторожно. Никаких острых тем. Никаких запретных граней. Он даже не прикоснулся к ней с тех пор, как однажды поцеловал в плечо. Эта дистанция — она значила слишком многое. Ее нельзя было нарушать. Потому что девочка должна была сделать окончательный выбор. А он — увидеть этот выбор в её глазах. Близился бал. А затем — каникулы. До возвращения Поттера в Хогвартс оставалось критически мало времени. Хотя Тео никогда не говорил «Поттер». Он говорил — «ублюдок», «мразь», «посмешище», «крыса» — и это были ещё самые приличные из вариантов. Но просто «Поттер» — ни за что. Никогда. Совсем скоро должен был состояться бал. В кругах общения Тео о нем никто не говорил. Ну конечно. Эти черти выдохлись от любовных драм — какое, к чёрту, веселье, когда ты изо дня в день только и успеваешь бесконечно драть с себя этот проклятый репейник из чувств, обид и неразрешимых вопросов? Никто, кроме Драко, не знал, что у Пенси с Гарри были свои секреты. Если бы Нотт пронюхал, что тут пахнет тайной — он бы не оставил их всех в покое, пока не вытащил на свет божий каждую, самую грязную деталь. Так что, выходит, Малфой был неплохим лгуном. Потому что за всё время, что они общались, Тео так и не догадался, что Драко знает немного больше, чем остальные. И Пенси тоже мастерски скрывала правду. Либо же Тео просто позволял им всем думать, что ничего не знал. Кто знает. Кто его знает, этого Тео? Впрочем, сам бал, как факт не так уж и сильно волновал Нотта. Куда больше его интересовала вечеринка после — когда все преподаватели, наконец, свалят, а Выручай-комната останется в их полном распоряжении. Когда безалкогольный пунш, как по волшебству, обернётся напитком с куда более серьёзным градусом. Вот тогда-то и начнется самое главное. Та самая ночь, что разыграет последнюю партию этой затянувшейся игры. Вот тогда и будут расставлены все точки над i. В ту откровенную, пьяную ночь кто-то больше не сможет сдерживаться — и все границы наконец будут стерты. Кто-то простит. А кто-то, ведомый болью и злостью из-за недосказанности — совершит ошибку. Ошибку, о которой потом пожалеет так, как ещё ни о чем не жалел. А кто-то и вовсе не придёт — чтобы даже не видеть, с кем будет она. С кем будет Грейнджер. А кто-то именно там встретит любовь всей жизни. Даже не так. Не встретит — они ведь знакомы уже давно. Просто в ту ночь они наконец смогут рассмотреть друг друга. Спустя годы это и станет тем самым будущим сообщением двум друзьям. С коротким текстом: «парни, она мне сказала ДА». И все мы наконец узнаем, как это — когда кого-то любит Теодор Нотт.

***

Неделю спустя.

Рано или поздно это должно было произойти. Прошлое прилипает к тебе, будто на суперклей — иногда требуются годы, чтобы наконец суметь все это отпустить. Пенси упала на скамейку рядом и потянулась к нему первой — почти машинально, будто рука сама знала, что делать, прежде чем она успела подумать. Прикасаться к Драко было почти ранением — медленным, колюще-режущим и жестоким. Так оно ощущалось по ту сторону кожи. Девочка коснулась его руки и переплела их пальцы, будто пытаясь зацепиться за остаток чего-то, что было домом. Почти сразу все тело содрогнулось, как от холода. Внутри зашевелилось что-то мерзкое — невыносимо, неправильно живое. Раненое, изрезанное, истекающее кровью — но, сука, все ещё живое. Любовь — очень живучая тварь. Ее будто кто-то ощупывал изнутри обжигающе холодными пальцами. Сердце то замирало, то напротив — рвалось вперед, а дыхание сбивалось так, словно кто-то вдавил кулак ей в грудь. Пенси сидела, прижавшись к плечу Драко, и все в ней разваливалось по кусочкам. Так ужасно чувствовать погибающую любовь. Так ужасно чувствовать ее невыносимо правильной и одновременно совсем безнадежной. Драко был теплым — но это тепло больше не принадлежало ей. Уже нет. Больше никогда. Это знание било током, заставляя маленькое глупое сердце предательски сжиматься, снова и снова напоминая об этом. Он тебе больше не принадлежит. Она это понимала. Как никогда хорошо это понимала — после всего, что случилось, после всего, что она прочла в его дневнике — нельзя было не понимать. Но душу все равно тянуло домой. Хотелось вжаться в него сильнее, проломить грудную клетку, влезть внутрь и остаться там насовсем. Пенси замерла, когда он сжал их руки своими ладонями и поднес к губам. Поцелуй был едва ощутим — сухой, осторожный, будто Драко прикасался к маленькой хрупкой куколке, вылепленной вручную. Намеренно хрупкой, сделанной из тонкого фарфора. Он боялся еще сильнее ее сломать. Время будто остановилось, а школа обернулась выдуманными декорациями. Мимо плыли стайки учеников, но весь мир сжался до одной единственной локации — эта скамейка. Это касание. И этот запах. Драко молчал. И в этом молчании, в этом беззвучном крике и осторожном касании было больше, чем во всех их ссорах, криках и поцелуях. Родной запах его кожи пробивался сквозь пелену времени, обид и расставаний. Он пах её прошлым. Ее домом. Домой, который уже нельзя было вернуть назад. В его тишине она слышала отчаяние. Оно било по ней волной, глухим эхом. Так, как это могло быть только между ними — когда больше не нужно было слов, чтобы чувствовать, как рушится всё внутри. Он не говорил, но она знала: ему так же плохо. И это ничуть не облегчало. И всё же, когда они просто сидели рядом, касаясь друг друга, дыша вместе — в эту минуту ничто другое не имело значения. В этот момент, когда она касалась его плеча, когда их пальцы были сплетены — весь остальной мир будто замирал. Только на мгновение. Потому что дальше была реальность. А реальность — это то, что случилось между ними. То, что нельзя было развидеть, забыть или простить. Пенси чувствовала, как он дрожит. Почти незаметно. Но она знала — это не просто холод. Это нервы, это боль, это страх. Та дрожь, которую невозможно унять. От неё не скрыться. Его ладонь была непривычно холодной. Неправильно холодной. Только не с ней. С ней он никогда не должен был быть таким. Она хотела сказать ему так много всего и сразу. Сказать, что любит их прошлое. Что тоже боится. Что не знает, не совершили ли они чертову ошибку, когда отпустили друг друга. Но вместо этого губы дрогнули и разомкнулись на шепот, от которого все внутри Драко покрылось корочкой инея. — Мне плохо. Мне так плохо, как никогда раньше. Это всё, что смогло вырваться. Всё, что уместилось в одно дыхание. — Все пройдет, — на выдохе ответил Драко, выпуская ее руки из своих, — пройдет обязательно, Пенс. Все было бы так просто. Так чертовски просто, если бы они остались. Если бы только было можно выкинуть из памяти все грязное и кровавое, что между ними произошло. Если бы эта любовь была достаточно сильной, чтобы суметь заклеить все трещины, из которых валила тьма. Все было бы так просто. Если бы их любовь действительно оказалась любовью, что способна пережить все. Теперь Пенси знала наверняка, что он чувствует тоже самое. Знала, что где-то глубоко в нем до сих пор жив тот мальчик, который смотрел на неё так, будто без неё он не умеет дышать. Тот, что шептал глупости про то, как она станет его женой. Он жив точно также, как в ней до сих пор жива та девочка, которая верила, что Пенси Малфой звучит круче, чем Пенси Паркинсон. Они оба так сильно хотели верить, что эти дети все ещё здесь. Что они не ушли насовсем. Что они живы и все ещё способны чувствовать так, как раньше. Но неизбежную правду выдавало вдребезги разбитое сердце. Неизбежную правду выдавало то, что даже целуясь — никто из них больше не ощущал эту любовь, как правильную. Их история превратилась в исковерканный кубик Рубика: каждый цвет был не на своем месте. Его больше было никак не собрать обратно. Больше никаких совпадений. Все цвета были вразнобой. Они дышали одним воздухом. Вдыхали финал. Выдыхали память. Даже если любовь кричит, ее не всегда слышно. Даже если хочешь остаться — не всегда можешь. Драко отпустил её руку. Хотелось кричать, схватить его, держать и умолять остаться, пока не сорвется голос — но это уже была бы не Пенси Паркинсон, если бы так глупо пошла за скулящим внутри одиночеством. Если бы так глупо пыталась заклеить раны и вернуться хоть куда-то, только бы оно замолчало. Если бы пошла на поводу у слабости и этой умирающей любви, которая еле дышала, ища спасения любыми способами. Они оба больше не могли себе этого позволить. По многим причинам. Может, именно в этом прощение. В том, чтобы признать: не получилось. В том, чтобы позволить другому уйти, но остаться живым? Немного времени. Чтобы затихло. Чтобы сердце не рвалось, когда его больше нет рядом. Чтобы тишина между ними перестала звучать как крик. И если уж не судьба быть вместе — пусть хотя бы кто-то из них будет счастлив. И пусть это будет она. Только, пожалуйста, пускай кто-нибудь полюбит ее так, как он не смог. Любовь здорово поиздевалась над ними обоими. Медленно, красиво, с прелюдией. Ударила далеко не сразу — сначала показала, какими счастливыми они могли бы быть. А потом методично ломала каждый день. Разделила их внутри и только потом снаружи. И вот теперь — двое в коридоре чертовой школы. Самые близкие и самые чужие. Уже не «мы». Уже — «он» и «она». Сломанные. И больше не созданные друг для друга. Теперь созданные для других. — У тебя всё будет хорошо, — Драко коснулся её щеки, и в этом касании было самое трепетное прощание. — Не плачь, детка. Больше никогда из-за меня. Это не стоит того. Детка. Это слово принадлежало ей. Он говорил тихо, обдавая дыханием ее кожу. Тёплым дыханием — в контраст к ледяным рукам. — Я так хочу тебя простить, — прошептала она, глядя в потолок, чтобы не выдать слез, — хочу забыть все это как страшный сон. Он смотрел на нее неотрывно. И снова сжал ее руку в своей. — Я не хочу прощения, чтобы мне стало легче. Я просто хочу, чтобы ты поверила, что мне жаль. Я жалею о том, что… — Драко запнулся, не в силах сказать то самое слово вслух. Ударил. Я жалею о том, что ударил тебя, детка. Так сильно жалею об этом. — …что сделал это, сильнее всего на свете. Просто, пожалуйста, поверь в это. Скажи, что веришь. И дальше только твое решение, что с этим делать. Но поверь мне. Я прошу тебя. Пенси кивнула, вытирая глаза. Потянулась к дневнику — его дневнику. Взяла со скамейки дрожащей рукой и посмотрела на обложку, как будто всё ещё не могла до конца осознать, что держит его историю. Его внутренности. Его правду. — Я верю тебе, — тихо сказала она, крепко сжимая его ладонь. — Я верю и знаю, что ты жалеешь. Драко нервно сглотнул, опустив взгляд на свой личный дневник, который она сжимала в своей руке. — Ты прочла его? — Да. Драко кивнул, закусывая губу. И снова посмотрел ей в глаза. — Теперь ты знаешь меня досконально, — выдохнул Малфой, прищурив взгляд, — мне очень жаль, что все закончилось так ужасно. Я не хотел так. Как угодно, но только не так. Пенси подняла голову, смотря куда-то перед собой, блуждая где-то очень глубоко в собственных мыслях. — Мне тоже жаль. Я тоже поступила…просто ужасно. Она выдохнула и сглотнула ужасную правду, которая забила глотку до непроходимости. Которую тоже была не в силах сказать вслух. Пенси выпустила ладонь из его руки и уперла локти в колени. Открыла дневник, быстро пролистывая странички, и остановилась на самых последних, с неровно оторванными корешками. Она рассматривала неровные следы, скользила взглядом по тексту, которым была исписана последняя, не оторванная страница, а потом снова подняла голову на Драко. — Что было здесь?

***

Следующий день.

В последнее время жизнь ощущалась так, словно превратилась в неправильно длинный день. Время вокруг замедлилось до зловещего покоя, когда Паркинсон шагнула в пустой класс. Тишина ощущалась очень контрастной. Будто кто-то вырвал ей барабанные перепонки, лишая слуха. Ей так нужна была эта тишина. Так чертовски сильно нужна, чтобы хоть попытаться унять гребанное чувство вины в груди. Чувство вины размером с целую вселенную. Паркинсон, какого черта с тобой творится? Она не знала, зачем вообще сделала это. Идиотка сама понеслась следом за ней. Чего она ожидала? Может, Пенси стоило сказать ей гребанное спасибо? Спасибо, Грейнджер, что мой парень влюбился в тебя, ничем не примечательную девчонку так, что перевернул свою жизнь с ног на голову. Что разрушил все и всех, и в первую очередь — меня, твою мать. Спасибо, малышка! Лучше бы ты сторчалась и сдохла. Блять. Она снова злится. Снова и снова — злится. А потом — вина. Разъедающая душу вина. И так все эти бесконечные, мучительные дни, которые Паркинсон провела в мыслях о Грейнджер. Было так здорово, когда Пенси не чувствовала к ней ничего. Когда Грейнджер словно не существовало. Когда Пенси не знала, как именно все это между ними произошло, что он чувствовал и почему поступил именно так. И почему она. Почему никакая друга, черт возьми. Почему? Но теперь она знала ответ. Знала, что его не было. Иногда что-то случается просто так. Просто потому, что должно случиться именно так. И точка. И это злило. До дрожи в челюсти, до скрежета зубов, до безумного желания орать и разнести в щепки хоть что-нибудь, хоть кого-нибудь. Злило до злости на саму злость. И Пенси сорвалась на Грейнджер. Не нарочно — просто потому, что та оказалась ближе всех, когда боль сорвала с цепи. И потому, что иногда, когда она становится слишком сильной, ты не можешь делать ничего, кроме как ранить других. Даже если всю жизнь была выше этого. Даже если головой понимаешь: девчонка здесь ни при чём. Даже если понимаешь — в том, что вы расстались, не виноват ни один третий лишний. Вы расстались, потому что разлюбили друг друга. И теперь любили иначе — не так, как раньше. Не как люди, которые держатся друг за друга, чтобы идти дальше. Не как те, кто строит жизнь вместе. А как те, кто когда-то были всем — и потеряли это. Как бы не хотелось этого признавать — Тео всегда оказывался рядом как нельзя кстати. Паркинсон на секунду вынырнула из размышлений — ее будто за шкирку вытянули из под толщи воды, когда открытая в кабинет дверь снова заполнила его шумом из коридора. Всего на секунду, пока Нотт снова не закрыл ее изнутри. Ленной походкой он подошел к Пенси, схватил ближайший стул, развернул и сел, положив руки на спинку. Внутри себя Паркинсон вздохнула с облегчением, что теперь не была наедине с этими липкими мыслями. — Ну что, моя маленькая мстительная сука, — заигрывая и растягивая слова, промурлыкал Тео, — чем ты тут занимаешься в одиночестве? Пенси скривилась, складывая руки на груди. — Я не мстительная. — Да ладно? — иронично спросил он. — Не сейчас, Тео. Мне не смешно. — Рефлексируешь? — все также насмешливо протянул Нотт, смотря ей прямо в глаза. Даже когда она прятала душу за опущенными ресницами, Тео видел её насквозь. Пенси упрямо молчала, рассматривая пустую парту перед собой. Тео итак знал, что ответ да. Но все таки. Могла бы сказать и вслух. — Ну давай, расскажи, — он подался вперёд и уронил подбородок на руки, сложенные на спинке стула. — Что ты тогда наговорила Грейнджер, что она чуть не разревелась посреди травологии? Пенси тяжело вздохнула, закатила глаза и опустила руки на парту. Вытянула их перед собой и уткнулась в них лбом — как будто в песок. Прячется. — Я плохой человек. Голос её звучал глухо — спрятался за собственными руками, будто тоже стыдился. Тео легко посмеялся и протянул руку к ее затылку, по-братски поглаживая гладкие волосы. — Не переживай так сильно. Считай, теперь между вами один-один. Это честно. Обе переживете. Нотт снова откинулся на стуле, опираясь локтями на его спинку. Пенси подняла голову — пряди волос небрежно соскользнули вперёд, пока она выпрямлялась. Тео никогда не видел её с растрёпанной укладкой. Ну, и вот. У него была секунда, прежде чем она вернёт прическе идеальный вид парой отточенных движений. — Давай, рассказывай. Что там было? Он не спрашивал и не требовал. Просто ставил перед фактом. Фактом, который звучал как: ты скажешь мне всё, что я захочу знать. И он ни на секунду не сомневался, что будет именно так. И снова оказался прав. Потому что, разве можно было отказать Тео? Конечно, нет. Совершенно точно — нет. Ну, и она рассказала.

***

Какое-то время назад. Травология.

Стебль была ненормальной сукой. Совершенно точно — ненормальной поехавшей сукой с извращенной фантазией, потому что как вообще можно было придумать такое, если ты — человек нормальный? Конечно, никак. Никак, черт возьми. Распределение по парам для выполнения лабораторной не поддавалось логике. Преподавательница называла фамилии наугад — без списка, без плана, просто глядя в зал, будто выбирая тех, кто попался под руку. Так, Забини достался Уизли. Слава всем демонам преисподней, что это был Рон, а не его сестра — иначе всё могло бы закончиться ещё хуже. Хотя… куда уж хуже? Нотт — с Малфоем. Терпимо. Даже приятно, в каком-то странном, язвительном смысле. Джинни достался Крэбб — и вот это было по-настоящему ужасно. Потому что одному Мерлину известно, каким чудом он вообще дожил до последнего курса. Невилл, как всегда, сидел с Полумной — стабильность. Остальные пары тоже были неинтересны. Привычные и скучные. Другое дело — Грейнджер. Когда Стебль произнесла её фамилию и бросила взгляд в сторону первой парты, Гермиона на мгновение подумала, что оглохла. Сердце грохнуло в грудной клетке так, будто рёбра превратились в свинец. Всё внутри ушло под воду, когда разум наконец сложил два и два: её пара — Паркинсон. Хуже быть не может, — подумала Гермиона, медленно подходя к первой парте, где уже стояла Пенси. Но девчонка здорово ошибалась. Потому что всегда есть, куда хуже. И их общее «хуже» не заставило себя долго ждать. Оно наступило каких-то два с небольшим часа спустя. Тема того проклятого занятия: уход за чувствительными ядовитыми растениями — настоящий кошмар для тех, кто хоть раз видел ожоги от папоротника-кровоцвета. Больше часа Стебль монотонно читала лекцию, объясняя, как пересаживать растения, как избегать ожогов и химических реакций. Всё это было важно, но Пенси почти не слушала, погруженная в мысли о Драко и Гермионе. — …у кровоцвета крайне ядовитые корни. Они выделяют едкий сок, способный вызвать сильнейшие ожоги и даже серьёзное отравление, если не нейтрализовать последствия немедленно… Нейтрализовать последствия. Такие, чёрт возьми, последствия — так просто не нейтрализуешь. — …вам потребуется предельная точность и самообладание, чтобы избежать контакта с корнями. Одна ошибка — и лабораторная превратится в кошмар! И она превратилась. Совершенно точно. Она уже была кошмаром. Стебль продолжала говорить, но Пенси не слышала. Не слушала. Слова преподавательницы рассыпались в воздухе, не долетая до сознания. Потому что единственное, о чем Паркинсон могла думать в тот момент — ваниль. Грейнджер пахла ванилью. Точно так же, как Драко. Каждый раз, когда возвращался в подземелья после отработки наказания в кабинете Снейпа. Всегда. Пропитанный этой слащавой, липкой дрянью с головы до ног. И это было просто мерзко. Отвратительно и мерзко. — …все необходимые инструменты уже на ваших столах. Выбирайте любой горшок с папоротником. И, пожалуйста, перчатки. Чем младше растение — тем капризнее его корни. Ваниль. Ваниль. Ваниль. Господи. Неужели все это происходило на самом деле? Грейнджер пошла вперед молча и охотно, будто рада была сбежать из ее общества хоть ненадолго. Паркинсон просверлила взглядом ее удаляющуюся спину, когда та отошла в следующую теплицу, чтобы выбрать горшок с растением. Пенси не могла заставить себя сдвинуться с места и нормально осознать реальность. Даже сейчас, когда снова нырнула в это воспоминание, рассказывая Нотту подробности того дня. Все равно не могла до конца поверить, что все это — вообще все это — случилось на самом деле. Грейнджер вернулась в теплицу и мягко опустила горшок на стол. Он был совсем небольшим — растение выглядело, как подросток. Пенси раздраженно вздохнула и повернула голову к Гермионе. Кажется, они вот так вот встречались глаза-в-глаза лишь раз в жизни. Один единственный раз. И вот тогда случился второй. Паркинсон нахмурилась, изображая крайнюю степень своего возмущения. — Ты глупая? — Что тебя не устраивает? — спокойно, даже скучающе спросила Гермиона. — У нас самый маленький кровоцвет. Ты вообще слушала, что говорит учитель? — Можешь пойти выбрать побольше, — прищурилась Гермиона, медленно натягивая перчатки. Пенси вздохнула, отбросив волосы назад, чувствуя, как волной изнутри поднимается гнев, с которым не знала, что делать. Она думала о том, что лучше бы ей в пару достался Крэбб или Гойл. Да хоть горный тупой тролль — даже это было бы пережить проще, чем вот эту близость. Близость Грейнджер. Однако за новым кровоцветом она не пошла. Для полного ужаса не хватало ещё устроить стычку из-за размера горшка, привлекая ещё больше внимания к их странной парочке. Гермиона смотрела на красивого, ярко-красного цвета растение в небольшом горшке и не знала, куда деть руки. Она не смотрела на Пенси. Даже не пыталась. И нужно было быть круглой дурой, чтобы не понять, почему. Но общая лабораторная предполагала общение. Какое-никакое, но, все таки, общение. И Пенси взяла себя в руки. Во всяком случае, постаралась. — Очнись и работай, — почти приказной тон. Как же сильно Паркинсон напоминала ей одного человека. Гермиона подняла на нее враждебно настроенный, возмущенный взгляд: — Ещё раз ты заговоришь со мной в таком тоне… Не почти угроза. А угроза. И тогда Грейнджер тоже очень сильно напомнила Паркинсон одного человека. Пенси усмехнулась. — И? — И я начну тебе отвечать. Хочешь прилюдно выяснять отношения? Неприятно было это признавать, но Грейнджер была права. Пенси не могла себе позволить прилюдно выяснять отношения, да ещё и с ней. Ещё больше нежеланного внимания она бы просто не выдержала. Девочка значительно смягчила тон голоса до ровного, почти будничного, и сказала: — Просто вытащи его из земли. И все. Гермиона опустила глаза, подтянула перчатки и придвинула горшок ближе. Осторожно сжав дно, обхватила основание папоротника и медленными, вращающими движениями стала вытягивать растение из земли. Профессор Стебль уже ходила между рядами, подсказывая, что делать дальше. А они просто стояли молча. Гермиона сжимала в руке растение. Пенси — перчатки, которые так и не надела. Между ними было небольшое расстояние — максимальное, какое позволял размер парты, но все таки небольшое. Но даже туда умещались все чувства сразу. Обида. Злость. Невысказанный гнев. Непонимание и понимание. Зависть. Почти что ненависть. Потому что…черт. Нужно же было в этой ситуации ненавидеть хоть кого-то? Профессор Стебль подошла к их столу, кажется, спустя целую вечность. У Гермионы успели затечь руки. Пенси наконец натянула перчатки. — Девочки, вам достался самый особенный, — начала профессор, осторожно протягивая руки к растению. — Он ещё маленький, и корневая система пока не сформировалась полностью. Видите, сколько в нем мелких отростков? — Стебль указала пальцем на места, которым нужно уделить внимание. — Их нужно обрезать, оставляя только подросшие и упругие, чтобы растение полноценно набирало силу и росло. Профессор нащупала на столе специальные ножницы и повернула запястье Гермионы, чтобы получше рассмотреть растение. — Вот видите? Маленький, неразвитый корень. Режьте вот так, — она осторожно поднесла кончик секатора к стеблю и отрезала лишний черенок. — Ни в коем случае не касайтесь корней, даже в перчатках! Держите строго за стебель, как делает мисс Грейнджер. И режьте под углом, чтобы сок не брызнул. — Мисс Паркинсон, подойдите чуть ближе, — профессор по-матерински подтолкнула Пенси ближе к Гермионе, отступая назад. Они на мгновение коснулись предплечьями. О, господи. Пенси хотела провалиться сквозь землю. Куда угодно. Пусть даже в ад. Только бы подальше оттуда. Паркинсон начинала закипать изнутри. С каждой минутой сдерживаться становилось всё сложнее. — Берите секатор и обрезайте лишнее. Можно отрезать вот здесь, и ещё здесь. И вот тут тоже! Профессор Стебль продолжала указывать на черенки, от которых нужно было избавиться. А Пенси продолжала кипеть, не в силах остановить растущее раздражение — иррациональное, неправильное. Паркинсон не нравилась себе такой — это была худшая ее часть. Но как здесь можно было иначе? Рана, которая так долго и мучительно пыталась затянуться, снова кровоточила. Пенси вспомнила всё — в мельчайших деталях — когда читала дневник Малфоя. Всё, что игнорировала, не разрешая себе даже думать об этом. Всё, что зарыла глубоко в себе, чтобы меньше плакать. Чтобы меньше задавать вопросы самой себе. Почему? Почему он так поступил? Ответы были даны. Карты были вскрыты. Она больше не могла злиться на Драко. Как же, черт возьми, Пенси устала на него злиться. Но все эти чувства, что теперь наполнили ее по-новой…куда теперь их девать? Он поцеловал Грейнджер. Он сделал это сам. Не потому что она попросила. А потому что он этого хотел. Черт Черт Черт Черт Черт. — Молодцы! — одобрительно кивнула профессор Стебль, наконец покидая их личное пространство. Пенси машинально отрезала корешки, на которые она указывала раньше, продолжая наполняться злостью. — Давай поменяемся, — сказала Гермиона, опуская руку с кровоцветом ниже. — У меня затекла рука. — Потерпишь, — отрезала Пенси, упираясь кончиком секатора в очередной корешок. — Ты меня ненавидишь, я это уже поняла, — тихо, но уверенно сказала Гермиона, глядя на Паркинсон, которая уставилась куда-то в стебли растения. — Но нам придётся поменяться, хочешь ты этого или нет. — Мне плевать на тебя, — Пенси распахнула на неё взгляд так резко, что Гермиона от неожиданности едва не дернула рукой с ядовитым растением. — Ненависть — это, всё-таки, чувство. Гермиона закатила глаза и склонила голову набок. Так, как это всегда делал Драко. Оставалась одна ошибка. Всего одна — чтобы у Пенси окончательно поехала крыша. — Как мило. Ну, и все. Это было все. Хватило одного неосторожного движения Пенси, которая всё ещё сжимала в руке секатор, чтобы поранить растение. От самообладания не осталось вообще ни-че-го. Девочка дернулась от злости — и тут же почувствовала, как что-то на её руке адски горит. Просто адски. Пекло, словно она сунула руку в огонь — ощущение пронизывало до костей. Было так больно, что она даже не могла понять, куда именно брызнул сок, мгновенно прожигая перчатку. Дальше всё происходило словно на перемотке — вот мадам Стебль подлетела и в ужасе выхватила растение из рук Грейнджер. Вот Пенси сжимает зубы до скрипа, чтобы не издать ни одного жалкого звука. Ни на секунду не показать, как больно. Вот едва выговаривает: — Мне нужно к мадам Помфри. И вот она уже летит по коридору, с трудом сдерживая крик боли и злости. Пенси не знала, что происходило в теплицах после её ухода, пока не вмешался Тео. Он рассказал, что в тот же момент, как она скрылась из виду, Грейнджер тут же сняла перчатки и едва не сожгла взглядом выход, пока, наконец, не сдержалась и не обратилась к Стебль: — Я её провожу. Перед тем как вылететь из теплиц, Гермиона что-то нарыла в сумке. Тео усмехнулся ей вслед, но ничего не сказал вслух. А Малфой стоял рядом с ним, будто окаменев. Нотту даже не пришлось оборачиваться, чтобы почувствовать, что Забини в таком же шоке. — Пенси, подожди, — Гермиона материализовалась рядом, словно по волшебству. Схватила её за запястье и потащила в неизвестном Паркинсон направлении. Шагов было не меньше десяти, прежде чем Пенси резко остановилась, едва справляясь с ощущением, будто у неё плавятся кости. — Мне надо к Помфри, — выдохнула она, с трудом разжимая зубы. — Слишком далеко, — спокойно бросила Гермиона и снова потянула её за собой. Они залетели в ближайший туалет — тот самый, где когда-то Пенси нашла Гермиону, трясущуюся от ломки. Если бы тогда Пенси знала, что эта кудрявая сука превратит её жизнь в ад — видит бог, сама помогла бы ей наглотаться таблеток и сдохнуть. И жизнь снова была поставлена на перемотку. Грейнджер несколько раз взмахнула палочкой. У Пенси темнело в глазах от боли. Ноги предательски подкашивались. И, как только Гермиона это заметила, тут же подхватила ее под руку и подвела ближе к раковине, которая уже была доверху наполнена холодной водой с помощью палочки. — Держись этой рукой за раковину, — сказала Гермиона, помогая Пенси, которая не могла открыть глаза, из которых предательски текли слёзы, нащупать холодный мраморный край. — Я сейчас разрежу перчатку с помощью палочки. Будет больно одну секунду. Гермиона говорила чётко и быстро. В голосе не было ни тени волнения или сомнения. Пенси почти поверила, что она знает, что делает. Пока ее не пронзила ещё большая боль. — Scindo. Пенси взвизгнула, всем весом опираясь на край раковины. Гермиона отбросила разрезанную перчатку на пол и опустила руку Пенси в холодную воду. Стало немного легче. Настолько, чтобы наконец открыть глаза и увидеть, как Гермиона достаёт из кармана бутылёк с неизвестной жидкостью. — Это бадьян, — мягко объяснила она, откупоривая крышку, — этого хватит. Гермиона обхватила запястье Пенси своей рукой, вынимая его из воды, и стала медленно капать экстракт бадьяна на пораженную кожу. Она годами носила его в рюкзаке «чисто на всякий случай». Какая ирония, что тем самым «всяким случаем» стала Паркинсон. — Ожог совсем небольшой. Сока было мало. Даже следа не останется, — продолжала Гермиона, нанося капли. Пенси молчала. Тяжело дышала и беззвучно плакала. Не от слабости — а от того, как больно. Физически больно. Вдруг она поймала себя на мысли, что впервые за многие месяцы физическая боль обогнала моральную. Внутри больше не кипела злость. Было просто больно. И ничего больше. И, наверное, это было хорошо. Это было правильно. — Как ты? — осторожно спросила Гермиона, выпрямившись перед Пенси во весь рост. Её рука была залита желтоватым экстрактом. Болезненный ожог медленно заживал. Пенси смахнула слёзы свободной рукой, наконец обрела равновесие и только тогда окончательно пришла в себя. — Нормально, — хрипло ответила Паркинсон, — справилась бы и сама. — Не сомневаюсь, — сказала Гермиона без тени иронии в голосе. Потом они обе молчали. Долго. Взгляд Гермионы бегал от руки Пенси к её лицу и обратно. Паркинсон неотрывно смотрела куда-то в угол, ожидая, когда болезненные ощущения пройдут окончательно и она сможет опустить руку, щедро залитую бадьяном, чтобы уйти. Гермиона оперлась бедрами о раковину рядом. Теперь Пенси внимательно изучала профиль девчонки. И что в тебе такого? Что. В тебе. Такого? — Я не хотела, — выдохнула Гермиона, не зная, куда деть собственные руки, — всё портить. Не хотела рушить ваши отношения. Пенси недружелюбно усмехнулась. — Ты сама то себе не ври, — она уставилась на нее исподлобья. Моральная боль снова уступала физической. И опять — злость. Снова злость. — Это была случайность. Я правда всего этого не хотела. — Трахаться ты тоже с ним не хотела? Гермиона выпрямилась и повернулась к Пенси лицом к лицу. — Я с ним не трахалась. Пока вы все ещё были вместе, у нас ничего не было. — Ой, ну спасибо тебе большое, — с сарказмом выпалила Пенси. Не хватало только театрально поклониться — столько яда было в этих словах. — За то потом трахалась. На той же постели, где когда-то лежала я. — Я поступила не лучшим образом, да. Это все очень не красиво. Я не хочу выяснять с тобой отношения. Просто хотела сказать, что мне жаль. — Мне тоже жаль, Грейнджер, — ответила Пенси. Её голос вдруг прозвучал очень странно — без яда и сарказма. А потом — одна секунда. Лишь секунда, которой Гермионе хватило, чтобы сильно пожалеть о том, что она вообще завела этот разговор. — Жаль, что ты втрескалась, как наивная идиотка, в человека, который тебя так и не полюбил. Как бы ты ни старалась — его всё равно тянет ко мне, Грейнджер. Ваша история всегда будет номер два. Всё возвращается бумерангом. Слышала о таком? Гермиона сглотнула. Скользнула взглядом по руке Паркинсон, на которой теперь не осталось и следа ожога — ранение выдавал только желтоватый цвет разлитого по коже бадьяна. — Ожог затянулся, — отстраненно сказала Гермиона, отойдя от раковины, игнорируя сказанные Паркинсон слова. — Приведи себя в порядок и возвращайся в теплицы. Нам нужно доделать проклятую лабораторную. — Ну уж нет, Грейнджер, ты не можешь так просто уйти, — прошипела она в ответ, кипя от обиды и злости, — отвечай! — Что мне тебе ответить, Пенси? Он меня не любит, хорошо. Если тебе так легче — ладно. — Мне так не легче, глупая. Это просто факт. Гермиона пожала плечами. И мысленно благодарила себя за потрясающе отыгранное равнодушие. — Тебе-то откуда это знать? — Всё стало ужасно очевидно, когда он меня поцеловал, Грейнджер. Голос Пенси сочился ядом. Он переполнял ее так, что стал фантомно вытекать за пределы тела. Гермиона сложила руки на груди, защищая сердце. Маленький глупый орган громыхал о рёбра так, что Гермиона не была уверена, не слышен ли этот грохот во всём чертовом замке. Они уставились друг на друга в немом противостоянии. Обе тяжело дышали. Грейнджер надеялась, что хотя бы Пенси это помогало. Потому что ей не становилось легче. — Ты знала, — выдохнула Пенси, — какая же ты дура, Грейнджер. Ещё большая, чем я могла представить. — Тебе полегчало? — Нет, — сквозь зубы процедила Паркинсон. — Ну так выскажись. Что ж. Ты просила — ты получишь. Готовься держать удар. — Повзрослей, — ледяной голос Пенси врезался в Гермиону, как пуля в лоб. Она наконец сдвинулась с места и шагнула вперед, не отрывая глаз. — И найди в себе гордость — перестань быть второй. Это жалко. Гермиона сомкнула губы в тонкую полоску и отвела взгляд в сторону. Перевести дыхание. Вдох-выдох-вдох-выдох-вдох. 4-7-8, в конце концов. Блять. Внутри все предательски задрожало. Она едва не плакала, чудом сохраняя наружный фасад. Нормальный фасад. Такой, будто бы внутри себя она прямо сейчас не разваливается на куски — снова. Найди в себе гордость…больше не быть второй. Больше. Не быть. Второй. В груди что-то сжалось так туго, что казалось — сердце сейчас лопнет и разбросает осколки по всему миру. Но Гермиона заставила себя глубоко вдохнуть, стиснуть зубы и мастерски отыграла спокойствие. — Пенси, мне плевать, считаешь ты меня жалкой или нет. Я не сделала тебе ничего плохого. Это было его решение, его ошибки. Никто не заставлял его поступать так. Всё кончено — ты победила. Он меня не любит. Хорошо. Пенси смотрела на нее, словно на призрак. Будто реальность потеряла смысл. — Ты готова выдирать волосы, называть всех шлюхами и грызть глотки за первое место — ладно, — Гермиона кивнула, понизив голос, словно раскрывая страшную тайну, — хочешь Драко? Пожалуйста — он твой. Целиком и полностью твой. Целуйтесь, спите по очереди — вперёд. Больше не с кем бороться. Они оба твои. Ложь. Какая же блядская ложь. Ложь ложь ложь. Потому что она бы никогда не отдала его просто так. Никому. Ни за что. Девчонка молча ушла. Не дождалась ответа. И правильно — потому что гребанного ответа у Пенси не было. Грейнджер не пыталась казаться лучше, чем она есть. Это было пугающе честно. И Паркинсон ещё долго не могла сдвинуться с места, обдумывая ее слова. Ты готова грызть глотки за первое место. Оба. Твои. Она, может, и не хотела ее ранить настолько сильно, но была вынуждена защищаться зубами. И разве ты можешь не делать больно, когда сам изнутри истекаешь кровью? Девочка пыталась бороться с остатками совести. Пыталась спастись остатками гордости. Но кто бы знал. Кто бы знал, что совесть может быть недостатком. Что совесть может быть слабостью. Кто бы только знал, что Пенси Паркинсон пожалеет о сказанных ей словах.

***

— Пиздец, — подытожил Тео, выпрямляясь на стуле. — Так вы все таки сосались. Ты — маленькая наглая лгунья, Паркинсон. — Говори тише, — шикнула Пенси, замечая, как за спиной у Тео кабинет постепенно наполняется учениками. — Сядь со мной. Нотт лениво поднялся и сладко потянулся, будто проснулся после сна, а не слез с неудобного школьного стула. Опустился рядом с Пенси и смотрел на неё вопросительно, как будто ждал дополнительного объяснения. — Ну, — не выдержала она, — ты что-то ещё скажешь? — Блейз об этом знать не должен, — отрезал Тео совершенно серьезно. — А что касательно Грейнджер…ну, в каком-то смысле она это заслужила. Вы квиты. — Я чувствую себя дрянью. — Ты и есть дрянь. Паркинсон вздохнула и закатила глаза с видом кому-я-вообще-все-это-рассказала. И зачем? Но Тео тут же легко усмехнулся и добавил: — Но ты восхитительная дрянь, детка. Не стесняйся этого. Захотела — сказала. Не надо винить себя в том, что ты сделала то, что хотела. Это против природы. — Значит, ты тоже дрянь, раз так думаешь, Нотт. Тео фыркнул так, будто она сказала, что два плюс два будет равно четыре. — Это даже не обсуждается. Только я буду дрянь покруче. Потому что будь на твоем месте я, я бы опустился до оскорблений. И, возможно, попытался ее прикончить. Так что ты так себе дрянь, зайка. Средней паршивости. — Потрясающе, Тео. Спасибо. Он пожал плечами и очаровательно улыбнулся, но в глубине его глаз все равно скрывалась настоящая поддержка и понимание, несмотря на лёгкую насмешку в голосе. — Я имел ввиду, что ты имеешь право на эту злость. И тебе не должно быть за это стыдно. Ведь это не страшно на самом деле. Потому что, как уже говорил Тео: У любой любви случается год спустя. И у тоски — тоже.

***

Прошедшие недели, на самом-то деле, всему этому зверинцу пошли на пользу, потому что закончились множеством странных сближений. Так, например, Блейз все чаще общался с Роном — это казалось весьма странной закономерностью, учитывая все обстоятельства, но эти двое правда неплохо ладили. Гермиона и Джинни говорили все больше с каждым днем. Ни одна из них не поднимала прошлого, и они ни на грамм не приблизились к тому, чтобы обсудить то, что между ними произошло в самом начале — но теперь они все-таки говорили. И это было уже что-то. Рон старался даже не спрашивать, чтобы, не дай дьявол, не спугнуть это хрупкое подобие перемирия. Малфой же теперь много времени проводил с Тео. По большей части просто терпел его — так казалось самому Драко — но стоило Тео куда-то отлучиться и замолчать, он сразу замечал эту пустоту, которую собой всегда так органично заполнял Нотт. И Драко хотелось вернуть этот галдеж обратно, туда, где и было его законное место — у него под ухом. Малфой старался не думать, чем и кем занят Блейз, когда его не было рядом с этими двумя — потому что эта мысль все еще задевала внутри что-то слишком живое. Драко не был уверен, что именно это было за чувство. Ревность, тоска, обида, грусть — было не разобраться. Иногда казалось, что он чувствовал все и сразу. Особенно остро в моменты, когда на глаза случайно попадались их физические прикосновения. Всегда дружеские и совершенно безобидные — вроде того, как положить руку на плечо, пока подсматриваешь в чужую тетрадь. Но даже они заставляли что-то внутри леденеть от осознания, сколько лет осталось у них за плечами. И что Драко больше не может вот так просто подойти к этой девочке с короткими волосами, которая была ему роднее всего на свете, и положить руку ей на плечо. Самая паршивая правда о расставаниях — когда ты прощаешься с человеком, тебе приходится прощаться и со всем тем, что так долго считал своим. Вся жизнь переворачивается с головы до ног, и ты вынужден играть по новым, каким-то чужим правилам. Ее больше нет рядом. Девочки, которая была рядом так много лет. Она ушла и забрала с собой целый кусок тебя, который уже никогда не вернуть обратно. Внешне он зарастет. Когда-то — точно. Но туда уже не впихнуть никого другого, и эта часть навсегда будет принадлежать только ей. Ты сложишь эти воспоминания где-то глубоко внутри, и они будут лежать на полках, покрываясь пылью. Точно также, как будет покрываться пылью и все ваше «мы». Потому что теперь твое «мы» будет принадлежать другой. А ее — другому. И это правильно. Так было нужно. Арифметика, впрочем, совершенно проста, но все равно не делает выбор легче. Пока Драко ещё не знает, что спустя время он сможет снова положить руку ей на плечо — и это не вызовет ни грусти, ни разрушающих чувств. Он станет тем, кто сильнее всех порадуется, когда она скажет «да». Он побывает на её свадьбе. Они снова будут друзьями. И её маленькое тёплое сердце вновь забьётся быстро-быстро, а в груди расцветут цветы, наполняя её бешеным ощущением безграничного счастья. Она будет счастлива с тем, кто был создан для неё с самого начала. Она станет женой. Она станет женой Блейза Забини.

***

Она бы хотела не знать его. Но все было так жестоко предопределено — ведь без этого всего они бы были другими. Если бы он прошел по касательной — она бы не умирала из-за него. Но такие, как он — проходят навылет. Никогда в жизни Гермионе так сильно не хотелось послать весь мир к черту. Никогда так сильно, как сейчас. Внутри нее все это время горел бикфордов шнур. И когда ты горишь так долго — в конце концов истончаешься. И этого не увидеть так просто. К этому невозможно привыкнуть. Никогда, к этому нельзя привыкнуть никогда. Ты все время будто в огне. И никто не знает, какой длины твой бикфордов шнур. Даже ты сам. Вся школа знала, что Грейнджер встречалась с Малфоем. Вся школа знала и о том, что они расстались, едва продержавшись вместе смехотворно короткое время. Но никто даже не подозревал, насколько много для них обоих значили эти месяцы. Даже если их и нельзя было назвать счастливыми. Для неё это всё равно навсегда останется самым важным воспоминанием. Самым трепетным. Самой нежной влюблённостью, которую ей уже не забыть. Никогда. Сделай всё, чтобы я об этом не узнал. Поняла? Эти слова звенели у неё в голове оглушающим эхом каждый раз, когда Седрик оказывался рядом. Простое приятельство. Просто однокурсники. Гермиону тошнило даже от самой мысли, что её может коснуться кто-то другой. Но одна рыжая, совершенно безбашенная девчонка это правильным не считала. Она только и делала, что твердила: «Ты ему нравишься». — Парни — глупые и примитивные существа, — убежденно заявляла Джинни. — У него всё на лице написано. Гермиона всегда отмахивалась от этих разговоров. Потому что ее вообще не интересовало, почему Седрик начал искать ее общества. Они стали больше общаться — это был факт. Как и то, что она совершенно не вкладывала в это какого-то ценного значения. Гермиона с самого начала знала, что это сближение так и останется обычным приятельством. Чувства ее больше не интересовали. Да и какие тут вообще могут быть чувства? Она их все отдала Драко. Даже если бы захотела — девчонка была совершенно пуста. Малфой забрал все. До последней капли. Мысль о приближающемся бале вызывала у неё злость и отвращение. Потому что она не хотела туда идти. Она не хотела идти туда не с ним. Ей становилось мерзко от одной только мысли, что кто-то другой будет обнимать ее за талию, танцуя медляк. Это было противно. Просто…противно. И, о боже, как же ужасно неловко было отказывать Седрику Диггори. Он говорил с ней честно и открыто. И сказал прямо: «я хочу, чтобы мы пошли на бал вместе». Гермиона чуть не лишилась дара речи, когда эта фраза достигла слуха и послала сигналы в мозг. Когда она поняла, что он только что ей сказал — захотелось плакать. Драко так редко говорил с ней прямо. Почти никогда прямо. Всегда загадками. Ей всегда приходилось угадывать, что же он, черт возьми, чувствует. А можно было так просто, да? Вот так просто? Она не сразу нашла, что сказать, и замялась. Седрик был классным парнем — добрым, умным и понимающим, а потому добавил без какого-либо нажима в голосе, без какого-либо двойного дна: «тебе не обязательно отвечать сейчас. У тебя полно времени, чтобы подумать. Все в порядке. Я не давлю». Она выдохнула тяжело, стараясь не выдать, какое облегчение испытала от этих слов. Не выдать, как сильно её спасла эта пауза — «у тебя есть время подумать». И той же ночью Гермиона сходила с ума, лежа в постели и разглядывая корешки книг, которые когда-то Драко дал ей в Мэноре — те самые, что теперь лежали у неё на прикроватной тумбочке. Было так чертовски больно. Так грустно и так плохо. Как мне тебя отпустить?

***

| Трек — Got You On My Mind — NF |

Ночь. Суббота.

Ее выходные начались как обычно — дополнительные задания, учебники, домашка, которую Грейнджер теперь делала заранее. Все, чтобы не думать. Всё, чтобы наверстать то, что упустила по учебе, пока тонула в этой любовной драме. Все шло гладко. Все было нормально. У Грейнджер мастерски получалось избегать Драко, несмотря на то, что коснуться хотя бы глазами ощущалось, как чертово спасение. И каждый раз, как он проходил мимо, всё внутри вопило: «Пожалуйста. Просто посмотри». Коснуться глазами — и будто вдохнуть после недель под водой. Коснуться — и упасть обратно. Она больше не могла себе этого позволить. Не быть. Второй. Поэтому — она держалась. Железно и по-взрослому. Словно сама себе стала строгим родителем — тем, что всегда знает, как правильно. Наблюдала за собой со стороны. Одергивала. Уговаривала. Задерживала дыхание, когда он оказывался слишком близко. Не вдыхала его запах. Не ловила взгляд. Не отвечала. Пока не наступил этот чертов вечер. Пока она снова не стала трудным подростком и не ослушалась взрослого. Пока не напилась с друзьями, а после сама нашла Малфоя, чтобы…что? Чтобы что, Грейнджер? Думать не хотелось. Ни о чём. Ни о нём, ни о себе, ни о том, что будет завтра. Потому что всё, чего ей хотелось сейчас — чертовски просто, до боли, до злости — снова оказаться в его руках. Убедиться в том, что он не забыл. Что он все ещё ее помнит. Что для неё по-прежнему есть место внутри него, пусть и самое крошечное, пусть и затерянное где-то глубоко под всей этой болью, под чужими поцелуями, под тем, что они никогда не должны были себе позволять. Хотелось верить, что не только ей было тяжело. И, чёрт возьми, сегодня так не хотелось слушать разумного, рационального взрослого человека, в которого Гермиона так старательно пыталась себя превратить последние недели. Сегодня ей до дрожи хотелось быть той самой влюблённой дурой, которая делает глупости. Которая не притворяется, что справляется, которая не держит спину прямо, а просто идёт на поводу у сердца, потому что все это — вообще все — гребанная неправда. Грейнджер и не переставала быть слабой. Но научилась филигранно отыгрывать видимость того, что наконец-то взялась за голову. И все вокруг верили. Рон верил. Джинни, с которой им вроде как удалось восстановить некоторое подобие дружбы — верила. Хоть это и не было правдой ни на минуту. Потому что Гермиона не переставала его любить. Не переставала его хотеть. И не могла, черт возьми, не могла полноценно злиться. Ей будто не хватало чего-то ещё. Какого-то весомого повода, чтобы возненавидеть Малфоя. Возненавидеть и по-настоящему стать взрослой. Ну, а пока — влюбленная дура. Во всяком случае, это было чертовски честно, хоть она никогда и не обещала ему правды. Мир вокруг плыл. Приятно, по-пьяному мягко. Всё было легким — тело, мысли, шаги. Ни тяжести, ни страха. О последствиях можно будет пожалеть потом. Утром. Когда она проснётся с адской головной болью и липким осадком под рёбрами. Когда вспомнит, что натворила. Но это будет потом. Завтра. А пока — сейчас. И сейчас Грейнджер тащила Малфоя за собой, крепко сжимая его руку в своей ладони, в ближайший открытый кабинет. От него пахло гелем для душа. От нее — вином. Драко не сопротивлялся. Шёл за ней спокойно, почти с интересом. Взрослый, осознанный и до тошноты трезвый. Он не обманывал себя — знал, что они больше не должны были встречаться вот так. Что это неправильно. Что ей снова будет больно. Что она снова проснётся с пустотой в груди. И именно поэтому — знал с самого начала: он не даст ей того, чего она хочет. Это была та самая моральная граница, которую Драко изо всех сил защищал ценой собственных желаний, потому что иначе они оба сгорят. Даже несмотря на то, что сам хотел этого сильнее всего на свете. Гермиона захлопнула дверь с внутренней стороны кабинета, все еще не выпуская его руки. Драко молча ждал, наблюдая, как она действует. Взмах палочки — и воздух сгустился: на кабинет легло заглушающее заклятие. Она будто заранее знала, что будет слишком громко. Слишком откровенно. Следующий жест — отрывистый, решительный: она отбросила древко на парту, и оно покатилось по гладкой поверхности, со стуком ударяясь об пол. Драко знал, что должен остановить её. Сказать хоть слово. Но не мог. Он будто смотрел, как срываются тормоза у поезда, на котором сидел сам, не пытаясь спрыгнуть. Всё происходящее было не просто неправильным — оно было опасным. Для неё. Для него. Для всего, что он пытался удержать в себе последние месяцы. Но собственное тело уже давно приняло это неправильное решение за Малфоя. В кабинете царила тьма. Единственным источником света был мутный блик из окна. Он вычерчивал только силуэты — ничего больше. Ни лиц, ни глаз, ни выражений. А ночью, когда нет лиц остаются только руки и касания. Только желание. И правда, от которой некуда спрятаться. Гермиона наконец отпустила его руку и медленно положила обе ладони ему на грудь. Легкий нажим заставил Драко пятиться, пока он не уперся в край парты. Она приблизилась вплотную, её тело — горячее, живое — прижалась к нему, и бедра разошлись инстинктивно, как будто она вырывала у него доступ к себе. Пальцы скользнули по тонкой ткани футболки — и дальше, ниже — пока не достигли бедер. Там, где дыхание становится тяжелее. Он был в пижаме. И пах так, что она терялась. Сходила с ума. Умирала и воскресала одновременно. — Что ты делаешь?.. — прошептал Драко. Его голос сорвался, а взгляд метался в темноте, пытаясь нащупать её глаза. Она была так близко, и всё же казалась неуловимой. Он так и не смог понять, смотрит ли она на него в ответ. — Ты все понимаешь, — шепнула Гермиона и сжала ладони на его бедрах, словно боялась, что он исчезнет. Потом склонилась к шее, засасывая кожу губами — жадно, отчаянно, как будто хотела стереть всё, что между ними было, и оставить только это. Только тело. Только гребанное сегодня. Малфою будто кто-то выстрелил в голову — в штанах тут же стало тесно, а в душе горько. Потому что в отличие от Грейнджер у него хорошо получалось злиться на нее из-за того, что та наконец приняла правильное решение оттолкнуть свой неправильный выбор. Теперь он был ее банкой фанты. А она — отцовским ружьем, из которого теперь стреляла по нему так, будто бы это было правильно. — Нет. Драко отодвинулся назад, так, чтобы губы Грейнджер расцепились с его кожей. А затем он выпрямился, убирая ее руки со своих ног, и создал между ними дистанцию, которую ненавидел. — Ты пьяная, — отрезал Малфой, глядя в ее черные от темноты глаза. И, быть может, хорошо, что вокруг темно — так хотя бы не было видно, сколько отчаяния на самом деле в них было. Отчаяния, которое он не мог позволить себе принять. — Какая разница? — выдохнула Гермиона, покачав головой. До его обоняния тут же дошел запах ее дыхания. Он будто поднес нос к горлышку бутылки с вином. — Большая разница. Чего ты хочешь на самом деле? Его голос по-прежнему не звучал мягко. Он звучал настороженно, недоверчиво, холодно. Отвратительно, мерзко холодно. Не так, как она хотела. Не так, как ей было необходимо сегодня ночью. — Тебя, — ответила Гермиона и сделала попытку высвободить руки, но Драко лишь сильнее сжал ее запястья, прижимая их по обе стороны ее бедер. — Я тебе не кукла для секса, Грейнджер. Гермиона усмехнулась резко, с болью, будто не поверила собственным ушам — или наоборот, всё слишком хорошо поняла. — Что? — Что слышала. — Из тебя никудышная кукла для секса, Малфой, — девчонка улыбнулась и шагнула ближе, снова прижимаясь к нему всем телом. Ее руки так и остались сжаты в его запястьях. — Куклы послушные, а ты делаешь только то, что хочешь сам. Тобой нельзя управлять. Это твоя роль. — Здорово, что ты это понимаешь, — кивнул Драко и нахмурился. Все это совершенно не казалось ему смешным. Ее игривая, пьяная интонация и фальшивая ухмылка, которую он не видел, но чувствовал — вызывали желание как следует потрясти ее за плечи, а потом спросить, что она черт возьми творит. Это больше была не игра — теперь это были чувства. Настоящие. Обоюдные. Он ей проиграл. Не просто поцелуй, не тело — он ей проиграл себя. Проиграл в чувствах. И это совсем не казалось ему смешным. Это было страшно. — Я хочу тебя, — снова выдохнула Гермиона прямо в его губы и выкрутила руки, чтобы он ее отпустил. И Драко отпустил. Она тут же обвила его шею. Пальцы прошлись по коже под волосами. Грейнджер потянулась к нему за поцелуем, но Малфой отвернул голову. Слишком быстро. Слишком резко. Словно это был удар, а не отказ. И сам нарвался на то, что она сделала дальше. Гермиона снова принялась облизывать его шею — и Драко позволял ей это делать секунд десять, наверно, мысленно заставляя себя оттолкнуть девчонку. Он сам, кажется, опьянел от ее дыхания, потому что возбуждение предательски облизывало его изнутри, волнами поднимаясь откуда то из самых глубоких недр ада. Целая вечность. Целую вечность он не касался ее — и без этого его жизнь превратилась в ещё больший ад. Но Драко просто не мог иначе. Подпусти он ее ближе к себе — снова — и на утро она возненавидит себя за то, что сделала. А его — за то, что позволил. Им было нельзя. Просто нельзя, черт возьми. — Грейнджер, — процедил он сквозь зубы, отталкиваясь от парты, к которой она его прижимала. Но девчонка тут же скользнула рукой по его телу, не прекращая сводящие Драко с ума влажные поцелуи в шею, и легко сжала его член, накрывая своей ладонью. Ткань его пижамных штанов была настолько тонкой, что Грейнджер почувствовала все его очертания. До миллиметра. Она чуть не заскулила — от желания, от близости его тела, от того, как сильно, черт возьми, она любит его. Она едва держалась. Он — тоже. — Ты тоже хочешь, — выдохнула Гермиона прямо ему в ухо. Она шептала так, будто это уже было частью чего-то большего. Как будто это был уже не вопрос. А констатация. Драко рывком прижал ее за талию к своему телу. Так резко, что ее и без того короткое платье задралось выше. Хорошо, что Малфой этого не увидел — иначе его самообладанию бы тут же наступил конец. В ту же секунду. А Драко не собирался сдаваться снова. Не собирался превращать поражение в привычку, и делать свои проигрыши закономерностью. Даже ради неё. Особенно — ради неё. Он в один миг поменял их местами — и теперь Грейнджер оказалась плотно прижатой к краю парты. Руки Драко упирались в край стола по обе стороны от ее бедер. Подбородок приятно щекотали мягкие волнистые волосы. Правильно длинные. Он прижался к ним щекой где-то в районе уха и уверенно прошептал: — Хочешь меня? Наберись смелости сделать это трезвой. — Я пыталась, — тихо ответила Гермиона, чуть повернув голову. Она уперлась руками в парту позади себя и подтянулась, усаживаясь на стол. Их лица снова оказались друг напротив друга. Одно крохотное движение вперед — и они соприкоснутся губами. — И что, не вышло? — Не вышло, — Гермиона покачала головой и откинулась чуть назад, разводя ноги в стороны. Драко по-прежнему держал дистанцию. И, блять. Как же хорошо, что он так плохо видел, что же она творит. Но плохо, что так хорошо чувствовал. Девчонка медленно придвинулась ближе к краю парты и сжала в кулаке резинку его пижамных штанов в попытке прижать его пах к себе. На что Малфой снова перехватил ее запястье. — Я сказал тебе — нет, — выдохнул он, срываясь. — И я это, блять, и имел в виду. — В чем проблема? — Ты совсем глупая, или прикидываешься, Грейнджер? — Малфой резко откинул от себя ее руку и сделал шаг назад, покидая личное пространство девчонки. — Я не буду спать с тобой, пока ты не соображаешь, что творишь. — О, я прекрасно соображаю, Малфой. — Нет, — зло отрезал Драко, — нихера ты не соображаешь. Мы это уже проходили. Протрезвей и подумай, чего ты, блять, хочешь в конце концов. Это все не смешно, Грейнджер. — Боже мой, — взмолилась Гермиона, соскальзывая с парты. Она одернула платье и приложила руку ко лбу, чувствуя, как постепенно начинает нарастать головная боль. — Как же это благородно с твоей стороны. Ты снова все испортил. Ее сарказм бил, как выстрелы в упор. Драко не верил своим ушам и не понимал, как, чёрт возьми, на все это реагировать. — Хватит, — процедил Драко, мгновенно оказываясь рядом. Он схватил её за предплечье и потащил к двери. Гермиона тут же дернулась назад и перехватила его руку другой рукой, упрямо останавливаясь. — Я никуда не пойду, — она с таким рвением тянула Малфоя обратно вглубь класса, будто за дверью их поджидала смерть. — Что с тобой не так? — Это с тобой что не так, Грейнджер? — Драко резко обернулся и сжал её предплечье ещё сильнее. — Ты требовала держаться подальше, а теперь снова лезешь ко мне в штаны. Хочешь кончить — справляйся сама. — Он наклонился ближе, так близко, что она ощутила его дыхание на губах. — Без. меня. От его слов Гермиона распахнула рот в немой усмешке — больше от шока, чем от иронии. Она рывком вырвала свою руку из его хватки и снова сделала шаг навстречу, упираясь пальцем в грудь Драко. — После всего, что ты сделал, ты не имеешь права на злость, Малфой! Ни малейшего! — Но я все равно злюсь, — отрезал Драко, подавшись вперед. — Ты бы, наверно, смогла понять почему, если бы я вел себя так, как ведешь себя ты. Его слова сочились иронией и сарказмом, а Гермиона чувствовала, как трезвеет от возмущения. Блять. — Думаешь, у меня мало поводов на тебя злиться? — Если бы злилась — мы бы тут не стояли, — сказал Драко и развел руками в подтверждение своих слов. — Попробуй поспорить со мной достаточно убедительно. Пауза. Глубокий вдох. Медленный выдох. — Я по тебе скучаю, блять. Мне тошно от всего этого. И вот такие твои выходки, — Драко запнулся, будто подбирая слова, — делают ещё хуже. — Ну прости, пожалуйста, — хмыкнула Гермиона. — Что не поберегла твои нежные чувства, когда просто захотела с тобой переспать. Извини, Драко, что захотела тебя. Ты ведь мои чувства всегда берег, да? Даже тогда, когда… — За. мол. чи, — Малфой резко схватил её за лицо ладонью, перекрывая ей рот. — Не смей снова говорить об этом. Я извинился перед тобой сотню раз. Я хотел все исправить, я просил дать мне возможность это сделать. Ты сказала держаться от тебя подальше. Что ещё мне, блять, нужно сделать, Грейнджер? Что ещё, чтобы было достаточно? Что? Драко почти кричал. Не зря Гермиона наложила на кабинет заглушающее. Он убрал руку от её лица и в тусклом свете заметил, как девчонка сжалась, обхватив себя руками. — Я жалею. Поверь. Но я.не.могу.повлиять.на прошлое. Малфой шагнул ближе. Гермиона отвернулась в сторону. — Я ничего не могу сделать с тем, что уже случилось. Она глубоко вздохнула и покачала головой — в полном неверии. В том самом, когда реальность кажется слишком гротескной, чтобы быть правдой. Горькая усмешка дрогнула на её лице. Гермиона повернулась к нему и сказала сдавленным голосом, полным одновременно злорадства, обиды и разочарования: — Ты помирился с Забини. А он всё равно ошивается рядом с Паркинсон. И как только ты это допустил? Драко нервно рассмеялся и прикрыл глаза, пытаясь привести себя в чувство. В теле не осталось ни капли возбуждения. Теперь — только отчаянное желание найти самую тёмную дыру в пространстве — и провалиться в неё без следа. — У нас никогда ничего не выйдет, пока ты не перестанешь думать, что она для меня важнее. Грейнджер снова невесело усмехнулась, едва удерживаясь от того, чтобы не начать на него орать. — А это разве не так? Как много я, видимо, пропустила. Он промолчал. И молчание это тянулось как вечность. Несколько вечностей. — Никогда больше не смей подходить ко мне пьяной. Никогда, ясно? — Не переводи тему, черт возьми! — Мне больше нечего об этом сказать. — Как это удобно, — выдохнула девчонка, — ты говоришь абстрактные красивые слова, из-за которых я должна тебе верить, но никогда не уточняешь их гребанное значение! Воздух между ними пульсировал. Напряжение нарастало. Это ощущалось почти физически. Ещё секунда — и кто-то точно начнет кричать. Секунда. Всего. Секунда. — Я люблю тебя, — выпалил Драко, делая шаг навстречу к ней, — я тебя люблю, Грейнджер. Вот что значат эти слова. — Ты…Нет. — Я. тебя. люблю. Она вырвала из него это признание, как сырое мясо с кости. На грани истерики. На грани срыва. На грани сорванной от правды глотки. Последняя фраза прозвучала так, будто он с трудом удержал дыхание, чтобы договорить её до конца. Она сама собой распалась на куски — как сбой речи при перегрузе чувств. Я люблю тебя, и поэтому не стану спать с тобой. Потому что знаю, что на утро ты пожалеешь об этом, Грейнджер. Драко оказался слишком слаб, чтобы остановить ее сразу. И слишком трезв, чтобы в итоге не наделать глупостей. Любовь в их случае всегда наступает поздно. Любовь в их случае настоящее поле боя. Никаких полутонов. Никогда небеса. Всегда преисподняя. И всегда в ней все идет наперекосяк. От этой его фразы из нее душа вышла подышать. Сердце билось. А вместо пауз между ударами пульсировало такое красиво сбывшееся чувство: Я. Удар. Люблю. Удар. Тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, Грейнджер.