Heartache

***

Любовь — подлое чувство. Она пожирает слабых и оставляет сильных доживать во тьме. И кто его, черт возьми, знает, достаточно ли это хорошая причина.

Достаточно ли хорошая причина, чтобы в конце концов все пошло наперекосяк?

***

Иногда любить — значит разжать пальцы. Иногда за любовь платишь воронами, что кружат над душой и клюют по кусочку памяти. Иногда любовь не оставляет нам возможности для хэппи энда, ведь хэппи энд оставляет чувство незавершенности.

И тогда вы уходите друг от друга, так и не успев поссориться из-за того, каким должен был быть вкус вашего свадебного торта.

***

Жизнь текла своим чередом. Дни сменялись неделями, недели месяцами, месяца — превратились в год. Вся тьма, которую она так чертовски сильно ненавидела потому, что в самом деле страстно желала вернуть обратно — осталась позади. Бесчисленные ночи без сна и тоска по прошлому впрочем, тоже. Где-то там, за хрупкими плечами, которые вынесли больше, чем были на то способны. Никто не верил, а девчонка оказалась чертовски сильной — взяла и выжила. Вот так непросто. Выжила в мясорубке чувств. И теперь мало что могло ее напугать. Ведь когда в конце концов переживаешь такую любовную агонию — тебе больше никогда ничего не страшно. Теперь все было тошнотворно легко и порой это вызывало почти физическое отвращение. Свет, уют, тихое счастье и сильные руки, созданные для нее — всё это казалось чужим и липким. Сковывающим, как удавка, стянутая на горле. У нее была работа. Работа, что полностью устраивала девчонку — но даже там все было до отвращения примитивно. Гермиону тошнило от себя самой. Тошнило из-за того, что все это окружающее ее счастье ощущалось раковой опухолью, что растет внутри незаметно для окружающих. Никто не знает, что ты болен. Никто не знает — что там, под масками счастья? Она мастерски научилась отыгрывать счастливое лицо и улыбку, в которой не было ни грамма настоящего. Не прошло и дня, чтобы она не думала про него — этот неправильный выбор навеки вечные остался тлеющей его именем дырой в груди. Как чертово клеймо. Как вечное напоминание о том, каково это — любить. И о том, что любовь — не счастье, а гребанное проклятие. И что счастье в классическом его понимании ей, похоже, вовсе не подходило. Любовь всегда умирает первой, ненависть — бессмертна. А она любила его столь же сильно, как ненавидела, и это было очень опасное чувство. Когда в таком состоянии обещаешь себе быть сильной — костьми ложишься, но выдерживаешь эту клятву. Девчонка сдерживала свое обещание, как непреложный обет. Была сильной. Никто и не догадывался, какую цену ей пришлось за все это заплатить. Грейнджер до отчаяния хотела почувствовать хоть что-то. Хоть один чертов намек на чувства. Но внутри — пусто. Темно и страшно, как в сыром подвале. В душе были разбросаны осколки воспоминаний о нём, тупая тоска и желание кричать до срыва голоса — просто потому что она, черт возьми, скучала. И ещё это удушающее сожаление: она отпустила его слишком просто. Слишком глупо. Достаточно было одного гребанного шанса. Дать ему объясниться — и все могло бы сложиться иначе. Эта мысль жгла изнутри так сильно, словно кто-то полоскал душу в кислоте. Гермиона знала, что ей никогда в жизни не перестать жалеть об этом. Это останется с ней навсегда — ничего нельзя было изменить. Теперь каждый день Гермионы начинался с начищенной до блеска маски — идеально отыгранная иллюзия счастья. Проснуться. Стянуть маску для сна. Не ту самую — а какую-то совершенно дурацкую, нелепого сиреневого цвета. Три секунды чувствовать себя нормальной. А потом вспомнить все. Встать с постели. Умыться. Почистить зубы. Нанести легкий макияж. Застегнуть блузку, натянуть джинсы и носки. Посмотреть на свое отражение — поймать собственный взгляд с напрочь выжженным оттуда намеком блеска и ужаснуться. Натянуть социально-приемлемое лицо. Сделаться нормальной. Нормальной, правильной девочкой. Вот так, детка. Теперь все выглядит так, как нужно. Короткий путь от дома до работы. На работе — робот. Улыбка. Приветствие. Фальшивая вежливость. Притворство, что не ненавидит каждого встречного. Да, все бессонные ночи и желание кричать от ужаса остались далеко позади. Как и она сама. Теперь — лишь оболочка. Ничего настоящего. Сфабрикованная фальшивка. На завтрак — чашка эспрессо. Больше никакого долбанного латте. Никогда, ни за что в жизни больше — никакого латте. Терпкий напиток на пустой желудок вместо нормального завтрака — привычка, ничего нового. Как и его заботливое: «может быть ты поешь?». И ее сдержанное: «спасибо, не голодна». Каждый день. Каждый дьявольский день — как по сценарию. Одно и то же. Нам ведь нравится это одно и то же. Тебе — делать вид, что всё идёт своим чередом. Мне — играть, будто верю. Нам обоим нравится растворяться в этой иллюзии. Ведь правда? Грейнджер пережила катарсис и окончательно стерла границы себя. Чистый лист. Безликая оболочка. Казалось бы — куда хуже? Но у жизни всегда есть запас гребанного «хуже». Старая сука таскает джокеры в рукаве именно для таких случаев. Чтобы в нужный момент проучить как следует. Она с садистским удовольствием вытаскивает их в самые паршивые дни — как, например, сегодня. Когда маска сползает, фальшивка даёт сбой, и люди вдруг замечают подмену. Так ведь всегда и бывает, да? Жизнь бьет именно тогда, когда ждёшь этого меньше всего. И тогда лишь остается задаваться вопросом: почему сейчас? Почему, блять, именно сейчас? В такие дни невозможно справляться с прошлым. В такие дни оно накрывает тебя смертельной волной. Сбивает с ног и уносит в открытое море. И тогда ты тонешь. Тонешь. Тонешь. Тонешь. В чужих глазах. Гермиона смотрела ему в глаза. Прямо ему в глаза — красивые и глубокие, цвета горького шоколада. Карие. Почти такие же, как у нее самой. Она видела в них любовь. Эта любовь методично и терпеливо пыталась растопить лед в ее собственной груди — неделю за неделей, месяц за месяцем она исцелялась и зализывала свои раны, жадно впитывая чужое тепло. Жадно впитывая чужое «можно» и «правильно». Жадно впитывая безопасность, предсказуемость и надежный тип привязанности. А еще осознание о том, что она первая. Всегда — первая. И единственная. Большую часть времени Гермиона была уверена, что все делает правильно. Что ее жизнь течет именно в том русле, в каком должна. Иногда ей даже казалось, что война в голове и груди по-настоящему отступает. В такие моменты верилось, что стало взаправду легко дышать. И что ночь — не время для слез. А каждый встречный парень со светлыми волосами — не повод, чтобы сбивался сердечный ритм и перехватывало дыхание. Иногда ей даже казалось, что она снова сможет носить тот самый парфюм и не ненавидеть себя за то, что всё вышло именно так. Что позволила ему уйти. Жизнь текла своим чередом, совершенно точно. Пока, словно проклятием, девчонку снова не выбивало из собственного тела леденящим душу воспоминанием. Она собрала себя. Наспех сшила белыми нитями, чтобы больше не кровоточить. Приняла шрамы. И просто была нормальной — встречалась с парнем, который ее любит, ходила на работу и пыталась чувствовать хоть что-то. Хоть что-то отдаленно похожее на то, что давал ей почувствовать он. Но в конце концов самой ужасной правдой было то, что ее чувства к нему никогда не будут такими же, как к другим людям. И самым жутким из этих чувств было осознание о том, какой страшной властью над ней он обладал, обладает и сейчас и, скорее всего, не утратит ее никогда. Она погибала из-за чужого взгляда — просто потому, что это были не те глаза. Нам не соврали. Время — хороший помощник, впрочем. Но ему никогда не побороть любовь. Гермиона смотрела ему в глаза — красивые и глубокие глаза цвета горького шоколада. Она видела в них любовь. И вспоминала. Вспоминала. Вспоминала. Вспоминала. Это были не те глаза. Это был не Драко. Это был не Драко Малфой. Это был всего лишь парень, созданный для нее.

***

— Ты в порядке? — на его лице растянулась лучезарная, приветливая улыбка. От него пахло счастьем. Парень сиял эмоциями, когда смотрел ей в глаза — правильный, красивый, хороший мальчик. Как же сильно он ее любил. Как же сильно ей хотелось полюбить его тоже. Они заняли угловой столик, что стоял в небольшом уютном закутке, отгороженном перегородкой из резного дерева. Свет сюда попадал только через мягкие настенные бра. Гермиона любила это место. Здесь было безопасно. Всегда было безопасно, пока однажды она не побывала здесь с Драко. И теперь всякий раз, когда она оказывалась за этим столиком, внутри неприятно пульсировало что-то отвратительно живое. Неправильно живое. Слишком живое. — Конечно. Все в порядке. Ничего не было в порядке. — Мне показалось, что ты какая-то грустная, — сказал он и накрыл своей теплой ладонью ее руку, мягко поглаживая большим пальцем. — Уверена, что не хочешь ничем поделиться? — Нет, все хорошо, правда. Ты же знаешь — я просто не люблю выходные. Она все ещё смотрела ему в глаза и даже попробовала улыбнуться. Вышло натянуто, ненатурально — но парень отчаянно не хотел замечать правду и хотел ей верить. А потому верил. Он и не догадывался, что прямо сейчас она падает. Смотрит на него и падает падает падает. Падает в воспоминания о парне, не созданном для нее. Прошел год. Чертов год. Но она так его и не забыла. Она так и не забыла Малфоя.

***

Семья. Дети. Брак. Весь этот социальный конструкт — это правильно?

Иногда Гермионе казалось, что все эти воспоминания о прошлом — вообще все — всего лишь ее страшный сон. Кошмар, который по какой-то странной причине ощущался слишком реальным. Очень часто девчонка ощущала себя отрезанной от собственной жизни. Будто смотрит за ней по телевизору. Сидит на диване, подогнув ногу под себя — и с замороженным в груди сердцем наблюдает, как будто кто-то другой соглашается выйти замуж. Как будто кто-то другой вроде бы хочет детей. Как кто-то другой вроде бы… любит? Но где проходит эта чертова граница правды? Восемнадцатилетней сломанной девочки, которая так сильно влюбилась в самого неподходящего для себя мальчика — больше не существовало. Сегодня ей было двадцать. И совсем скоро она выйдет замуж. Маркус. Его имя сильно нравилось Гермионе, хоть оно и не было типично-маггловским. Нет нужды вспоминать прошлое, если ты его так и не забывал. Сегодня ей двадцать лет. И она все еще не забыла. Прошло два года. Два чертовых года. Она сказала «да» другому. И все равно не забыла Малфоя.

***

— Возненавидишь меня, если я буду тем, кто преподнесет тебе печальные вести? — Кто, если не ты, Тео? — Драко усмехнулся, бросив на Нотта смиренный взгляд. По правде говоря его ответ ничего не решал. Если Тео хочет что-то сказать — он все равно скажет. Что-то меняется, а что-то вечно. И это что-то — Теодор Нотт. Кто бы мог подумать, что именно эта стабильность станет любимой частью жизни Малфоя. — Даю тебе секунд пять, чтобы продышаться, — Тео подмигнул другу и сцепил руки в замок, оперевшись локтями о колени. Нотт неприкрыто сверлил взглядом лишенное эмоций лицо Драко, который продолжал делать вид, что его реально интересуют раскиданные на столе документы. И что сердце в груди не сделало сальто в ту же секунду, как Тео заговорил. Они оба понимали, что все это чертова ложь — но Малфой все равно инстинктивно защищал правду. Как по привычке. Месяц за месяцем он убеждал всех вокруг в том, что эта история позади. Что действительно отболело. И что ее имя больше не заставляет что-то внутри громко выть от тоски. Нотт был хорошим другом. А ещё у него по-прежнему был идеальный нюх на разбитые сердца — и Малфой был пропитан этим запахом с головы до ног. Такое ни с чем не спутаешь, как ни крути. Он хорошо понимал Драко — никогда не знаешь, в какой момент какая-то совершенно неподходящая тебе девчонка западет в душу так глубоко, что больше ее оттуда будет никогда не вытащить. Такой девчонкой для Малфоя стала Грейнджер. Даже Тео не был уверен, что он когда-то сможет ее забыть. А потому тебе так или иначе приходится верить в ложь: я забыл ее. Я больше ее не люблю. Просто для того, чтобы жить дальше. Ведь невозможно всю жизнь играть в спектакле о неугасших чувствах? — Грейнджер скоро выходит замуж. Четыре слова. Четыре гребанных слова — и в горле ком. Рука Драко зависла на каких-то очередных бумагах — он был не в силах пошевелить ни одним мускулом в своем теле. В конце концов Малфой выдохнул и сглотнул так, словно проглотил горсть стекла вместе со слюной. И лишь после этого смог поднять взгляд на Тео. По его собственным ощущениям он провел в этом состоянии несколько тысяч вечностей. По факту — прошло секунд тридцать, наверно. И даже в эти тридцать несчастных крупиц времени уместилась вся их история — от начала и до конца. Внутри зашевелилось что-то до такой степени живое, что стало реально страшно. Прошло два года. Два чертовых года. Время от времени он сжимал чужую руку в своей руке. И все равно не забыл Грейнджер.

***

Два года назад. Школа.

Было очень непросто его избегать, но Грейнджер справлялась с этим лучше всего на свете. Сколько дней прошло с той роковой ночи? Один, два, три? Вечность? Время тянулось мучительно, неприлично долго, ощущаясь бесконечной и совершенно безвкусной жвачкой. В животе поселилось непроходимое чувство тревоги — девчонка довела себя до паранойи, каждый день «после» гадая, почему же он с ней так и не поговорил. Почему так просто позволил ей взять и уйти в ту ночь. Я люблю тебя, Грейнджер. Что для тебя значат эти слова, Драко? Гермиона сбежала. Как самая последняя трусиха не справилась с собой — и сбежала. И на каждом шагу молила его не отпустить её. Молила про себя, чтобы Драко не позволил ей уйти. Чтобы пошёл за ней — хоть в темноту, хоть в огонь, хоть в ад. Лишь бы остаться рядом. Шаг. Останови меня. Шаг. Пожалуйста. Шаг. Не дай мне уйти. С каждым шагом ее душу сверлило безнадежное ожидание звука ее имени, сказанного его голосом. Гермионе хотелось доказательства и повтора, хотелось почувствовать тепло его ладоней на своем предплечье и щеках, а поцелуй — на своих губах. И снова услышать: Я люблю тебя, Грейнджер. Я так люблю тебя. Не уходи. Будь со мной. Но он молчал. Он позволил ей взять и уйти — и Гермиона никогда в жизни не сможет простить ему этого. Между ними было все. Это была большая любовь. Неправильная, уродливая, не такая, о какой пишут в книгах. И все равно — самая незабываемая. Первая. Между ними действительно было все. Все, кроме будущего.

***

Наши дни.

— Гермиона? Тишина оглушала. Вокруг слышался лишь мягкий скрип пера и методичное, еле слышное тиканье настенных часов, что ощущалось также жутко, как обратный отсчет. — Гермио-о-на?.. — протянул он, пытаясь вытащить её обратно в реальность. В ответ — все та же жуткая тишина. — Господи! — Рон опустил ладони на стол с глухим хлопком. — Очнись уже! — Что? Она подняла глаза, будто вынырнула из-под толщи воды. В руках — очередной молочный конверт из плотной, чуть шершавой бумаги. Пальцы машинально повторяли один и тот же маггловский ритуал: Взять конверт. Раскрыть. Вложить пригласительное, не глядя на надписи. Заклеить. Прижать сургуч. Взмахнуть палочкой — и конверт огибает идеальный чёрный бант. Отложить в сторону, к куче таких же безликих двойников. К куче таких же бессмысленных пригласительных на свадьбу. Ее свадьбу. — Что с тобой творится? — Рон взял конверт прямо из её пальцев и положил в сторону. Гермиона откинулась на спинку стула, запрокинула голову и прикрыла глаза. — Всё в порядке. Просто задумалась. — Лжёшь, — отрезал Уизли. — Говори. — Ничего, Рон, — она чуть дернула плечом. — Все в порядке. Рыжий задержал хмурый взгляд на лице подруги, которое не выражало ровным счетом ни-че-го. Идеальное отсутствие каких-либо эмоций. У нее был прекрасный учитель по части масок. Он тяжело вздохнул и скользнул глазами по десятку готовых конвертов, а затем снова посмотрел на Гермиону. — Я устал смотреть, как ты разрушаешь сама себя. — Я себя не разрушаю. — Именно это ты и делаешь. — Нет. — Да, Гермиона. — С чего вы все решили, что так хорошо меня знаете? — девчонка резко поднялась и отступила на пару шагов, чувствуя, как в груди закипает злость. — Я сказала: со мной всё в порядке. Почему этого недостаточно? — Потому что я знаю, какая ты, когда с тобой все в порядке, — тихо сказал Рон. Так тихо, что эти слова ударили посильнее крика — прямо в лоб. Это был выстрел нежностью. Гермионе моментально стало стыдно за грубый тон голоса. Ее брови расслабились, а плечи опустились в полном бессилии. Глаза заблестели так, будто она вот-вот заплачет. — Я не понимаю, что чувствую, — выдохнула она дрожащим голосом. — И ни в чем…не уверена. — Ты не должна делать то, в чем не уверена, — Рон прошел вперед и притянул Гермиону к себе в объятья, по-дружески поглаживая подругу по волосам. — Дай себе время, если оно требуется. — Прошло два года, — тихо всхлипнула она. — Знаю, — сочувственно вздохнул Рон, в очередной раз проводя рукой по мягким кудрям. — Я так боюсь ошибиться. Я не понимаю, как правильно. — Никто не знает, как правильно. Но молчать — точно не правильно. Просто поговори с ним. Маркус — хороший парень. Настолько, что даст тебе все время, какое потребуется. Ты же это знаешь. И она знала. Она, черт возьми, знала, что он даст ей все, о чем только может мечтать любая девчонка. Прошло два года. Два чертовых года. А она так и не смогла ощутить эту любовь, как правильную.

***

Два года назад. Хогвартс.

— Что было здесь? Подушечки пальцев подрагивали от нервов. Пенси мягко скользила ими по шершавой страничке, чтобы не начать дергать ногой. Чтобы хоть на что-то отвлечь свою голову и не разрыдаться, срывая глотку от отчаяния и безысходности. Зеленые глаза бегали по его бледной коже, рассматривая такие близкие и родные — и одновременно самые чужие на свете черты лица. Скула. Подбородок. Идеальная линия челюсти. Ровный, острый нос. Губы, которые она целовала не меньше тысячи раз. Что с ними стало? — Как ты отвечаешь себе на вопрос о том, что такое любовь? Драко медленно повернул голову на девочку и невольно скользнул взглядом по ее лицу — все та же идеальная кожа, зеленые, большие глаза, обрамленные длинными ресницами. Пухлые губы и явно очерченные дорожки слез, бегущие вниз по щекам. Как же часто он заставлял ее плакать. Как же, черт возьми, часто ее обижал. Драко смотрел на Пенси непрерывно. И думал только о том, как мог сделать с ней все это. Как только смог сделать ей так больно? — Почему ты спрашиваешь? — нахмурившись, спросила девочка. Малфой отвел взгляд и опустил его в пол. Секундное молчание растянулось в вечность — сердца бешено стучали в груди обоих. Так сильно, что сердечный ритм отдавал в висках. Голова кружилась от нервов. Разум сходил с ума от осознания о том, что они оба — прямо сейчас — находятся в гребанной точке невозврата. В точке, откуда ничегошеньки нельзя изменить. — Потому что здесь и были размышления о том, что такое любовь. Я все пытался понять… — Понять, что чувствуешь? — тихо заключила Пенси. — Да, — кивнул Драко. — И почему смог так с тобой поступить. И…в какой момент ты стала чувствовать что-то к моему лучшему другу. — Драко… — девочка медленно покачала головой и снова взяла его за руку. — Я никогда не… — Это не правда, Пенси, — он горько усмехнулся и задержал взгляд на ее опущенных вниз глазах. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Я прошу тебя — больше не оглядывайся назад. — Я не могу, — она всхлипнула, в панике качая головой. — Не могу так. — Ты любишь его. Давно любишь. Тебе было страшно меня отпустить. Но бояться это нормально, детка. Мне тоже страшно. Но мы все равно должны. Это правильно, понимаешь? — Я не смогу без тебя, — она почти захлебывалась истерикой, совершенно не замечая ничего и никого вокруг. — Вдруг это все ошибка, Драко? — Мы оба знаем, что нет, — шептал он, смахивая с ее щек горячие слезы. — Должно пройти время, чтобы окончательно убедиться в этом, детка. — Ты правда любишь ее? Драко легко кивнул, смотря ей прямо в глаза. Девочка поджала губы и ещё сильнее зажмурила их, потянувшись к нему в объятия — ей так сильно хотелось спрятаться внутри него от всего окружающего их кошмара, что она даже не подумала о том, как это может выглядеть со стороны. Им обоим было на все это наплевать. И, быть может, эта история закончилась бы совершенно иначе, если бы в ответ Драко не прижал ее к себе за талию так крепко, как только мог. И, быть может, эта история закончилась бы совершенно иначе, если бы он не зарылся одной рукой в ее волосы, жадно вдыхая такой чужой, но такой родной запах этой созданной для него девочки. И, быть может, эта история закончилась бы совершенно иначе, если бы он не прижался губами к ее виску, шепотом повторяя, как мантру: Все будет хорошо. Часть меня всегда будет любить тебя, Пенси. Всегда будет. Но я должен тебя отпустить. Любовь — подлое чувство. И иногда ей можно лишь проиграть. Но, в конце концов — все равно не найти лучшей причины, чтобы все в жизни пошло наперекосяк. И, быть может, эта история закончилась бы совершенно иначе, если бы именно в ту секунду мимо них не проскользнула узнаваемая женская фигура с рыжей макушкой и веснушками на лице. Все закончилось бы совершенно иначе, если бы в конце концов об этом не узнала та, другая девчонка. С длинными, кудрявыми волосами, которые так долго казались ему неправильными. Неподходящими. Не созданными для него. Все закончилось бы совершенно иначе, если бы в конце концов у них хватило сил поговорить друг с другом. Но иногда мудрость приходит не сразу. Иногда для того, чтобы найти себя, нужно сначала себя потерять и найти на дне. И иногда, чтобы пойти правильно — все должно сначала пойти не так. Это была любовь. Большая любовь. А потому — все, конечно, пошло наперекосяк. Разве ж могло иначе?

***

Наши дни.

Гермиона хорошо помнила последний день, когда ей все еще казалось, что у них есть будущее. То утро, как и любое другое в этом мучительном, отвратительном молчании — началось с желания отменить жизнь. Три секунды. Каждый божий день — три чертовы секунды перед тем, как снова почувствовать себя живым трупом. Один. Два. Три. И ты вспоминаешь все. Она лежала на спине, не отводя взгляда от потолка. В голове — пустота. Пугающее отсутствие всего, кроме бесконечной, вязкой тоски. Будто у нее разом отняли все конечности. Будто забрали даже крошечный намёк на смысл в чертовой жизни. Забрали его. Казалось, она лежит так уже вечность — неподвижно, бессмысленно уставившись в потолок. Не осталось сил двигаться, не осталось сил встать с постели. Ощущение, что вот-вот — и она снова провалится на самое дно ада, из которого, как ей казалось, она сумела наконец выползти на поверхность. Но у таких, как Гермиона Грейнджер, с такими, как Драко Малфой — любовь всегда похожа на чертовы американские горки. И вот они вместе летят с обрыва без тормозов. Снова. Уже тогда Джинни не сводила с нее глаз, лежа на соседней от нее кровати — но Гермиона не видела вокруг ничего, кроме липкой, окутывающей все и вся мрачной тоски. В конце концов у нее затекло все тело — она повернулась на бок и тут же услышала, как что-то упало на пол. Гермиона резко привстала и увидела на полу небольшую белую коробочку, перевязанную черным атласным бантом. Чуть дальше от нее лежала перевернутая записка. Она поднимет ее меньше, чем секунду спустя, и прочтет: «Ты когда-то спросила меня: чем пахнут бобы тонка? Это мой ответ на этот вопрос. Этот аромат — ты во флаконе. С Рождеством, Грейнджер. М.» Сердце в груди пропустит удар, а затем сделает кульбит. Любовная зависимость — порой штука пострашнее любых наркотиков. Просто потому что легальна — и от нее не лечат. Ты просто живешь с ней годами, она методично убивает тебя каждый день и никто ничего не может с этим поделать. Никак не может тебе помочь. Джинни заметила это сразу. Улыбка. Слишком широкая — от уха до уха. Это было жутко. Жутко видеть, что он с ней делает. Жутко осознавать, какое влияние имел на нее именно этот парень. Девчонка сползла с кровати, устроилась на полу и торопливо потянулась к черному банту, будто к спасению. Всё в её движениях напоминало дозу после затянувшейся, мучительной ломки. — Это от Малфоя? — Джинни осторожно соскользнула с кровати и медленно двинулась к подруге. Грейнджер подняла взгляд и молча кивнула. Рыжая едва не утонула в глубинах её зрачков — в океане нездоровой, созависимой, неправильной любви. В её самой извращённой форме. В руке Гермиона сжимала расписной флакон духов из чёрного матового стекла с серебряным обрамлением, и сердце в ее груди билось как сумасшедшее. Один-единственный жест — и она снова чувствовала себя живой. Малфой стал ее самой страшной, опасной дозой. Потому что был совершенно легален — а для нее это было хуже всего на свете. — Думала, вы расстались, — нахмурилась Джинни, наблюдая, как Гермиона снимает колпачок и подносит его к лицу, вдыхая аромат парфюма. — Я не знаю, Джинни, — выдохнула Гермиона, бессильно опустив руки. Рыжая присела рядом и взяла колпачок. Запах был потрясающим: сладкий, манкий, обволакивающий. Спелая груша перекликалась с бобами тонка, жасмином и тонкой тенью ванили. Если бы существовал идеальный аромат, олицетворяющий Гермиону, — это был именно он. — Очень вкусные, — подытожила Джинни, вернув колпачок в её ладонь. Гермиона закрыла флакон и отставила его на тумбочку. А затем обняла себя за ноги и уткнулась лбом в острые колени. Уизли продолжала изучающе смотреть на подругу, вспоминая ту сцену из коридора: Малфой, Паркинсон, его руки на её талии, поцелуй в щеку. Ее давно тошнило от гребанной Паркинсон — это было кое-что очень, очень личное. Но даже отбросив их давние счёты, ситуация все равно оставалась мерзкой. Между ней и Гермионой всё ещё зияла пропасть, но поступок Малфоя она ощущала как предательство и по отношению к себе тоже. С самого начала было ясно: всё это — плохая, катастрофически плохая идея. Но разве можно заставить кого-то настолько влюбленного заставить послушать разум? Никто не мог повлиять на Гермиону тогда. Никто не мог и сейчас. Джинни смотрела на то, как та сжимается в самообъятии, и думала: сказать ли ей, что я видела? Но она так и не смогла ответить себе на этот вопрос тогда. Вместо этого рыжая молча обняла подругу, так ничего и не сказав ей в тот день. Она просто подарила ей ещё один день. Ещё один — последний день немного побыть счастливой, прежде чем снова отправиться в ад.

***

— О чем ты думаешь? — Маркус подошёл из-за спины и легко коснулся губами её плеча. Гермиона тут же опустила книгу на колени и повернула голову. Натянуто улыбнулась, хотя внутри всё сжималось в спазме. Хотелось плакать. — Ни о чём, — усмехнулась она и чмокнула его в губы. — Я же читаю. — Ты уже десять минут читаешь одну страницу, — отрезал Маркус. Он выпрямился, обошёл диван и сел рядом. — Послушай, Гермиона…я чувствую, что что-то не так. Давай поговорим. Грейнджер аккуратно вложила закладку, захлопнула книгу и отложила её в сторону. Затем села в позу лотоса — лицом к Маркусу. — Ты вообще хочешь этого? Свадьба… ты уверена, что хочешь? — он говорил осторожно, словно боялся услышать правдивый ответ. Его взгляд скользнул к помолвочному кольцу на её пальце. — Почему ты спрашиваешь? — нахмурилась Гермиона, отвечая вопросом на вопрос. И сама знала ответ. Знал и он. Но ей был жизненно необходим этот эмоциональный буфер. Маяк. Спасательный круг. Называй как хочешь — без него она просто разваливалась бы на части каждый грёбаный день. — Гермиона, — сказал Маркус, намеренно подчеркивая её имя, — ты этого хочешь? — Конечно хочу, — она пожала плечами и закатила глаза, как бы намекая, что он несет полную чушь. — Тогда объясни, что с тобой? — Со мной все в порядке, — механически соврала Гермиона, не успев подумать. Маркус грустно усмехнулся. Поднялся с дивана, нервно запустил руку в волосы и на секунду отвернулся в противоположную от нее сторону. — Ты сама-то веришь в это? — он снова посмотрел на неё. На девчонку, что сидела на мягком диване, выбранном ими вместе, и смотрела прямо перед собой — абсолютно пустая. Как набитая поролоном безжизненная кукла. — Я люблю тебя, — выдохнула Гермиона, глядя на него снизу вверх. — Я хочу быть твоей женой. Этого недостаточно? Этого было бы достаточно. Должно было быть достаточно. Если бы только это на самом деле являлось правдой.

***

Нет ничего ужаснее, чем быть рядом с правильным парнем. Любящим, надежным и безопасным — парнем, созданным для тебя. Ничего ужаснее, чем ощущать его рядом и понимать, что это, сука, не правильно. Что это не твоя доза. Нет ничего ужаснее, чем ложиться с ним в постель, думая о другом. Ничего ужаснее, чем, уткнувшись лицом в грудь того самого, «правильного», мечтать о прикосновениях другого. Неправильного. Ошибки, воплощенной в человеке. Самого худшего выбора, который ты только можешь сделать. Того, кто каждый раз убивает — а ты всё равно восстаешь из мёртвых, чтобы вернуться к нему снова. Нет ничего ужаснее, чем утопать в тёплых, правильных руках и мечтать о холодных пальцах того, кто держит тебя за горло. Хотеть к тому, кто рвет душу. К тому, кто сжигает тебя изнутри. К тому, с кем нет шансов на хэппи энд, с кем нельзя — но без кого ты все равно не можешь. Правильный держит тебя бережно — а ты хочешь, чтобы тебя разорвали. Чтобы кости трещали, будто горят в костре. Он создан лечить — а ты жаждешь того, кто снова и снова тебя убивает. Лежишь рядом с лекарством — и молишься о чертовом яде. О собственном разложении. О смерти, у которой будут его глаза. И нет ничего ужаснее, чем быть с ним рядом. Быть с ним рядом и понимать: ты сама выбираешь смерть.

***

Не сказав правду, Джинни подарила им последний — наверное, самый счастливый день в их паршивой лавстори. Гермиона не была уверена — это подарок или проклятие. Потому что, быть может, если бы рыжая сразу рассказала о том, что видела — прямо сейчас Грейнджер не рыдала бы сидя на полу в ванной из-за воспоминаний о Драко, пока ее будущий муж ждёт ее в постели. В памяти вспышками фейерверков взрывались воспоминания о том дне. Они с Драко толком не разговаривали — признаться, разговоры — последнее, что получалось у них хорошо. Потому что по правде говоря они умели общаться только телами. — Я хочу, чтобы ты пахла так всегда, — сказал Драко на грани с приказным тоном. В его глазах танцевали черти — она была перед ним абсолютно, совершенно голая. Он раздел ее до последней клеточки тела. Препарировал, как научный эксперимент — а затем полностью пересобрал ее под себя, сшил по своим лекалам. Так, чтобы она больше никогда, ни за что не подошла никому другому.

***

— Драко-о, — стонала девушка. — Чуть медленнее. Он не слышал никого и ничего вокруг себя — в голове набатом била только одна чертова мысль: Ты не она. Никто, блять, не она. Ритмичные, механически отлаженные шлепки резали тишину — он трахал ее так безэмоционально и наплевательски к ее удовольствию, будто отбивал стейк, чтобы приготовить его на ужин. Ему должно было быть вкусно. Все остальное — похуй. Просто, блять. П-о-х-у-й. Малфой сжимал ее бедра двумя руками до побелевшей кожи — очередная красивая девушка кричала под ним, в наслаждении протягивая его имя. Но единственное, что он чувствовал во всем этом ужасе — отвращение. Гребанное отвращение ко всему, что его окружало. Он ненавидел эту упругую гладкую задницу, которую сегодня трахнул так грязно, будто они оба не люди, а самые настоящие звери. Ненавидел свой рот, который спрашивал: Тебе хорошо два пальца? А что, если три, сука? Ненавидел свои пальцы, которые вгонял внутрь девчонки. На всю длину. Так, чтобы она визжала от этой грязи. Он толкал их двоих к обрыву — только вот падать приходилось всегда в одиночку. Каждый гребанный раз. Потому что он ненавидел себя до желания помыться железной мочалкой каждый раз, как кончит. Они все стонали не так. У них у всех были не такие тела. Все не те. Всё не то. Никто не она. Никто, блять, не она. Он не хотел этого — сука, как же сильно он не хотел этого, но Грейнджер раз за разом влезала в его чертову голову, потрошила воспоминания и заставляла чувствовать. Снова и снова. Чувствовать. Он целовал чужую шею — а вспышки воспоминаний сжигали его изнутри. Снова. И снова. Заставляли. Чувствовать. Он помнил ее запах. Он навсегда, блять, запомнит этот чертов запах. Груша. Ваниль. Бобы тонка. Легкая нота жасмина. — Я хочу, чтобы ты пахла так всегда, — сказал он, целуя мягкую кожу на шее Грейнджер. — Флакон заколдован. Они никогда не закончатся, пока я тебе не безразличен. Опять — Грейнджер. Даже прямо сейчас — когда под ним другая. Дру-га-я девушка. И все равно она, блять. Всегда — она. — Как ты понял, что они мне понравятся? — шептала Гермиона между стонами и вздохами. Ее бедра неприлично медленно покачивались на нем — Малфой никогда не признавался, но по-настоящему сходил с ума, когда она делала именно так. Когда ее тело медленно извивалось, открывая полный обзор на обнаженное тело — небольшую упругую грудь, талию, бедра. Он не просто любил девчонку — он ее обожал. И это была жуткая правда. Он ей проиграл себя окончательно и бесповоротно. В сухую проиграл чувствам. Ее руки лежали тенью на его плечах. Драко почти чувствовал их физически — чужие длинные пальцы царапали спину — и это было отвратительно, мерзко и не правильно. Чужая девушка словно была третьей лишней. Отвратительно. Мерзко. Не правильно, блять. — Сядь сверху, — Драко резко отстранился и лег на спину, позволяя девушке сделать то, что он попросил. Все пошло не так почти сразу — просто потому что она вся, с головы до ног — была не такая, как ему нужно. Ее ладони упирались ему в живот. Она слишком громко стонала и слишком активно двигала задницей. Его тошнило от всего этого. Блять. Малфой грубо обхватил ее бедра руками, заставив остановиться. — Что не так? — он так сильно сжал пальцы на ее коже, что стало больно. Драко глубоко вздохнул и на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как откуда-то из самых темных недр его души поднимается смертоносная волна ненависти к тому, что он делает. — Тебе лучше уйти, — безэмоционально произнес он, помогая девушке слезть с себя. Малфой быстро поднялся с постели и молча пошел в душевую — ему хотелось вывернуть себя наизнанку и помыть изнутри. Соскрести это отвратительное ощущение любыми способами. Горячая вода обжигала, мгновенно окутывая все вокруг густым паром. Драко уперся лбом в мокрый кафель и смиренно позволял ненависти ползти по венам. Позволял ей проникнуть в каждую клеточку его проклятой, черной души. Он ненавидел себя за то, что так и не смог забыть девчонку, которая никогда не была создана для него. Ненавидел за то, что позволил ей с собой сделать. Ненавидел за то, что любил даже спустя два года. Ненавидел и ее — тоже. За длинные кудрявые волосы. За карие глаза. За чертов запах ванили. За то, что сказала кому-то «да». И за ее поступок, который он так и не смог простить.

***

— Как ты понял, что они мне понравятся? — шептала Гермиона в паузах между стонами, методично двигаясь на его бедрах. — Просто знал, — выдохнул Драко, закусывая мочку ее уха. — Ненавижу тебя, — простонала Гермиона и жадно поцеловала Малфоя, ускоряя свои движения. — Я тебя тоже, Грейнджер. Я. Тебя. Тоже. Она тупо пялилась в стену, сидя на нагретом собственным телом кафеле. Сегодня был крайне паршивый день — как ни старалась, она не могла перестать вспоминать Малфоя. И даже сейчас, когда в спальне ее ждал любимый человек — она не могла перестать тонуть. Вспоминала — и тонула. Тонула тонула тонула. Она ненавидела себя за то, что так и не смогла забыть парня, который никогда не был создан для нее. Ненавидела за то, что позволила ему с собой сделать. Ненавидела за то, что любила даже спустя два года. Ненавидела и его — тоже. За светлые волосы. За глаза, в которых ей ничего не стоило утонуть. За чертов запах его тела, который она никогда не спутает ни с чем другим. За то, что он так ничего и не сделал, чтобы она не сказала другому «да». И за его поступки, которые она так и не смогла простить.

***

— Ты сегодня явно не в духе, — произнесла девушка и мягко шагнула под струи воды, касаясь спины Драко своей рукой. — Я сказал тебе уйти, — он дернулся так резко, будто ее касание обжигало. Она тут же сделала шаг назад, уставившись на Малфоя в немом шоке. Он обернулся через плечо и почувствовал себя ещё большим моральным уродом, когда наконец поймал ее взгляд своим. Через силу Драко шагнул навстречу и поцеловал девушку. — Прости меня. Тяжелый день. Ты здесь совсем не при чем, — сказал он усталым, прерывистым голосом. Про себя он молился, чтобы она ушла. Свалила ко всем чертям из его гребанного дома — и в этот раз сука-жизнь оказалась благоразумна. Девушке хватило гордости одеться, собрать свои манатки и исчезнуть. Теперь вряд ли получится повторить. Он остался один. Стоял под горячей водой — и даже тогда продолжал тонуть. Тонуть тонуть тонуть. Тонуть в воспоминаниях о девчонке, не созданной для него.

***

— Ничего не выйдет, если мы не начнем разговаривать, — тихо сказала Гермиона и поцеловала его в плечо, после чего Драко ещё крепче прижал девчонку к себе. — Все летит к чертям каждый раз, когда мы пытаемся разговаривать, Грейнджер. — Так ведь нельзя. — Кто сказал? — усмехнулся Малфой, накручивая мягкий локон ее волос на свой палец. — Я говорю, — Гермиона приподнялась и оперлась на локоть, чтобы видеть его лицо. — Нельзя решать все проблемы сексом. — Таким сексом — можно, Грейнджер. Он рассмеялся, наблюдая, как она закатывает глаза и склоняет голову в бок. Драко сам не знал, в какой момент этот ее жест стал его любимой привычкой, которую она позаимствовала у него. Девчонка упала на спину. Лежала и улыбалась, смотря в потолок. Удивительно, какое влияние может оказывать на нас любовь. Ее нет рядом — и ты гниешь в аду, выжираемый червями собственных мыслей. Но стоит ей снова появиться на пороге — и ты уже паришь так высоко, что легкие горят от разреженного воздуха. Драко сел напротив, согнул ее ноги в коленях и стал выстраивать волнующую дорожку поцелуев по ее коже — медленно, будто оставлял на ней метки, понятные только им двоим. Он всегда делал это, когда хотел лишить ее почвы под ногами. Гермиона тут же покрылась мурашками, которые рябью расходились от его пальцев, что гладили ее бёдра. В тот момент все казалось таким нормальным. Правильным. Просто — она и он. Разве любви может быть недостаточно? Но их любовь оказалась паршивой дрянью — и никакая другая им, впрочем, не подошла бы. Их любовь была похожа на американские горки: ты либо возвышаешься до небес, либо летишь с обрыва. В конце такой любви кому-то неизбежно придется сойти с дистанции. Сделать выбор. Выбирай, детка. Либо я — либо век страданий.

***

— В следующий раз ставь заглушающее на спальню, — Тео возник в гостиной буквально из ниоткуда, как чертов призрак. — Я сам чуть не начал стонать твое имя, Драк-о-о. Драко сжал зубы так, что заскрипело в висках, и резко отвернулся, будто даже слушать Тео сейчас было выше его сил. — Мне паршиво, Нотт. Не до шуток, — огрызнулся Малфой и залпом осушил полстакана рома. Брови Тео медленно поползли вверх. Шестеренки в его голове крутились в поисках догадки о том, что могло заставить Драко хлестать такой дорогой алкоголь залпом — и причина эта, впрочем, была единственной в своем роде. Что уж тут думать? Конечно, Грейнджер. — Давай-ка ты присядешь, — Тео выдернул пустой стакан из пальцев друга и кивнул на диван. — Я налью. Малфой ничего ему не ответил — молча прошел вперед и упал в мягкие подушки, скатываясь ниже. Они тут же сомкнулись вокруг тела, но вместо облегчения пришло чувство, будто он погружается в вязкую трясину. Чем глубже — тем безысходнее. Даже сейчас — тонул. Тонул тонул тонул. Давай, Тео. Вытащи меня, блять. — Беспорядочные связи, значит, — протянул Тео, подходя ближе. Два стакана с ромом плавно проскользили по воздуху и беззвучно опустились на массивный стол из темного дерева. Нотт устроился в кресле напротив. — Ну и что? Помогает? — Нет, — отрезал Малфой и снова потянулся к выпивке. — Потому что ты все делаешь неправильно, — усмехнулся Нотт и вскинул ладони, словно показывал доказательство своей поганой теории. — Чтобы это работало, ты должен временно полюбить каждую. А ты их всех — а заодно и себя тоже — ненавидишь. Когда ненавидишь, тебе мерзко. Начнешь любить — начнет нравиться. Поверь, я занимался этим годами. Знаю, о чем говорю. — Это отвратительно, — Драко скривился и покачал головой, уставившись в пол. Ладонь скользнула по лицу, будто он пытался стереть чужие слова с кожи, но мерзость лишь расползалась глубже, въедаясь под ребра, наращивая внутреннюю тревогу. — Знаю, — легко согласился Нотт. — Но для слабаков это неотъемлемая часть выживания. — Чего? — Драко вскинул хмурый взгляд на Тео. — Нуу-у, я жил по точно такому же сценарию, что и ты сейчас. И делал это не с позиции силы, а с позиции слабости. Мне хотелось заглушить, забить, проигнорировать свои чувства. Что угодно, лишь бы не ощущать весь этот пиздец. Решить проблему мне тупо смелости не хватило. Понимаешь? Драко усмехнулся и качнул головой. — Так ты, значит, трусом меня считаешь? — Пойдешь по моим стопам — да. Будешь трусом. — Я хотел… — Не хотел, — перебил Тео. — У тебя было два гребанных года. Но ты нихера не сделал, Драко. Я люблю тебя, ты мой друг. Будь здесь Забини, он бы гладил тебя по головке и жалел, но у меня другой стиль. Потому что я знаю, о чем говорю. И я тебе уже говорил: это того не стоит. — Ты, кажется, забыл, что она, блять, сделала? — взорвался Драко. Стакан со звонким звуком ударился о дерево, брызги рома сорвались на поверхность стола. В груди что-то хрустнуло — злость вырвалась вместе с отчаянием, и теперь он смотрел на Тео так, будто его предал он, а не она. — Ты должен разобраться, что для тебя важнее. Продолжать помнить старые обиды или взять себя в руки и хотя бы поговорить, Малфой. Мы обсуждали это тысячу раз. — Да, — кивнул Драко, по-прежнему не сводя ледяного взгляда с Тео. — И всю эту тысячу раз приходили к одному и тому же. Я больше не хочу это обсуждать. — Потому что ты не хочешь принимать решения. Вот и все. Вот и все, Малфой. — Блять, — Драко усмехнулся и уронил лицо в ладонь, растирая его до красноты. Кожа горела, но внутри было чертовски холодно. Это смешение ярости и бессилия сводило с ума: он ненавидел себя за то, что всё ещё хотел вернуть то, что давно потеряно. — Окей, Нотт. Я слабак, трус и далее по списку, что ты там обо мне думаешь. Я проебался, прошло несколько лет. Она выходит замуж. Что теперь? — Теперь поговори с ней, блять. Просто поговори! — Предлагаешь объявиться, когда она на пороге такого решения? Залезть ей в голову, расшевелить воспоминания и сбить с толку? — горько усмехнулся Драко. — Это, по-твоему, не слабость? Как интересно и по-разному работают наши головы, Тео. Потому что по-моему это самая настоящая слабость и трусость — сделать так, чтобы плохо было ещё и ей. — Ты мне ответь на один вопрос, — Нотт отставил стакан с ромом и подтянулся к краю кресла, на котором сидел. — На какой хер нужна такая семья, если одно появление загадочного парня из прошлого заставит ее сомневаться в своем решении? Повисло молчание. Ну, и все. И всё. Его будто окатило ледяной водой. Малфой замер, не зная, куда деться от этих слов. Хотел открыть рот, выдать хоть что-то — оправдание, отговорку, любой яд, лишь бы не молчать. Но не смог. Ни звука. Пальцы скрутились в кулаки до белизны костяшек, ногти впились в ладони. Он резко отвел взгляд, потому что в глазах на миг мелькнуло слишком очевидное — сомнение. Чертово сомнение. Тео обожал такие детали. О, да — конечно, этот сукин сын заметил мгновенную перемену в его глазах. На лице Нотта тут же образовалась хитрая ухмылка. Он подмигнул Драко так, будто сам дьявол дал ему одобрение — сделай это. Сломай и ее жизнь тоже.

***

Той ночью они оба так и не смогли уснуть. Гермиона выплакала все свои слезы — и под утро выглядела так, будто снова прошла войну. Ей пришлось прибегнуть к помощи магии. Пара точных движений — и на лице появилось новое выражение: свежее, красивое, с аккуратным румянцем. Лицо, которое не рыдало всю ночь навзрыд от разрывающих на части воспоминаний. Фальшивое. Социально-приемлемое. Чужое лицо. Ее тошнило от собственного отражения. Тошнило от собственной жизни, от каждой мысли, от каждого вдоха, который казался ложью. Но бесконечный круговорот затянул так глубоко в бездну, что теперь девчонка не знала, где ещё ей искать спасение. И продолжала тонуть. Драко без конца прокручивал в голове слова Нотта. Сукин сын был прав — бесконечно, ужасающе прав. Они оба это знали. И всё равно не становилось легче. Потому что в самом деле нет разницы — кто прав, кто виноват. Нет разницы, когда дело касается любви. Потому что когда любишь по-настоящему — никому ни за что не отговорить тебя совершать ошибки. Драко любил ее. А потому не смог поступить иначе.

***

Два года назад. Хогвартс.

Несведущие дилетанты скажут — все случилось в тот самый роковой день. Но Тео был умнее их всех вместе взятых, а потому был прав с самого начала — Все пошло не так именно в тот момент, когда они не смогли честно поговорить друг с другом. И точка. Все остальное — чертова лирика. И ничего важного. Эти двое — они были как самые настоящие битые копилки. Тем вечером стало предельно ясно, сколько же в них накопилось. Нотт никогда не забудет, как она кричала. Если бы у разбитого сердца был голос — он звучал бы именно так. Только так. И никак иначе.

***

День тянулся, как обратный отсчет. Джинни чувствовала себя преданной и предавшей одновременно. Она наблюдала, как всего за один день Гермиона словно воскресла — стоило Малфою только заговорить с ней. И в тот момент стало совершенно ясно: эта любовь не была нормальной. И нормальная любовь, похоже, этим двоим вовсе не подходила. Никогда небеса — всегда преисподняя. Так? Рыжая смотрела на нее весь день. Смотрела, как Гермиона улыбается. Вокруг неё словно появилось собственное свечение — казалось, выключи свет, и оно осветит весь Хогвартс. Она ничего не знала. Она ещё ничего не знала. У Джинни не было ответов. Она не имела понятия, что происходило между Паркинсон и Малфоем, что значил для них этот разговор, эти проклятые объятия и поцелуй. В её глазах всё выглядело однозначно. Любой на её месте поступил бы так же. Это правильно. Это, черт возьми, правильно. Ведь так? Разговор завязался сам по себе. Сначала — о чем-то неважном. Уроки. Домашка. Что задали на завтра. Вот это вот все — разве это действительно имеет смысл? Джинни слушала Гермиону и могла думать только об одном: Очнись. Черт возьми, очнись, Грейнджер. Она не помнила, как язык повернулся рассказать ей обо всём этом. Не помнила, как слова складывались в предложения. Зато очень хорошо помнила, что случилось после. Хорошо помнила, как это окончательно и бесповоротно доломало девчонку.

***

Смелые кричат: «я никогда бы так не сделал». А потом — эту смелость обводят мелом. Тео не раз наблюдал за падением чужих принципов. Самым красивым разрушением, что ему посчастливилось увидеть своими глазами — как ни странно, была именно эта больная лавстори. Вы сами видели, что Драко бесконечно твердил: неправильная. Неподходящая. Чужая девчонка. А потом нашел себя в чувствах, что хочет ее сильнее всего на свете. Хочет себе эту неправильную, не такую, другую девочку — с длинными, а не короткими волосами. С карими, а не зелеными глазами. Всю, с головы до ног — другую. Вы когда-нибудь задумывались, каково это? Вот живешь, думая, что ты хороший человек. А потом — одним поступком валишь все вокруг, разочаровываешь каждого. И дальше — как домино. Он думал, что никогда не сможет так поступить — и поступил именно так. И ведь это и есть жизнь — со всеми ошибками, плохими поступками и решениями, которые никогда не подумаешь, что когда-то сможешь принять. Ты можешь оступиться — имеешь на это право. Ведь люди — самые живучие куклы. Их нельзя сломать также легко и просто, как нечто из пластика и поролона. В запасе каждого безлимит силы, стоит лишь только в себя поверить. Малфой все пытался поставить на себе крест. Убедить всех вокруг и себя — тоже, в том, что он плохой человек. Продолжал разрушаться и разрушать. Но ведь можно оступиться — а крест на себе не ставить. Ведь чувство вины убивает. И что тогда? Вечная память. Знаете, Тео всегда говорил: «ошибка новичка — быть не здесь и не сейчас». Перманентная тревога, маски, соответствие идеалам. Какой в этом чертов смысл? Ведь в конце концов мы все — вообще все — просто напросто должны быть счастливыми. А быть счастливым, видимо, просто навык. И если для того, чтобы стать свободным, тебе нужно разочаровать всех и вся — сделай это. Просто сделай и живи свободно. Драко был соткан из идеалов и соответствий. Из того, как правильно. Из того, как должно быть. Эфемерное «можно» загнало его на дно ада. Только у таких, как Малфой, нет дна, нет предела. Он падал и падал. Всё глубже. Ниже, чем сам грёбаный ад. И он бы падал и дальше, если бы в жизни не случилась та самая катастрофа. Если бы не случилась Грейнджер. Девчонка ворвалась в его идеалы и соответствия — и посмела в них не вписаться. Вся из себя сломанная, неправильная, неидеальная. Он влюбился в нее, как мальчишка. Влюбился почти сразу — отрицал до последнего. Она снесла все опоры внутри него, что Драко выстраивал годами. Кирпич за кирпичиком внутри себя: должно быть вот так. Только так — и никак иначе. Она ворвалась в его жизнь и разрушила все старые идеалы. Все его гребанное правильно. И это было страшнее всего на свете. Девчонка заставила его заглянуть внутрь себя — а что там, за масками счастья? И тогда посыпалась правда. Так ведь чаще всего и бывает. Живешь по выверенному, правильному сценарию. Знаешь, что будет завтра, послезавтра и через год — а потом все. Потом в твою жизнь врывается кто-то абсолютно небезопасный, выносящий опоры и сносящий башню этой своей любовью. И все рушится. Но не для того, чтобы пропасть окончательно. А для того, чтобы убедиться на собственном опыте, что чудо — просто другая сторона кошмара. И оно случается когда ты это допускаешь. Эта история всегда была именно об этом. О том, что жизнь — не всегда идет по нашему плану, и иногда нужно позволить хаосу сыграть свою роль, чтобы в конце концов все сложилось в единый пазл. Чтобы в конце концов понять — падение может быть спасением. Чтобы найти себя — иногда нужно сначала себя потерять. И иногда, чтобы пойти правильно, все должно сначала пойти не так. И иногда все обязано пойти наперекосяк. И нет лучшей причины этому, чем любовь.