Heartache

***

Наши дни.

Иногда неуважение в конце бывает настолько громким, что все прошлые воспоминания теряют ценность. В тот день, в ту ночь — Гермионе наконец хватило злости. Хватило, чтобы оттолкнуть и больше не простить Драко. Хватило, чтобы ни разу не заговорить с ним после тех самых событий — ни через день, ни через неделю, ни через месяц, ни даже через полгода. Хватило, чтобы гордость наконец-то взяла свое. Он ранил ее так часто, что в какой-то момент это стало системой. Вошло в привычку. Девчонка раз за разом позволяла этому случаться, возвращаясь в его разрушающие объятия. Пока в какой-то момент стало очевидно до неприличия: он не в силах выбрать ее до конца. Не в силах выбрать ее, потому что для того, чтобы построить новое, сначала нужно распрощаться с прошлым, в которое Драко вцепился смертельной хваткой. Она знала: рано или поздно он сделает это снова. Снова сделает больно, разрушит и убьет в ней последнее, что осталось. Знала, что в итоге они расстанутся, потому что его сердце принадлежит ей лишь наполовину. Знала, что вторая его часть все еще бьется именем другой девочки. У них не было шансов на гребанный хэппи энд. С самого начала. Не было. Драко никогда не обещал, что у них получится. Но когда влюбляешься с такой силой — все остальное меркнет. И ты начинаешь верить в любые сказки, пусть даже такие страшные. И с тех пор, как бы Грейнджер не хотелось утонуть и захлебнуться к чертям в этой блядско-сладкой иллюзии, что все возможно, если только этого захотеть — у нее больше не получалось. Потому что она наконец возненавидела Драко. Возненавидела с той силой, на какую только была способна. А потом возненавидела ещё сильнее, когда поняла, что самая грустная правда состояла в том, что тогда, в Хогвартсе — у неё просто не было шанса его понять. Потому что она до него никогда не любила, а он — любил. Тогда, два года назад — у нее за плечами не было тех чужих глаз, в которые смотришь и чувствуешь, как сердце рвется от совершаемого предательства. Не было ощущения, что, выбирая кого-то другого, предаешь часть себя. У нее за спиной не было такой силы любви, не было долгих лет с человеком, чтобы знать, что значит отпустить. Девчонке просто не с чем было сравнить. Он был её первым по-настоящему сильным чувством. Лишь спустя годы она смогла понять Драко. Лишь спустя годы почувствовала, каково это — носить в груди разочарованное в клочья сердце, когда понимаешь, что не любишь того, кто любит тебя. Когда понимаешь, каково это — не хотеть его себе, но всё равно не уметь отпустить. Вдруг стало предельно ясно: иногда чужая боль так же реальна, как и твоя. И иногда поступки, которые когда-то казались предательством — рождаются из невозможности поступить иначе. И тогда стало крайне паршиво. В крайней степени паршиво, блять. Потому что это гребанное знание не облегчало. Ничуть. Оно только делало боль глубже. Рвало своим острием ошметки ненависти, которую Грейнджер так старательно взращивала внутри. Прошло два года. Два чертовых года. Гермиона бездумно листала отчеты о выручке паба и пыталась заставить себя сфокусироваться на цифрах, но в голову все равно настойчиво лезла одна конкретная мысль об одном конкретном парне. Воспоминания, распихивая все остальные чувства ринулись прямо к ее сердечку. Ненавижу Малфоя. Ненавижу. Ненави…Нена… Я пытаюсь снова возненавидеть тебя, Драко. Гермиона потратила на это последние силы. За окном дул беспощадный, пробирающий до костей ветер, и было у них с ним кое-что общее — внутри нее тоже сквозило и было ужасно холодно. Ты должна ненавидеть его до конца своих дней, девочка. Помнишь? Она пыталась. Видит дьявол, пыталась. Пыталась снова разжечь эту ненависть. Ненависть той силы, чтобы снова не понимать Драко. Силы, которая не оставила бы ни одного оправдания. Силы, которая не позволила бы ей думать, что она его...понимает. Силы, чтобы возненавидеть его также страшно, как и все эти триста шестьдесят пять плюс триста шестьдесят пять до этого. Она отбросила отчет в сторону и опустилась на стул с тяжелым, обреченным вздохом. Гермиона сверлила взглядом небольшую шероховатость на дубовом столе, позволяя воспоминаниям растекаться внутри раскаленной лавой. Она сдалась. На один чертов вечер — сдалась. Любовь — штука жестокая, и Гермиона, признаться, достойно выдерживала эту схватку целых несколько лет. В одиночку. Не каждый сможет. Но стоило ее броне дать небольшую, совсем крошечную трещину, как эта подлая сука тут же почуяла брешь, проскользнула туда и расширила до размеров вселенной. Хорошо. Хорошо, Грейнджер. Один чертов вечер побыть тряпкой. Только один. Ладно? Теперь ей отчаянно не хватало этой разрушающей, страшной ненависти, которая заслонила бы всё остальное. Чтобы не было так больно. Чтобы больше не раниться так глубоко воспоминаниями о прошлом. Чтобы не прийти в ужас от осознания, что, кажется, сколько бы между ними ни было дней, месяцев или лет молчания, сколько бы ни было городов, метров и километров — она все равно никогда не сможет забыть этого парня по-настоящему. Парня, который разбил ей сердце. Парня, который стал её первой настоящей любовью, о которой не забывают. Памятью, которая наперекор всему хранит в музее твоего сердца экспонат светлой юношеской влюблённости. И хорошо, что так. Ведь такие чувства наполняют жизнь подобно тому, как крохотные родники наполняют реки. А это значит, что всё, абсолютно всё стоит того, чтобы пройти через это. Драко должен был навсегда остаться для неё монстром. Жестоким чудовищем и эгоистом, который играл её сердцем словно в футбольный мяч. Но, как всегда говорил Тео: сердце лучше знает, кого любить. И полюбить может даже монстра. Ещё тогда, в Хогвартсе, Гермиона пообещала себе никогда в жизни не пытаться понять Драко. Он должен был остаться для неё прошлым. Погребённым глубоко внутри воспоминанием, которое лишь изредка даёт о себе знать в разговоре с подругой по душам в особо откровенную ночь. Но жизнь…жизнь длинная, черт возьми. И у нее оказалось отменное чувство юмора, которое Гермиона недооценила. Разлюбить монстра оказалось не так то просто. И теперь девчонка продолжала сверлить взглядом одну точку, будто хотела испепелить этот стол, этот паб и, чёрт возьми, весь чёртов мир со своей чёртовой жизнью. Что за черт, Грейнджер? В какой конкретно момент это произошло? Она обещала себе никогда не понять Драко, а теперь сама стоит на его месте. И та боль, которую он носил внутри себя всё это время — бьёт её с удвоенной силой. Держит за горло и лупит что есть сил. Ну, и что же. Теперь понимаешь, Грейнджер? Мир не делится на черно-белое. У всего есть спектр и полутона. Даже у монстров.

***

Любовь — это так же прекрасно, как отвратительно. Драко злился на Грейнджер куда сильнее, чем она когда-то злилась на него. Потому что она реально, на полном серьёзе, собралась испачкать штампом свой документ. Выйти замуж. За маггла. После всего. После каждого грёбанного воспоминания, после того, что они сделали друг с другом. Как ни в чём не бывало — и замуж. Серьезно, Грейнджер? У знания, как и у любви, есть своя цена. Его ценой стала потеря покоя. С того дня, как Нотт выпалил эту новость, Драко не мог выбросить ее из головы. Все дни слились в одно липкое, мрачное осознание полного конца. Жить в иллюзии было проще. Было куда проще верить, что все еще не закончено. Они ведь так и не поговорили. Так и не выяснили свои отношения до конца. Расстались молча, захлёбываясь в обиде. Каждый остался при своей правде. Но ведь расставаться нужно, когда эмоций совсем не осталось? А у этих двоих эмоций хватило бы, чтобы сжечь весь этот чертов мир. Что тогда, что сейчас, блять. Драко чувствовал себя преданным, хоть и не имел на это никакого права. Не имел никакого права злиться за то, что Грейнджер с ним так и не поговорила — ведь в глазах другого чужая ошибка выглядела непростительной. Кто бы знал, что спустя годы они оба с ужасом осознают, насколько незначительным теперь окажется вес ситуации, которая раньше казалась неразрешимой. Очередная насмешка от суки-жизни. Больно. Да. Теперь достаточно больно, блять. Почему-то он всегда знал, что все случится именно так. Ещё до всего этого Малфой много раз проигрывал этот сценарий в своей голове. Гермиона же — ни разу. Она задушила и похоронила глубоко в себе даже крошечный интерес к его жизни. Закопала, чтобы, не дай дьявол, не узнать лишнего и не сломаться. Но, в отличие от Грейнджер, Драко был сильным. И он знал все. Улавливал каждую мелочь, что срывалась с языка у Блейза после встреч с Уизли. Каждую сплетню, что выбалтывал Тео, который, как обычно, знал всё, всегда и обо всех. И, пусть тема этой девчонки была строго запрещена к обсуждению, Малфой всё равно знал, где она работает, с кем дружит, с кем общается и как проводит время. Знал, что почти сразу после выпуска из Хогвартса сошлась с бывшим магглом. Как там его звали? Марк? Маркус. Да. Маркус. Его имя нравилось Гермионе. Когда-то давно, когда они с Драко отрабатывали очередной день наказания в кабинете зелий, Грейнджер целый вечер болтала о нём: про отношения, предательство, ошибки. Про бар и неловкое расставание, за которое ей, кажется, было стыдно. Тогда эти слова звучали, как надоедливый фон, который хотелось выключить. И сейчас воспоминания казались лишь далекими миражами, рисуемыми воспалённым воображением. Что за глупость, блять. Если бы она только знала, чем сейчас Драко готов был пожертвовать, чтобы снова услышать этот надоедливый радиоканал. Хоть одну чертову глупость, Грейнджер. Хотя бы одну. Маггл. Бывший маггл. Серьёзно, Грейнджер? И это твоя жизнь? Это твой выбор? Где же твои амбиции, золотая девочка? Где, блять, твои амбиции? Было мерзко до тошноты. Иногда он пытался представить, каково это — услышать, что она любит кого-то другого. Увидеть, как целует кого-то другого. И наверняка говорит этому кому-то «я тебя люблю» по нескольку раз в день. Грейнджер это всегда любила. Часто говорила: люблю, хочу. А когда не говорила — заставляла чувствовать. Всегда смотрела на него так, будто сломается, если он к ней не прикоснется. Интересно, на этого типа она смотрит также? И, быть может, обнимает его также крепко. И, наверно, любит куда сильнее. Никого никогда не люби больше, Грейнджер. Каждый раз, когда Драко прокручивал все это в своей голове, чувства менялись. Ненависть. Обида. Злость. Иногда — тоска. Такая, что хотелось выть. От того, как сильно он, блять, по ней скучал. Бывало, он чувствовал смирение. И это были хорошие дни. Отличные даже. Потому что жить с грустью внутри было куда проще, чем с ненавистью, злостью или обидой. Но теперь не нужно было представлять. Теперь он знал точно. Она выходит замуж. И стало ещё больнее. В тот день вообще всё было особенно паршиво. Пустое пространство давило гулкой тишиной, как камера, где слышишь только собственное дыхание. Драко метался из угла в угол, ощущая, как его душат собственные стены, что будто нарочно теснились ближе. Каждый вдох отдавался ржавым привкусом, пальцы зудели от желания что-то разбить — плевать что. Хоть бокал, хоть зеркало, хоть собственное лицо. Стоило ему только закрыть глаза, и тут же появлялась она. В белом платье, кольцом на пальце и чужим именем рядом. Это разъедало эго, как кислота. И чем сильнее Драко пытался сопротивляться этим мыслям — тем отчетливее становилось желание — то ли сорвать с нее это гребанное кольцо, то ли сорвать с нее все к чертям и заставить признаться, что он все еще в ее голове. Что она помнит его каждым своим чертовым нервом. Любовь. Ненависть. Злость. Всё сливалось в одно опасное, непобедимое чувство. В липкий ком в горле, который невозможно было проглотить. В самую навязчивую идею на всем гребанном свете. Либо сейчас — либо уже никогда. Либо он сорвется сейчас, либо сгорит дотла. Драко пытался. Видит дьявол, пытался. Пытался заставить себя жить дальше и выбросить эту девчонку из головы. Пытался ослабить это жгучее желание поехать к ней и спросить, какого, блять, черта она творит. Пытался снова относиться ко всему этому со смирением также, как и все эти триста шестьдесят пять плюс триста шестьдесят пять до этого. И, быть может, у него это даже бы получилось, если бы сегодня вечером Драко не остался один на один с этими мыслями, не имея ни малейшего шанса от них сбежать. Быть может, всё сложилось бы иначе, если бы Тео не взял отгул и не уехал на неделю к своей девчонке. Быть может, если бы дома был Блейз — Драко не позволил бы себе наступить на горло собственной гордости. Потому что хуже всего на свете для таких, как Малфой — делать это при свидетелях. Быть может, он пожалеет, что прямо сейчас поднимается в кабинет, где хранит заветный, заранее активированный порт-ключ до Хэмпстеда. Быть может, пожалеет, что не вызвал такси, чтобы успеть прийти в себя и заставить водителя развернуться. Удержать себя от ошибки. Быть может, жизнь сложилась бы куда проще. Куда проще, если бы не эта девчонка с длинными кудрявыми волосами, которая, черт возьми… создана для него.

***

Там, в ее реальной жизни подготовка к свадьбе шла полным ходом. Забронировать дату. Обсудить списки гостей. Найти место для церемонии. Подготовить пригласительные. Купить кольца. Заняться платьем и костюмом. Разослать приглашения. Выдержать все поздравления. Не забывать улыбаться. Делать вид, что счастлива. Черт. Все это — вообще все это — проходило будто мимо нее. Гермиона будто была насильно заточена внутри собственного тела, не имея ни малейшей возможности управлять им самостоятельно. Пару дней назад они с Маркусом наконец выбрали кольца. Чтобы визуализировать себе то, как выглядят символы их любви — Гермионе пришлось конкретно так поднапрячь память. Будто это метафорически закольцованное золотое обещание быть навсегда вместе за нее выбрал кто-то другой. Она чувствовала, что ее засасывает все глубже, как в зыбучий песок, но совершенно не представляла, что делать с собственной жизнью. Гермиона не могла представить, как сможет подойти к Маркусу и сказать, что сомневается. После всего, что сделано. После того, как она отказалась строить карьеру и выбрала простое, тихое счастье и не магическую жизнь. После того, как она почти два года уверяла его, что любит так, будто это самое правильное на свете чувство. Все это, блять, должно было сделать ее счастливой. И не просто должно, а обязано. Они с Маркусом должны были тонуть в любви и трепетном ожидании свадьбы, а вместо этого захлебывались в молчании. Гермиона пряталась на работе, задерживаясь допоздна практически каждый день, а Маркус делал вид, что в этом нет ничего странного. Они оба играли в эту игру. Да, она совершенно точно была обоюдна. С каждым днём давление этого решения давило на грудь всё сильнее. Прошлое нагло ломилось в ее настоящее, расшатывая и без того крайне ветхую конструкцию, которая вот-вот рухнет. И что потом? Ее окончательно собьет с ног и тогда им придется встретиться лицом к лицу. Она и он. Он и она. Она и их обиды. Она и их недосказанности. Она и эта их безобразная, уродливая любовь, что умудрялась отравлять ей жизнь даже спустя годы. Гермиона ненавидела себя все сильнее. Ненавидела за то, что не была в силах остановиться. Не была в силах озвучить правду. Об этом и просто думать было ужасно…страшно. Я не люблю его. Нужно было собраться. Как можно скорее. Срочно засыпать чем-нибудь достаточно прочным образовавшуюся между ней и Маркусом пропасть. Залатать пробоины. Чем угодно, черт возьми. Чем угодно — пусть даже сгнившими досками и на время, но она не могла себе позволить потерять все это окончательно. Любым способом нужно было отсрочить правду. Потому что в ином случае она вообще не была уверена, что останется от нее самой. И останется ли хоть что-то? Хоть капелька, крупица, самая малость от нее самой? Хотелось кричать от безысходности. Взвыть так громко, как только хватит сил. В ее жизни все было так паршиво. Так, черт возьми, из ряда вон плохо. А потом появился Малфой и все стало не просто плохо. Все стало ужасно. Все стало ночным кошмаром, от которого ей не оправиться до сих пор. Какого черта, Малфой. Ты же обещал. Ты же, мать твою, обещал. Никаких мы. Ни-ка-ких мы. Помнишь? Так какого черта я все ещё думаю о тебе? Шумный порыв ветра выдернул её из воспоминаний так резко, будто кто-то одним рывком вытащил Гермиону из ледяной проруби. Глаза отлипли от стола и метнулись к входной двери. Что-то тревожное внизу живота подсказывало подойти и проверить, заперта ли она на ключ. Ещё минуту назад сердце билось размеренно. Ровно. Как часы. Теперь же — будто сошло с ума. В легких стало критически не хватать воздуха и, как бы глубоко она ни пыталась вдохнуть — чувство было такое, что это напротив выкачивает из нее кислород, а не наполняет им. Грейнджер это чувство было отлично знакомо. Тревога, в которой захлебываешься и не можешь ей надышаться. Жрешь ее ложками, пока можешь, потому что никогда не знаешь, когда в конце концов ее у тебя отнимут. Превращаешься в зверя, который впервые вкусил крови и теперь раз и навсегда знает, что не сможет без нее жить. Каждый его шаг навстречу с той стороны двери отзывался новой трещиной на ее сердце. Каждый его шаг заставлял чувствовать, как броня истекает кровью, как принципы превращаются в пыль, а обещания — в пепел. Ей не нужно было знать, что он здесь. Ей не нужно было предупреждение. Она чувствовала его через километры, через города. Через стены и двери. Как мотыльки чувствуют свет. Гермиона чувствовала, как он становится ближе, даже когда был далеко. Чувствовала, как натягиваются белые нити от пульсации сердца, когда их мысли соединялись. Так, будто они — одно целое, несмотря на бесконечное расстояние. Эмоциональное и физическое. Какая разница, впрочем, на чем торчать? На человеке или наркотиках? Какая же разница, если в конце концов бывшими не бывают?

***

Драко шел, будто по собственной памяти, полной навязчивых воспоминаний. Ее город казался таким знакомым. Словно и не было этих лет. И вот ему снова как будто двадцать. Забавно, что тот, прошлый Драко мало чем отличался от настоящего. Прошлый Драко был зол, запутан и переполнен чувствами, которые отрицал до последнего, охраняя ценой собственной гордости. Даже тогда, когда уже ступил на ее крыльцо — вел себя так, будто сделал Грейнджер одолжение, придя сюда. Вел себя так, будто его не тянуло к ней так сильно, что он был не в силах сопротивляться этому запретному, разрушающему его броню чувству. Нынешний Драко оказался здесь по той же причине. Его затопили чувства. В один момент их стало так много, что они переполнили все мыслимые и немыслимые границы. Размыли все на своем пути. В такие моменты не думаешь о том, что делаешь. В такие моменты не думаешь о том, что же будет завтра и сколько будет стоить твоя ошибка. В такие моменты вообще, впрочем, не думаешь. Нельзя было недооценивать силу этой любви. И ненависти — тоже. Та улица. Он стоял на той самой улице, где Грейнджер тряслась от холода, заглядывая ему в глаза несколько лет назад. Минуту спустя Малфой поймает такси и всю дорогу будет сжимать челюсти от неловкости. Всю дорогу будет думать про себя, что он самый последний идиот на свете — заявиться сюда и так просто повести Грейнджер в бар. Как все это, блять, выглядит? Его прошлая жизнь — туманный ландшафт, из которого кое-где отдельными деревьями торчали воспоминания. И вид у них был такой, будто они хотят тебя схватить и, быть может, сожрать. По его памяти были рассыпаны моментальные снимки всей его жизни. Самые четкие, резкие и в фокусе были именно об этой девчонке. Он помнил вкус чертовых настоек так ярко, будто пил их вчера. Помнил, как до его носа доносился тонкий запах ванили, который Малфой никогда недолюбливал. Каждый раз, когда Грейнджер делала взмах волосами или шла впереди него. Если промотать чуть в прошлое, можно было вспомнить их первую встречу. Не фактическую, а ту, где Драко впервые ее почувствовал. Тогда, на перроне, когда они только прибыли в Хогвартс. Он сказал ей что-то вроде: «тебя ищут, Грейнджер» и нарочно задел плечом, демонстрируя раздражение. Всю дорогу до школы до слуха Малфоя доносились обрывки обсуждений о ней. О потерянной золотой девочке. Тогда-то Драко впервые почувствовал, как она пахнет. Потому что она сделала взмах волосами, находясь так близко. А потом был большой зал. И там Драко не просто почувствовал, но и впервые ее увидел по-настоящему. Большой зал и Уизли, угрожающий его убить. А рядом с ним Грейнджер. Вроде такая же, как и раньше, но в то же время совершенно другая. Позже Драко поймёт, почему — когда будет стоять на крыше гребанной астрономической башни и орать на нее, что есть сил. В тот день он впервые ужаснется от мысли, что прекрасно ее понимает. И тогда же ощутит волну отвращения к самому себе за дурацкий спор с Забини, похабное поведение и, быть может, излишнюю грубость с очевидно сломанной девочкой. Драко чувствовал растущий к ней интерес с каждым днем, и с каждым днем начинал ненавидеть себя все сильнее. Пропасть между ними с Пенси становилась все больше, недопониманий с Грейнджер — все меньше. И вот запах ванили уже не кажется ему таким уж ужасным. Он ищет ее глазами среди толпы. И, блять. Хочет ее поцеловать. Тогда то вся его жизнь окончательно и полетела к чертям. Полетела прямиком в ад. В тот момент все и пошло не так. Перед его глазами был тот же паб, что и несколько лет назад. Посреди улицы стоял тот же Драко. Тот же, только другой. Когда ему было двадцать, он так и не осмелился смотря в глаза сказать ей правду о том, почему приехал. Сегодня ему было двадцать два. Чувства, что он испытывал к этой девчонке даже спустя столько лет заковали его цепями. Его воля больше ничего не значила. Драко был сильным. Гордым. Не мог допустить показать слабость и, уж тем более, пойти на поводу у чувств. Все это было не про него. Все это было не про него, пока не появилась Грейнджер. Пока не появилась и не заела внутри, словно пластинка. Жизнь никогда не преподносит нам свои уроки без высшей цели. Малфой и дальше мог биться в свою любимую дверь, доказывая себе и всем вокруг, что он сильный и гордый парень. Мог продолжать делать вид, что в его жизни все в полном порядке. Что он отпустил прошлое и живет дальше — престижная работа, карьера, дорогой костюм. Огромный дом. Что ещё было нужно? Но Драко устал сражаться. И это был его последний урок от старухи Жизни. Последний урок, который он наконец прошел. В конце концов в жизни каждого наступает момент, когда приходится сдаться чувствам. Когда вдруг осознаешь, что чтобы ты ни делал и как быстро не бежал — они все равно будут сильнее тебя. Всегда. Посреди улицы стоял тот же Драко. Тот же, только другой. Когда ему было двадцать, он так и не осмелился смотря в глаза сказать ей правду о том, почему он приехал. Сегодня ему было двадцать два и он проиграл в сухую. Игра окончена — он сдался. Он сдался чувствам. Внутри кипели все чувства разом. Злость, ненависть, обида, желание потрясти ее за плечи и наорать. Но сильнее их всех по-прежнему была любовь. Первая любовь — важнейшее чувство в жизни. Его первой любовью была Пенси Паркинсон. Когда-то Драко был уверен, что никогда не сможет забыть эту девочку с короткими волосами, созданную для него. Но хорошая или же плохая для него новость состояла в том, что первая любовь важна. Важна, но не так сильно, как последняя. С каждым шагом вперед Драко чувствовал, как броня истекает кровью, как принципы превращаются в пыль, а обещания — в пепел. Ему не нужно было знать, где она. Не нужны были координаты. Он чувствовал ее через километры, через города. Через стены и двери. Как мотыльки чувствуют свет. Драко всегда чувствовал, что они рядом, даже когда были так далеко. Он ненавидел Грейнджер. Ненавидел за то, что она сделала тогда, два года назад, когда они все ещё учились в школе. Ненавидел за то, что смогла жить без него и собралась выскочить замуж за маггла. Ненавидел за то, что в конце концов так и не смог отпустить девчонку. Да. Драко был гордым. Но, как ни крути, эта любовь оказалась куда сильнее. А потому он нарушил свои же правила. Тео, сукин ты сын. Ты точно бы мной гордился.

***

Наши дни.

Держу пари, вы гадаете, как там дела у Блейза? Но ведь это Тео. Он никогда ничего не делает просто так и, естественно, не без причины оставил эту деталь на сладенькое. Чтобы никто не нервничал и не переживал, можно сказать сразу — у Забини все лучше, чем ахуенно. Точка. Но, так было не всегда, конечно. Все же придется чутка понервничать. И пора бы нам об этом поговорить. Чтобы вспомнить всю историю достаточно подробно, Нотту пришлось мотнуть память назад — прямо в Хогвартс, в ту зиму, за несколько дней до рождественского бала, где цепь роковых событий взяла начало. Хогвартс сиял в ожидании праздника: огоньки, хвойный запах вперемешку с ароматом тыквенного пряного латте, сугробы по щиколотку. Красота, словом. Вся школа жила предвкушением праздника, хоть это предвкушение и осталось у нас за кадром. Ну, конечно. Когда кипишь в бульоне из горячих любовных драм, тебе в последнюю очередь есть дело до декора школы. Но декор, помнится, действительно был что надо. Отвлекся, ладно. Так что там было? Сначала, конечно же, были слёзы. Слезы и крики. Громкие, разлетающиеся эхом по коридорам. Разбитое вдребезги сердце, тушь по щекам. И случайные свидетели — Блейз и я. Казалось бы: и при чем тут дела Забини? Но, как ни странно, если бы не та ночь, не было бы и того разговора на следующий день. Разговора, в котором Пенси впервые позволила себе сказать Блейзу больше, чем когда-либо. Разговора, которого бы не состоялось, если бы не череда ошибок, которые казались ошибками только на первый взгляд. Эффект бабочки. Тео знал его лучше всех: стоит только где-то рвануть тонкую ниточку — и рушится вся система. Ничего никогда не случается просто так. Так вышло, что чужая катастрофа стала для кого-то спасением. Малфой и Грейнджер уничтожили свой крошечный шанс на счастье. И в этот самый момент жизнь наконец-то решила дать его другому. На чужом несчастье счастья не построишь? Быть может, это был совершенно уникальный случай, но все случилось ровно наоборот. Блейз столько лет позволял Драко быть счастливым за счёт своего собственного, что, видимо, настало время уравнять счёт. В этой истории важно было всё: каждое неправильное решение, каждый взгляд, каждое слово. Каждое расставание. Каждое «я никогда не» и «я тебя люблю». Все имело значение. Ведь именно из этих деталей и состояла эта история о любви, которая далеко не всегда выглядела и ощущалась правильной. Которая зачастую вызывала желание потрясти героя за плечи и закричать: «да что же ты, блять, творишь?». История, которая горчила жизненностью на языке. В этом и состоит вся прелесть этого чувства. Как ни крути, она не поддается ни логике, ни объяснениям. Любовь — дикий зверь. Приручить ее было не так то просто. Ну, как и сказал Тео — цепь роковых событий взяла начало за несколько дней до бала. С этого момента мы и начнем.

***

Два года назад. Хогвартс.

Ну что ж. Мы уже обсудили, что если бы не та ночь, Блейз никогда не поговорил бы с Пенси настолько откровенно, как он сделал это на следующий день после тех событий. И не будь того разговора — кто знает, как в конце концов сложились бы их отношения. Быть может, все так и осталось бы в статусе «почти случилось». Но у жизни на Блейза были другие планы. И эффект бабочки сработал как надо. Можно было бесконечно спорить о том, что правильно, а что нет. Но факт оставался фактом: чужая катастрофа дала им возможность обрести счастье. Когда-то Малфой и Паркинсон поцеловались уже после того, как расстались, чтобы окончательно убедиться в том, что никаких романтических чувств к друг другу больше не осталось. Он уже был в отношениях с Грейнджер, и она, конечно, узнала о том, что это случилось. Всё тайное рано или поздно становится явным — известный факт. И без того хрупкое доверие между ними рассыпалось в мелкую крошку, а потому любое неосторожное действие Драко теперь воспринималось ей как предательство. Грейнджер не дала ему шанса объясниться после того, что ей рассказала Уизли. Они с Драко расстались громко и навсегда. Собственными руками уничтожили тот крошечный, почти невидимый шанс на совместное счастье. И тут в игру вступила до ужаса тупая пословица. Тео она никогда не нравилась, но тут сыграла как нельзя кстати: На чужом несчастье счастья не построишь. Быть может, это был совершенно уникальный случай, но все случилось ровно наоборот. Блейз так долго позволял Драко быть счастливым ценой своего собственного, что в какой-то момент ему пришлось сделать Малфоя несчастным. Сделать его несчастным, чтобы наконец обрести свое. Как Тео и сказал, цепь роковых событий взяла начало за несколько дней до бала. С того момента мы и начнем.

***

Два года назад. Хогвартс.

Ну что, вы готовы, детки? Если нет — предупреждаю. Обязательно подготовьтесь, потому что сейчас я погружу вас в самый настоящий хаос. Нет, серьезно. Тот вечер — самый что ни на есть настоящий хаос с элементами ужаса. Или ужас с элементами хаоса? Тут уж как посмотреть. Вкус того виски до сих пор горчит где-то на языке, если внимательно прислушаться к ощущениям. Вот так живешь себе спокойно, привычно проводишь вечер с друзьями, как вдруг меняется абсолютно все. За одну секунду. Всего секунда, подумать только! Чертова секунда — и ничего больше не будет прежним. Вот ничего больше и не было прежним, впрочем. В ту секунду уместилось довольно много всяких событий. А началось все с того, что кто-то дернул дверную ручку. И не просто дернул, а рванул с такой силой, что дверь чудом не сорвалась с петель. По ту сторону проема показалась фигура невысокой девушки, внешность которой никак не соответствовала силе нажима. Одного мимолетного взгляда хватило, чтобы захотеть отвернуться. Грейнджер выглядела так, будто по-настоящему горит изнутри — если бы кто-то неосторожный создал искру, на воздух взлетел бы весь этот блядский мир. Страшно было даже вдохнуть. И тогда началось кино. Малфой вскочил с дивана и подошёл к ней в два шага. Тогда ещё никто из них не понимал, что именно произошло, а потому все трое успели перепугаться от того, что случилось. Блейз с Тео нервно переглянулись. Первый даже успел подняться следом за Драко, как вдруг послышался полный ненависти голос Гермионы. Она еле слышно прошипела, качая головой из стороны в сторону, словно пыталась не расплакаться раньше времени: — Не смей трогать меня. Ни Тео, ни Блейз не увидели этого касания за спиной Драко — он машинально коснулся её руки. Просто по привычке. Тогда ситуация стала ещё страннее, чем секунду назад. Блейз с Тео снова переглянулись, а когда перевели взгляды обратно на дверь, Малфой уже выталкивал их с Грейнджер за порог. Кадры сменялись один за другим — дверь захлопнулась, и из-за неё послышались громкие выяснения отношений. До слуха Тео долетали лишь обрывки фраз, и пазл ситуации никак не складывался воедино. Будь проклята та секунда, когда в конце концов этот пазл сложится. Потому что Тео готов был поклясться, что никогда раньше не видел так отчётливо, как внутри чьих-то глаз воском твердеет боль. Все стало предельно ясно, когда из-за двери послышались слова вроде «целовался», «Паркинсон», «ты снова меня обманул». Не нужно было быть гением, чтобы сложить два и два. Забини, черт его дери, был неуместно умным для всего окружающего их кошмара. А потому прекрасно понял, о чем идет речь. Следующим кадром в этом ужасном кошмаре стала немая сцена: ссора за дверью заглохла в одну секунду. Видимо, от шока Малфой лишь сейчас додумался воспользоваться своей гребанной палочкой и наложить заглушающее. Я убью тебя, Паркинсон. Вот что подумал Тео. Потому что всё это было слишком. Слишком даже для их трагичной истории о любви. Пора было определяться, блять! Нотт не знал, что сказать — а это было чертовской редкостью. Забини сохранял самообладание. Идеально отыгранное внешнее спокойствие. Если не знать его так досконально — можно было подумать, что ничего страшного не произошло. На деле же в тот день кое-что окончательно доломалось. И это было его ангельское терпение. Сейчас было ясно: всё это — часть их эффекта бабочки. Каждое событие, каждое слово, каждая боль — были во благо. Но тогда… тогда было чертовски больно. Больнее, чем обычно. Потому что на какое-то время Блейз уже допустил мысль о том, что у них с Пенси был шанс был вместе. Ее любовь окрыляла. Но падать — больно. Особенно после того, как взлетел так высоко. Позже Малфой объяснит Блейзу, что тогда Грейнджер ляпнула о событиях, которые случились уже давно. Ещё до того, как Пенси приняла для себя окончательное решение. Ну, а пока — гребанный испорченный телефон, как это всегда бывает. Что происходило за слосчастной дверью после того, как Малфой забрал у Нотта возможность подслушивать — никто не знал. А Драко был чертовски плохим рассказчиком. Возможно, худшим из всех, кого когда-либо знал Тео. Ромео заговорил только на следующий день и удостоил их лишь общими мазками от целого полотна истории. — Мы расстались. Все кончено. Да, навсегда. Блаблабла. Большое, блять, спасибо за рассказ, Драко! Как хорошо, что у Тео были прекрасно налажены связи. Ответ не заставил себя долго ждать. Рыжая в красках рассказала ему о том, что видела в коридорах. О том, что рассказала Грейнджер. А дальше все, в целом, стало предельно ясно. В тот вечер никто так и не смог найти себе места. Кто бы только знал, что худшее поджидало их впереди. Джинни нервно ходила по комнате. Разум метался с одной чаши весов на другую. Она была уверена: рассказать правду — это честно. Чтобы Гермиона не чувствовала себя дурой. А если бы не рассказала? Что было бы тогда, узнай Гермиона правду от кого-то другого? Малфой ведь и не планировал соблюдать осторожность. Половина школы видела, как он обжимался с Паркинсон в коридоре. Ему было наплевать, кто их видит. Ему было наплевать, что она узнает. Что ей оставалось делать? Это была самая настоящая моральная развилка, и выбор, который сделала Уизли, был логичным. И правильным. Она была уверена в этом на чертову тысячу процентов. До того момента, пока не увидела, как чернеют глаза подруги. Как рвется сердце, рассыпается все внутри — и все это в одном лишь взгляде. В тот вечер Джинни нервно ходила из угла в угол и никак не могла ответить себе на один вопрос. Не могла понять: правильно ли поступила? Малфой и Грейнджер разрушили последнее, что у них осталось. Порвали последнюю ниточку, что связывала их вместе. Окончательно разрушили свое право на счастье. Последнее слово всегда, как ни крути, оставалось за Драко — так случилось и здесь. Именно его решением было ничего не отрицать, соглашаясь со всем, что она говорила. Именно его решением было не объяснять Грейнджер, чем был этот разговор с Пенси на самом деле, и что эти объятия не имели ничего общего с романтикой. И именно его решением было в конце концов от безысходности и усталости закричать в ответ, наговорив ей таких слов, после которых она не заговорит с ним ни через неделю, ни через месяц, ни даже через два года. Блейз лег спать непривычно поздно. Все никак не мог перестать думать о том, что слышал. Без конца прислушивался к ощущениям, пытаясь понять, когда же эта девочка с короткими волосами израсходует все свои моральные права на то, чтобы совершать ошибки? Когда наконец наступит черта, за которой он больше не сможет ее понять? Как хорошо, все таки. Как хорошо, что существует этот эффект бабочки. Ведь, если бы не он — это и была бы именно та черта. И тогда вообще черт его знает, чем закончилась бы их история о любви? Но мы с вами совершенно точно этого не узнаем. Ведь, как уже говорил Тео — у Блейза в этой истории все было лучше всех. Потому что девочка с короткими волосами больше не совершала никаких ошибок. Потому что в конце концов сделала правильный для себя выбор. Окончательный и бесповоротный. И с тех пор никогда не позволяла ему усомниться в том, что была создана именно для него. На чужом несчастье счастья не построишь. Может, в этой фразе все-таки есть какая-то доля правды? Ведь, в конце концов оказалось, что расставание Драко с Пенси вовсе и не было никаким несчастьем. Да, это было ужасно больно. Да, для них обоих пережить это далось тяжелее всего на свете. Как рвать от себя куски. До определенного момента казалось, что эта боль будет вечной. Они любили друг друга целую юность. И очень долгое время думали, что это правильно. Что в итоге они поженятся — кольца на пальцах, белое платье, смокинг, клятвы. Счастье, совместная карьера и все такое. Так было бы правильно? Любовь между ними была, и она была очень сильным чувством — с этим никто не посмел бы спорить. Но самая грустная правда состояла в том, что мы не всегда идем по жизни бок о бок с теми, кого встретили еще в юности. Восемь лет любви — это и был их срок. Восемь лет страстной, юношеской, незабываемой любви. Это было бесконечно важное чувство, которое они оба, конечно, никогда не забудут. Также, как и урок, который она им преподнесла: Нужно уметь вовремя отпускать. Вовремя отпускать, если вы больше не можете быть счастливыми вместе. Боль проходит. Всегда. Если вы все сделали правильно — внутри не остается дыры, медленно и больно тлеющей чужим именем. И когда в конце концов отпускаешь — испытываешь только светлую грусть о том, какими вы были раньше. По прошествии времени эти эмоции лишены боли, драмы, злости или обиды. Ты чувствуешь благодарность за то, что этот человек был рядом, за то, кем ты стал благодаря тому, что когда-то вы были вместе. Помните, да? Каждый важен. Так было и здесь. Это бесконечно важный экспонат в музее сердца. Важный экспонат о светлой, юношеской влюбленности, что когда-то заставляла сбиваться сердечный ритм. И вот ведь в чем разница. Если все случается правильно — отпускаешь. Смотришь на прошлое с доброй грустью. А если что-то где-то идет не так — как ни крути, но помнить будешь. Будешь помнить до тех пор, пока ваша история окончательно не будет прожита до конца. Пока она окончательно не завершится. Ну что ж, Грейнджер. Сыграем последний раз? Я чертовски сильно хочу тебе проиграть.

***

Наши дни.

Ну что ж. Снова вернемся к той самой истории? Мы остановились на том, что в конце концов Малфой и Грейнджер навсегда расстались. И это, как ни странно, сыграло большую роль в личном счастье Блейза. Думали, это все? Признаться, после той ночи Тео, прости господи, реально молился, чтобы это, блять, было все. Но, как оказалось, молился он недостаточно. И тогда случился экшен покруче скандала посреди коридоров. Потому что…да. Вы все правильно поняли. Именно это Грейнджер и сделала. Назло ему переспала с другим. И сделала все для того, чтобы Малфой узнал об этом.

***

Два года назад. Хогвартс.

Так вот, значит, что такое — ненависть. Удивительное чувство. Страшно контрастное. Так сильно ненавидеть того, кого ещё вчера так сильно любил. Как там было? Любовь умирает первой, ненависть — бессмертна? Хотелось бы ей, чтобы было так. Та версия Гермионы как в воздухе нуждалась именно в таком исходе. Оказалось, что ненависть может быть весьма вдохновляющим чувством. Мир перестает быть непонятным и пугающим, если взять и разделить всех на друзей и врагов, на своих и чужих, хороших и плохих. И ведь самый, черт возьми, простой способ объединить группу – вовсе не любовь, потому что любовь – это трудно. Любовь требовательна. А вот ненависть – это просто. Чертовски просто. Именно поэтому в случае конфликта мы первым делом выбираем сторону. Ведь это проще, чем держать в голове два мнения одновременно. Во-вторых, мы ищем факты, подтверждающие то, во что нам хочется верить. Это самый приятный пункт. Ведь он позволяет нам жить дальше как ни в чем не бывало. Ты ведь не будешь страдать по монстру? В-третьих, мы перестаем считать своего врага человеком. Потому что человеком он не являлся. Он был монстром, что жрал пульсирующие любовью к нему сердца. Для того, чтобы перестать считать своего врага человеком, есть много способов. Но самый простой – лишить его имени. Так Малфой стал просто Малфоем. Просто Малфой. Парень из моего прошлого. Два года. Два чертовых года Гермиона не называла его по имени даже в собственной голове. Ненависть. Не-на-висть. Грейнджер упивалась этой эмоцией, словно вампир. Как же легко ей давалось его ненавидеть. Она так долго не могла заставить себя прозреть и вот это, наконец, случилось. Состояние аффекта опьяняло — девчонка так сильно мечтала сделать ему хоть вполовину также больно, как и он ей, что эти фантазии доставляли почти оргазмическое удовольствие. Грейнджер снова и снова представляла выражение лица Малфоя, когда он обо всём узнает. Каждая новая фантазия приносила все больший и больший кайф. Ненормальный, звериный. Дикий кайф. Опьяняющее ощущение блаженства, что разливалось по всему телу, как чертов наркотик. Ей ничего не стоило решиться. Когда ты так сильно ломаешься — из тебя начинают торчать осколки. И ты неизбежно режешь ими всех, кто приблизится. Хочешь того или нет. Тогда сильнее всего на свете Грейнджер хотела ранить Малфоя. Ранить так глубоко, чтобы навсегда остаться шрамом внутри него. Злость разрушает. Со злости человек может натворить много глупостей и ошибок. Хорошая новость состоит в том, что многие из них могут быть простительны. В конце концов люди — эмпатичные, сентиментальные куклы. Все, кроме Малфоя, по венам которого текла отрицательная толерантность к любым ошибкам. А тем более к ошибкам такого масштаба. Это и стало точкой. Точкой невозврата. После неё Грейнджер даже думать забудет о том, чтобы взглянуть в его сторону. Ей было так больно. Так чёртовски больно. Так сильно хотелось, чтобы он почувствовал то же самое. Она знала, что сделать, чтобы ранить его так глубоко. Знала, что сделать, чтобы он ее не простил. И именно это она и сделала. Только не учла один небольшой нюанс — что после этого и сама себя за это простить не сможет. И, что в конце концов ненависть иссякнет. И тогда на месте облегчения останется только презрение к самой себе и пустота. Звенящая пустота и безвкусная, вязкая меланхолия. Сыграем, Малфой. Давай сыграем. Сможешь меня простить?