Heartache

***

Некоторые люди методом проб и ошибок учатся только пробовать и ошибаться. И знаете что? Иногда, когда есть сердце — ума не надо. Известный же факт, что мы никому ничего не должны, и, как всегда добавляет Тео: прочие блаблабла. Ведь человек действительно никому не принадлежит. Но сердце? Но сердце — может. Его сердце билось под её рёбрами, а её пряталось у него внутри. Поэтому грудь время от времени будто сжимали невидимые ладони, и боль возвращалась чаще положенного. Когда чувства расползаются по тебе, проникают в каждую щель и переполняют, им становится тесно. И тогда ты начинаешь истекать любовью. Кровоточишь, как тело, получившее парочку пулевых. Ад невозможно сделать притягательным, поэтому дьявол делает привлекательной дорогу туда. Так и с любовью. Всё, что происходит «до», обманчиво прекрасно. Оно прельщает, заставляет верить, что непременно стоит того. Трепетное ожидание встречи. Первые прикосновения, от которых кожа покрывается мурашками, будто маленькие пауки окутывают тебя мягкой паутиной — изнутри и снаружи. Бабочки щекочут своими крылышками, и ты наивно думаешь, что всё это — навсегда. Воины всегда готовы к смерти, когда выходят на поле боя. Так почему же люди никогда заранее не готовы проиграть любви? Проиграть — и истекать кровью ровно настолько, насколько глубоко это чувство попало в тебя и как глубоко пустило корни. Обвило ли оно этими корнями каждую венку, каждую кость, каждое ребро. Добралось ли до сердца, заковывая его в цепи, что крепче стали? Цепи, которые так просто не разорвать. Гермиона не знала, на каком круге ада находилась сейчас, когда увидела его прямо перед собой впервые за несколько лет. Сердце забилось с такой скоростью, будто пыталось наверстать все прожитые без него годы. И тогда же она поняла, что вовсе не была живой до этого момента. Её окаменевшее сердце задыхалось под слоями плоти. Дремало где-то в глубине тела, пока он не сделал последний шаг. И тогда броня рухнула. Разом. Осталось только голое, ничем не защищенное, никем не заполненное — ничего. Нормальная любовь? Нет. Нормальная любовь ей больше не подходила. Все это время хороший парень был для нее лекарством. Но было ясно, как день, что в конце концов ей нужен был только яд. Сердце стучало в рёбра безумным ритмом, и всё, что оставалось Гермионе — стоять и смотреть. Чувствовать, как его биение разливается по телу, проникает в каждую клетку. Стоять. Просто стоять и смотреть. Руки, ноги, дыхание — все отказывалось подчиняться. Запас воздуха от последнего вдоха перед его появлением таял с каждой секундой, оставляя лишь сухое удушье. Именно поэтому долгожданный выдох вырвался громким, почти болезненным. Она выдохнула не телом — душой. Тем, что от нее осталось. Рот приоткрылся, формируя немой вопрос, который она боялась произнести. Сердце сжалось от страха: казалось, стоит произнести хоть слово — и он исчезнет. Как будто его и не было вовсе. Даже спустя время. Даже спустя все эти триста шестьдесят пять плюс триста шестьдесят пять дней до этого, она все равно не могла реагировать на него иначе. Гермиона не знала, где заканчивалась она и начинался он. Было ли это нормально? Нет. И так не может продолжаться всю чертову жизнь. Но продолжится? Но продолжится. Их близость никогда не была романтикой. Всегда, с самого чертового начала это была травматическая проекция. Это всегда была сказка о страшной, зависимой, построенной на чужих костях любви. Любви, которую не просто не забываешь. А любви, без которой вовсе не можешь жить. Драко улыбнулся, и мир вокруг Гермионы замер. Подкосились ноги. На его лице застыла привычная, фирменная Малфоевская ухмылка, которую она не забывала ни на секунду. Все осталось как раньше. Она продала бы за нее весь этот чертов мир. Он убрал руки в карманы, сделал медленный шаг. Потом ещё один. И ещё. Каждое движение растягивало время, а пространство вокруг них растекалось густым сиропом. Реальность растворилась, позволяя всему вокруг дышать только ими двумя. Его кулаки нервно сжимались в карманах — едва заметно, но Гермиона чувствовала все. Каждую его мышцу, каждую жилу — все тело Драко словно вибрировало сквозь ее собственные нервы. Его глаза. Его чертовы глаза по-прежнему затмевали все остальное. Глаза, в которых ей ничего не стоило начать тонуть. Тонуть, захлебываться. Разбиваться об острые скалы реальности, где их любовь никогда не имела право существовать. Где у них никогда не было шанса на гребанный хэппи энд. Как там поживала ненависть? Жизнь — дар спорный. Сейчас Гермиона вообще не была уверена, зачем она ей нужна. Зачем, если его больше не будет рядом? Он стоял перед ней отвратительно, честно, непривычно…живой. Безо всяких масок. И это делало боль еще глубже. Это заставляло в ускоренной перемотке бродить по памяти, полной навязчивых воспоминаний. Бродить и пытаться найти хоть что-то, что снова заставило бы ее возненавидеть Драко. Они ведь делали это вместе тысячу раз. Тысячу раз бросались громкими обещаниями. Нарушали правила. Клялись никогда-никогда больше не заговорить друг с другом. И даже когда эти обещания обрели хоть какой-то вес кроме отрицательного — у них все равно был срок давности. В отличие от любви. Потому что их любовь, как оказалось, не имела срока. Драко смотрел на нее неотрывно. И, пусть она молчала — слышал каждую мысль, бьющуюся о черепную коробку в голове Гермионы. Видел, как откуда-то из самых черных глубин ее сознания вытекают воспоминания. Заполняют ее с головы до ног и, в конце концов достигают грани. Льются через край. Ползут по полу густой черной массой. Липкой, как сироп. Страшной, как огонь. Растекаются медленно, проникают в каждую щелочку, пока не достигают его самого. Он тонет в этих эмоциях вместе с ней. Его руки по локоть в любви. Душа изодрана в хлам. Он никогда никого не любил так страшно. Так пугающе зависимо. Никогда, пока в его жизнь не ворвалась она. Драко прищурил взгляд и облокотился о ближайший столик. Расстояние между ними было не больше метров двух, а ощущалось, как бесконечная пропасть. Не было в его жизни ничего более личного, чем это молчание. Каждый ее молчаливый вдох-и-выдох раздевал Драко. Снимал кожу. Оголял, блять, нервную систему. Он ее ненавидел. Он так страшно на нее злился. Так злился, пока снова не увидел, как она на него смотрит. Так, как никто никогда не смотрел. — Привет. Звук его голоса разорвал пространство. И все вдруг стало слишком реальным. Ад был куда глубже, чем кажется. Ещё падать и падать. Падать. И падать. — Привет? — выдохнула Гермиона так, будто вытолкнула слово из груди вместе с воздухом. Голос дрогнул. Простой звук, который должен был прозвучать уверенно, сорвался на вопрос, выдав шок, неверие и панику. Он стоял перед ней — настоящий. Чёрт возьми, это был Драко Малфой. Не призрак из ночных кошмаров, не тень на краю памяти — живой, реальный, стоящий прямо напротив неё. Одетый во всё чёрное, будто вырезан из теней. Прошло два чёртовых года, а он будто шагнул из её памяти — только взрослее, резче. Все такой же. Вот только совсем другой. — Что-то в тебе изменилось, — фирменно усмехнулся он, легко пожав плечами. — Не могу понять, что. Гермиона шумно вдохнула — так, будто не дышала несколько часов. Незаметно сглотнула, судорожно ища слова. И изо всех сил боролась с безумным желанием сделать шаг назад. Прижаться к стене. Раствориться в текстурах. Она знала — стоит ему сделать шаг, и все годы работы над собой, клятв и обещаний рухнут, как карточный домик. Что угодно, господи. Что угодно, только не подходи близко. Не подходи близко, потому что мне совершенно точно не хватит сил тебя оттолкнуть. — А вот ты все тот же, — ответила Гермиона чужим голосом. Драко улыбнулся уголком губ и на пару секунд опустил взгляд в пол — словно хотел спрятать слишком широкую улыбку. — Почему так нервничаешь? — Я не нервничаю, — крайне неубедительно соврала Гермиона, не в силах отвести взгляд от его лица. Драко легко кивнул. В этом движении было всё: он знал, что Грейнджер врёт. Она была худшей лгуньей из всех возможных. Но он всё равно пропустил её реплику мимо и беззаботно сменил тему: — Всё ещё подаёте свои настойки? — он отодвинул стул и сел за стол, не разрывая зрительного контакта. — Хочу тот же сет, который мы с тобой пили в тот раз. Если бы они были чуть ближе друг к другу, Малфой услышал бы, как внутри неё что-то пошло по швам. Тихо. Медленно. Расползалось с каждым движением его губ. Мы с тобой. В тот раз. Ты же обещал. Ты же обещал, Малфой. Никаких «мы», помнишь? Так какого теперь черта? — Мы, вообще-то, уже закрыты, — сказала Гермиона. Сказала даже не зная зачем — просто чтобы нарушить тишину и остановить этот круговорот невидимой, но до боли ощутимой оголенности в их молчании. — Знаю, — усмехнулся Драко. — Но ты ведь сделаешь для меня исключение. Грейнджер покачала головой, изображая возмущение. Впрочем, этот спектакль был ни к чему — они оба знали, что она сделает для него исключение. Любое. Из всех правил. Никогда ещё Гермиона так быстро не сокращала расстояние от зала до кухни. С практической точки зрения в этом не было необходимости — весь открытый алкоголь хранился в баре. На кухне стояли только закатанные бутылки, терпеливо ждущие своего часа. Но…плевать. Сейчас ей было плевать на всё. Плевать, что и где открывать. Плевать, что распечатывать новые настойки бессмысленно, когда в баре остались недопитые бутылки. Плевать, что она нарушает собственный порядок. Не выиграй она эти жалкие пять минут, чтобы перевести дух — и рисковала бы свалиться в обморок от потока чувств, с которыми столько лет боролась… и всё равно сдалась. Как и тогда, несколько лет назад, Грейнджер не осмелилась задать ему тот самый вопрос сразу. Зачем ты здесь? Она молча вынесла набор из пяти настоек — тот же, что они пили в вечер, когда он впервые приехал сюда из Мэнора. Поставила на стол. И тут же отступила, восстанавливая прежнее расстояние между ними. Но даже несмотря на эти несчастные несколько метров от его взгляда было никуда не деться. Драко смотрел. Смотрел открыто. Не прятался. Не делал вид, будто она ему безразлична. Не делал вид, что оказывает ей честь своим присутствием. Все тот же Драко. Вот только совершенно другой. — Спасибо, — кивнул Малфой и одним глотком осушил одну из настоек. — Не спросишь, что я тут делаю, Грейнджер? Где твое привычное любопытство? — Предпочту думать, что у тебя были дела где-то неподалёку, — нахмурившись, ответила Гермиона. Драко легко улыбнулся и покачал головой. — Сядь. Это была не просьба. Приказ. И она послушалась. Как всегда — послушалась. Другая, совершенно другая Гермиона. Вот только та же. Девчонка покорно опустилась на стул напротив него. Завороженная его голосом и взглядом. Как кукла на голосовом управлении. — Твоя любимая, — Драко лёгким движением руки подвинул к ней рюмку с ягодной настойкой. — Если и это не изменилось. — Я не пью на работе. — Твой рабочий день давно закончился. — Что ты делаешь, — резко сказала Гермиона. Она хотела, чтобы это прозвучало как вопрос, но получилось как обвинение. Драко смотрел на неё так пристально, будто заранее искал в её зрачках ответ на вопрос, который собирался задать через секунду. — Хочу знать, правда ли, что ты собираешься выйти замуж. Его вопрос выбил землю у нее из под ног. И, хоть Гермиона сидела на стуле, она чувствовала, как падает. Падает падает падает. Ещё глубже в ад. Сердце забилось ещё сильнее. Изнутри будто кто-то лупил по ребрам огромными кулаками. Плечи дернулись, каждый вдох казался пыткой. Руки непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Гермиона нервно сглотнула и отвела взгляд, лихорадочно ища глазами какую-нибудь достаточно черную дыру, чтобы в нее провалиться и навсегда пропасть. — Можем молчать всю ночь, я никуда не тороплюсь. Но тебя ведь, наверняка, ждут дома, — подначивал Малфой язвительно, с лёгкой усмешкой. — Ты приехал в такую даль, чтобы спросить меня о том, выхожу ли я замуж? — Не только, — ответил Драко и выпил еще одну настойку. Его пальцы сжали рюмку куда сильнее, чем нужно. — Ну, так что, Грейнджер? — Да. — Да, — тихо повторил Драко скорее сам для себя. А потом пытался уместить это короткое слово у себя в голове. Да. Да, Малфой. Она скоро выходит замуж. Слабость. Каким же слабым его делала эта девчонка. До сих пор. Уязвимым и голым. Раздетым до каждого нерва. Она заставляла его нарушать свои же правила даже тогда, когда он все силы направлял на сопротивление. Заставляла говорить вслух слова, которые царапали глотку стеклянной крошкой. Он так привык быть сильным, непобедимым, контролирующим. А она сделала его беззащитным. Вот так просто. Взяла и сделала его… живым. Рядом с этой девчонкой с длинными волосами его маски таяли, а броня шла трещинами до тех пор, пока в конце концов не рассыпалась в пух и прах. Вопреки всему он хотел быть рядом с ней настоящим. Настоящим Драко. Какой же ты, когда настоящий, Драко? Он так отчаянно хотел этого. Так сильно пытался. Ломал себя под неё, потому что, блять, сильнее всего на свете хотел быть с ней. Но из него торчало так много осколков, а она подошла так близко, что он задел самую её суть. И девчонка сломалась раньше. Ответы о конце часто находятся вначале. В самом начале она убила в себе хорошую девочку Гермиону Грейнджер. И тогда из нее потекла тьма, хаос и разрушение, неподвластные никакому контролю. Их бешено тянуло друг к другу. Всегда. Как мотылька к свету. Как убийцу к крови. Она шла на запах восторженного психоза, как завороженная. Подсела на него так плотно, что он заменил дозу. И как же было удобно считать, что это односторонний хаос. Но вся правда состоит в том, что в конце концов он укротил ее диких зверей. Позволил им жрать эту тьму ложками — в нем ее было столько, хоть отбавляй. А она же…она так сильно понравилась его демонам. Это был союз, заключенный не на небесах. Это был союз, за который обоим пришлось отдать душу. И жестоко погубить чужие. Он раскроил, выпотрошил, перешил ее под себя — все так, чтобы она больше не смогла любить никого другого. Её новая идентичность была соткана из крови, ошибок и острой боли — самое настоящее чудовище Франкенштейна. Ревнивая, деструктивная, недоверчивая и зависимая — всё так, как он хотел. Сам того не осознавая, Драко перешил её под себя от и до. Правильная. Теперь — правильная. Теперь навсегда сшитая по его лекалам. Теперь навсегда подходящая лишь ему. Пора было признать, что нормальная любовь этим двоим вовсе не подходила. Малфой разрушал ее и делал это именно так, как она любила. Девчонка питалась его тьмой, как сладким сиропом. Пока он допивал из нее весь свет. Теперь ей никогда не хотелось противоядия. Потому что не тот эффект. Не ломает. Недостаточно больно, недостаточно тянет. Теперь всегда хотелось до ломоты костей. До сорванной от крика глотки и разодранной в хлам психики. Ее менталкой можно было играть в пинг-понг — и теперь это было именно то, что нужно. Теперь не нужно было небес. Только преисподняя. Всю дорогу Драко думал, что они с Грейнджер слишком разные. Она вся была не такая, как ему нужно. Волосы длинные, и смотрела на него не так. Не тем взглядом. Ее имя было куда длиннее того, к которому он привык. И все внутри так неестественно ломалось, давало сбой и просилось творить глупости, когда она появлялась рядом. Нет, она совершенно точно не была создана для него. Издеваетесь? Он сопротивлялся. Так долго сопротивлялся. Боролся с собой, с чувствами, с болью. С тем, что она делала с ним. Так долго не мог пройти этот последний урок от жизни. Так долго не мог придумать конец этой страшной сказке. Так долго не мог признать, что любовь делает тебя слабым лишь до того момента, пока ты продолжаешь с ней сражаться. И что для того, чтобы в конце концов стать по-настоящему сильным — нужно уметь проиграть чувствам. Нужно уметь проиграть, сдаться. Снять броню и навсегда оставить ее позади. И лишь тогда отпадает смысл дальше вести войну. Лишь тогда отпадает нужда носить защиту, щиты, маски, охранять свои уязвимости любыми способами — даже теми, после которых неизбежно прольется кровь. Лишь тогда, когда признаешь: Сдаюсь. Я люблю тебя. И это сильнее любых препятствий, что когда-то стояли между нами в прошлом. Лишь тогда становишься по-настоящему сильным. Ведь тот, на чьей стороне любовь, становится непобедим. Молчание было долгим. Долгим, голым и личным. Грейнджер думала слишком, слишком громко — а оттого желание Драко убедиться, что она всё ещё скроена под него, нарастало с каждой секундой. С каждой секундой ему всё сильнее хотелось сократить расстояние до такого же неприличного и голого, как и их чёртово молчание. И тогда спросить у неё ещё раз: Правда ли то, что она, блять, собралась выйти за другого. — Ответь мне честно на один вопрос, — сказал Драко после затянувшейся паузы. Гермиона молча кивнула, с ненормальным волнением внутри ожидая, что именно он может у нее спросить. — Почему ты сейчас не дома? Грейнджер удивленно вскинула брови и едва улыбнулась, по-прежнему не в силах отвести от него взгляд. — Серьезно, Малфой? — Да. Абсолютно. — У меня много работы, — механически выпалила она. — У тебя было столько лет, чтобы научиться врать, но ты по-прежнему дилетантка в искусстве лжи, — Драко почти промурлыкал каждое слово. Тон его голоса странно контрастировал с напряжением, которое обвивало их слипшимися стенами. Он все такой же. Такой же, только другой. И все также видит ее насквозь. — Мне нет никакого смысла тебе врать. — Тогда зачем ты это делаешь? — Драко пожал плечами. Больше на его лице не наблюдалось даже тени улыбки. Он нахмурился, неотрывно смотря в глаза Гермионы, которая очень сильно хотела, но не могла этому противостоять. — Мы всерьез будем обсуждать это? — съязвила она и приняла защитную позу, вжавшись в себя посильнее. Драко едва улыбнулся милому сарказму и обхватил пустую рюмку, прокручивая ту между пальцами. — Хочешь обсудить что-то другое? Гермиона выдержала напряженную паузу. Такую показательную, будто нарочно преследовала цель расшатать границы и пройтись по краю его нервной системы. — Как твои дела? — Уверена, что хочешь спросить именно это? — Как ты сюда добрался? — вырвалось у нее прежде, чем она успела сообразить, что именно говорит. — Порт-ключ. — Зачем? — Зачем что, Грейнджер? — Драко допил последнюю настойку, от которой отказалась Гермиона. Ее любимую. И снова посмотрел на нее каким-то совершенно особенным взглядом. — Зачем ты сделал порт-ключ до сюда? — Все пытаешься избегать прямого вопроса о том, для чего я здесь? — Я не хочу играть в твои игры, Малфой, — Гермиона покачала головой и пожала плечами, демонстрируя усталость. — Прошло слишком много времени. Многое изменилось. — Я здесь, потому что хотел услышать это от тебя лично. Что ты собралась выскочить замуж за маггла. — Ну, что же. Ты услышал всё, что хотел? — Нет. Ещё не всё, Грейнджер, — Драко медленно встал и подошел к Гермионе. Он навис над ней, и сразу стало невозможно дышать спокойно. Сердце стучало в висках, руки бессознательно сжались в кулаки, а колени нервно заерзали, пытаясь найти стабильность. — Встань. Пожалуйста. — Он протянул ладонь, и Гермиона тут же обхватила ее, поднимаясь напротив Драко. Напряжение между ними стало плотнее, дыхание совпало, и в этом молчании чувствовалась целая вселенная эмоций. Когда они оказались лицом к лицу, вечер вдруг приобрел совершенно иной оттенок. Если до этой секунды Драко хоть как-то держался, то теперь их обоих выбило из привычного ритма: кислород будто испарился. Сердце выло, скулило и истекало кровью. Просилось разбиться о ребра и выскочить из груди, приземлившись прямо в ее руки. Хотелось поставить весь гребанный мир на паузу. Между ними по-прежнему так мало места, но такая большая пропасть. Так мало понимания, но так много чувств. Ещё секунду назад что-то имело значение, а теперь — ничего. Только губы. Ее губы, на которые Драко смотрел куда дольше положенного. Она заметила. Конечно, заметила. Нервно облизала их, сжав в тонкую полоску, словно удерживая себя от того, чтобы приоткрыть. Звериным усилием Драко оторвал взгляд от них и посмотрел в глаза. И только тогда Гермиона выдохнула. Выдохнула сквозь чуть приоткрытый рот. Блять, Грейнджер. Ничего не изменилось. Ничего, блять, не изменилось. Какого черта? Наверное, это было неправильно, но Драко даже не попытался себя сдержать. Протянул руку и мягко провёл подушечкой большого пальца по её нижней губе. Она едва заметно дернулась, но не отстранилась ни на миллиметр. Он сделал шаг ближе, и между ними совсем не осталось воздуха. Малфой готов был поклясться — дыхание ей перехватило так же, как раньше. Внутри у Гермионы всё взорвалось — будто кто-то бросил тяжёлый камень в почти иссохший океан её души, поднимая волну. Никогда никого не люби больше. Никогда, черт возьми. Никогда и никого. Ясно? Он обхватил её щёку, очерчивая скулу, и зарыл пальцы в мягких кудрявых волосах, обнажая шею. Её рука всё ещё была в его. Драко держал её крепко, но мягко. Ему хотелось касаться её как угодно, любой ценой. Прошло столько времени, а самым естественным и честным способом общения между ними до сих пор оставалось именно это — прикосновение. Гермиона чувствовала, как злость поднимается вместе с желанием. Он не имел никакого права делать это с ней снова. Ломать своими касаниями. Управлять, как безвольной куклой. Но тело предательски отзывалось на каждое его движение, будто в ней не осталось ни капли воли. Она и хотела, и не хотела. И любила, и ненавидела. Хотела ударить его и прижаться ближе. Хотела все и сразу, но не решалась даже сдвинуться с места. И больше не могла позволить себе так просто сорваться в бездну лишь потому, что он снова решил в нее прыгнуть, потому что захотел эмоций. Все также, как раньше. Вот только совсем иначе. — Ты счастлива, Грейнджер? Любишь его? — низким, вибрирующим голосом прошептал Драко. Она выдохнула и отвела взгляд, едва не задыхаясь от надвигающихся чувств. В груди что-то болезненно сжалось, словно внутренности туго опоясала невидимая проволока. Ответ застрял между глоткой и сердцем — слишком честный, чтобы произнести вслух. Гермиона не могла спокойно смотреть на него — слишком много воспоминаний. Его запаха. Его странно контрастного привычной холодности тепла. В каждом его слове было «тогда», и это «тогда» тащило её в прошлое, не спросив согласия. Она злилась на Драко за то, что он снова вернул её на тот круг ада, где она не знала, как жить без него. И злилась на себя — за то, что снова позволила. За то, что добровольно протянула руку и пошла за ним. За то, что её тело предательски отзывалось на каждое его движение. Как и прежде. Вот так просто. Взяла и пошла за ним. Еще глубже в ад. Она чуть приоткрыла рот, чтобы сказать хоть что-то, как вдруг вздрогнула прямо в его руках. Магия момента разлетелась вдребезги громким, отвратительным рингтоном мобильного телефона. Одному дьяволу было известно, какая нечеловеческая сила удержала Малфоя от того, чтобы испепелить его, блять, дотла. Гермиона сделала шаг назад, разрывая касание. Но даже когда она ответила на звонок — все равно продолжала смотреть на Драко, как завороженная. — Привет. Да, всё в порядке, я уже заканчиваю. Нет, не нужно меня встречать, я вызову такси. Скоро буду. Можешь не дожидаться, если устал. Спокойной ночи, целую. Её голос даже не дрожал. Она слышала его будто со стороны — спокойный, «правильный», тот самый, который умеет убедить любого, что всё под контролем. Внутри же всё пылало. Этот звонок — кусок реальной жизни, от которой она на время убежала в чужие глаза — вернул её обратно с грохотом. Слишком резко и болезненно. Контраст между теплыми пальцами Малфоя на щеке и холодным титаном телефона оказался невыносимым. Драко ощутил, будто по венам не просто пустили нефть — её ещё и подожгли. Жгучая ревность поднималась из самых тёмных недр ада, смешиваясь с желанием посмотреть ей прямо в глаза и спросить, какого черта она, блять, делает. Хотелось потрясти её за плечи, закричать. Что угодно, чтобы привести девчонку в чувство. Но когда трубка снова отключилась и её большие глаза распахнулись навстречу его взгляду, всё, что он смог — это стоять и смотреть. Просто стоять и смотреть, не в силах повысить на нее голос. — Не уезжай, — тихо, почти молитвенно произнес Драко. Он не приказал. Не потребовал. Он попросил. Эти два слова вонзились ей в грудь, пробивая насквозь, срывая последнюю фикцию контроля. В них не было ни капли прежнего Малфоя — только парень, которого она всегда любила на самом деле. Только парень, что все эти годы скрывался глубоко в его холодной, израненной душе, раня людей вокруг торчащими наружу осколками. Сердце дрогнуло, будто готово было сдаться. Тело тянулось к нему, а разум рвалось в противоположную сторону. Что-то внутри истошно вопило. Так истошно и беспощадно вопило одним лишь словом: Нет. Нет. Нет. Гермиона задыхалась, будто воздух выдавили из груди, а мир рассыпался на куски под тяжестью их эмоций. Всё внутри неё рвалось в разные стороны: хотелось остаться и убежать, прижаться к нему и вырваться прочь — и всё это одновременно. В нём было слишком много прошлого, чтобы продолжать любить, и слишком много настоящего, чтобы суметь забыть так просто. Сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот разорвётся, а разум срывался в бесконечную пустоту — голоса, воспоминания, запахи, прикосновения, обещания — всё смешалось в адскую кашу, и Гермиона больше не понимала, где кончается она и начинается он. Из-за недостатка воздуха в лёгких у неё, по всей видимости, развились галлюцинации. Иначе как объяснить всё происходящее? — Не могу. Это моя жизнь. И в ней есть обязательства. — И она тебя устраивает? — Драко усмехнулся, холодно и недружелюбно, шагнув ближе. Его лицо почти касалось её, тепло тела накатывало волной. Он обхватил её подбородок, заставляя поднять глаза. Руки были твёрдыми, но удивительно тёплыми. Костяшки пальцев щекотали непослушные кудри, напоминая о болезненном прошлом. — Тебя всерьёз устраивает такая жизнь? — Более чем, — сухо ответила Гермиона, отворачивая голову, чтобы не смотреть ему в глаза. Слова вырвались почти автоматически, как заученная фраза. «Более чем» звучало ровно, но внутри всё было как треснувшее стекло — хрупкое, готовое рассыпаться от одного неверного движения. — Ты только что назвала отношения обязательствами. — Я скоро выхожу замуж. И да — у меня есть перед ним обязательства. У всех нормальных людей они есть. Мне нужно…домой. — Поужинай со мной. Один раз, — Малфой прищурился, неотрывно смотря на Гермиону. В его голосе отчетливо слышалось не поддающееся контролю волнение. — Это плохая идея, Малфой. Я не… — Одна встреча, — резко перебил он. — И все. Гермиона тяжело вздохнула, сложила руки на груди и сжала себя в комок. Она смотрела на него и молчала, не в силах прямо сказать чертово «нет». Нет, Драко. — Зачем тебе это? — Потому что я не могу выбросить тебя из головы. Гермиона нервно усмехнулась, смотря на Драко с явной претензией во взгляде. — У тебя было столько времени, чтобы поговорить, но ты объявляешься только тогда, когда узнаешь, что я выхожу замуж? Что за извращенная форма собственничества, Малфой? И кто тебе рассказал? — Я знаю, что ты на меня злишься. Я на тебя тоже злюсь, — кивнул Драко. — Считай меня трусом, как хочешь. Да, я тянул с этой встречей до последнего и очень хотел до последнего остаться гордым. Но, как видишь, у меня без шансов. — Ты понимаешь, какой это абсурд? Мы больше не знаем друг друга, — Гермиона вскинула руки и проглотила подступившее к горлу желание разрыдаться. — Мы из разных миров, Малфой… Я больше не пользуюсь магией, у меня нет карьерных амбиций, я больше не из твоего мира. — Да плевать мне на твои карьерные амбиции, — сорвался Драко, повышая на нее голос. — Никакого моего мира не существует. Ты придумала его для себя как утешение, как удобную причину почему я тебе не подхожу. Не потому, что это действительно было так, а потому что так тебе самой было проще справляться со всем этим, Грейнджер. — Как ты удобно исказил действительность в свою пользу, — с язвительной усмешкой ответила она. — Ты мне не подходил, потому что только и делал, что играл, как с игрушкой. Не мог определиться, кто из нас с Паркинсон тебе был нужнее. И я должна была закрывать на это глаза и дальше, чтобы у нас с тобой все получилось? — Все, — выдохнул Драко, прикрыв глаза. — Мы снова ругаемся. Я этого не хочу. Я очень хочу тебя услышать и понять, я хочу с тобой поговорить, хочу обсудить все, что нам обоим не хватило сил обсудить тогда. Поэтому я прошу тебя — встреться со мной ещё раз. Если бы я мог, я бы и сейчас никуда тебя не отпустил, Грейнджер. — Почему не год назад? Почему не полгода? Почему сейчас? — сорвалась она. Острая внутренняя боль настолько смешалась с неумолимым желанием услышать правду, что Грейнджер наконец произнесла это вслух. — У тебя было так много времени. — Я ждал, что отпустит, — честно ответил Драко. — И я должна срываться к тебе навстречу просто потому, что тебя не отпустило? — Ты мне ничего не должна, Гермиона. И можешь послать меня нахер прямо сейчас, если тебя отпустило. — Мне нужно домой. — Хорошо, Грейнджер, — ответил Драко. В его голосе не было ни тени сомнения. Он кивнул спокойно, почти холодно, и именно эта спокойная уверенность давила на нее сильнее любого крика. Его глаза прожигали ее насквозь, а сердце по-прежнему стучало так, будто преследовало цель вылететь из груди. — Я тебя провожу. — Не… — Да. Это не просьба. Называй адрес.

***

Что делать, когда безопасное становится скучным, а разрушительное родным? Хлопок двери такси ударил по её сердцу, словно кнут, оставив после себя глухое эхо. На Драко не было ни выражения лица, ни маски. Только пустота. Мёртвое, пугающее ничего. Холодная, пробирающая до костей сосредоточенность его взгляда на ее доме заставила Гермиону сжаться, будто внутри все сковало ледяным обручем. Он смотрел так, словно хотел поджечь здание одним взглядом. Дом, где теперь жила Грейнджер. Где теперь Грейнджер жила с другим. Она почти отучила себя искать скрытые смыслы в чужих взглядах. Почти. Но стоило ему снова появиться на пороге — и все вернулось, будто никуда и не уходило. Малфой снова втянул её в то прошлое, где каждое его молчание требовало расшифровки, а любой взгляд превращался в ребус. Он всегда был загадкой без разгадки, и Гермиона снова поймала себя на том, что пытается читать его, как книгу. Книгу, у которой вырваны ключевые страницы. Старые привычки не исчезают — они просто ждут своего часа. Привычки. Воспоминания. Любовь. Мы с вами давно убедились, что эти ублюдки всегда работают сообща. И что если хочешь чувствовать — придется дорого заплатить. Рядом с ним ей часто хотелось плакать. Не просто плакать — завыть так, чтобы сорвать голос, чтобы он, наконец, услышал хоть что-то из того, что она носила в себе эти годы. Это работало как условный рефлекс — когда дети маленькие, они плачут, чтобы привлечь внимание, потому что другой способ общения им недоступен. Так было и тут. Драко был настолько близко и далеко одновременно, что собственноручно забрал у нее возможность говорить с ним честно. Никакой открытости, никакой прямолинейности — всегда загадки. Единственный способ общения, который давался этим двоим с завидной легкостью — это ссоры. Ссоры, слезы. Секс, касания. Испорченный макияж, разодранные в хлам нервы, один день рая — а затем падение по спирали вниз. Глубже и глубже. Ещё глубже в ад. Старые воспоминания, казалось, просочились сквозь кожу, заполняя голову густой, липкой тьмой. Грейнджер на мгновение забыла, что с тех пор прошло два года. Два года, в которые он выбрал молчать, а она училась жить без него. Училась не вспоминать, не ждать, не надеяться. Сейчас нельзя было плакать — не потому, что она не имела на это права, а потому что одна-единственная слеза могла сорвать всю хрупкую оборону, за которой она пряталась эти годы. Нельзя было показывать слабость. Нельзя было позволить себе дрогнуть, чтобы Малфой не вздумал увидеть в этом хоть каплю прежней девчонки, не вздумал приблизиться, не вздумал пожалеть. Нельзя было заплакать, чтобы не сорваться на крик, не выплеснуть на него всё, что копилось внутри, не сказать то, что потом уже невозможно будет забрать обратно. И нельзя было возвращаться домой с опухшими глазами, чтобы объяснять другому, почему из всех эмоций на свете ей досталась именно эта. Она знала — если позволит себе хоть секунду слабости — больше не остановится. Поэтому впилась ногтями в ладонь так сильно, что почувствовала, как кожа поддается и как горячая боль поднимается вверх по руке. Концентрируя ее, собирая обратно в реальность. Эта боль была единственным, что сейчас принадлежало ей. А хуже всего было понимать, что ничего не изменилось. Он всё ещё оставался особенным. Даже сейчас, когда между ними два года молчания и целая новая жизнь. Даже сейчас, когда она стоит за углом дома, где живет с человеком, которого должна любить. Даже сейчас, когда жизнь вроде бы идёт дальше. Этот парень из прошлого по-прежнему значил для неё больше всего её настоящего. — Я… прости, мне просто… — Гермиона запнулась, проглатывая комок эмоций, — я просто хочу избежать вопросов. Шум шин уехавшего такси затих, оставив за собой вязкую, почти осязаемую тишину, которая цеплялась за виски, сжимала внутренности и растягивала секунды в пытку. — Представь, что вопросы всё-таки будут, — кивнул Драко, делая шаг ближе. — И как бы ты объяснила ему, кто я такой? — Мой однокурсник, — выдохнула она. — Школьный друг. — Друг? — он усмехнулся. Смех был тихим, почти ласковым, но в нём отчетливо слышалось предупреждение. — Ты хоть иногда говоришь людям правду? — Узнаю твой привычный сарказм. — Как мило, что ты это помнишь. — Я всё помню, — Гермиона пожала плечами, пряча руки в рукава кофты, будто прятала от мира саму себя. — Встреться со мной ещё раз, — голос Драко стал ниже и тверже, снова приобретая повелительную интонацию. — Нехорошо забывать школьных друзей и однокурсников. Я ведь так и не рассказал тебе, как у меня дела, хотя был твоим самым близким другом. Гермиона устало улыбнулась в ответ на его сарказм. — Знаешь, я правда была очень рада тебя увидеть. — Я тебя тоже, Гермиона. Я тебя тоже. Я. Тебя. Тоже. Они расстались, чтобы окончательно не погубить друг друга, а в итоге медленно разлагались на расстоянии. Между ними не было никакой связи, кроме памяти и ментальной нити. Но прямо сейчас она смотрела на него и не могла отделаться от ощущения, что гниют они в общей могиле. И умерли в один день. В тот самый, когда решили, что могут отпустить друг друга и жить дальше. Драко потребовалось много времени, чтобы осознать, что для него важнее — остаться правым или счастливым. Иногда ты открываешь кому-то сердце, а он тебе глаза. Так и случилось с Грейнджер. Девчонка отвоевала право на его сердце варварским, кровавым способом. Пришла в его жизнь и просто напросто вырвала его из груди. Поступила невежливо, невоспитанно, грязно — раздела его до голой нервной системы не спросив разрешения. Содрала последние маски, чтобы остался лишь он. Настоящий. Всю дорогу Блейз, а потом и Нотт твердили Драко: ошибаться — это нормально. Твердили, что жизнь — не чистовик, и в конце никто не заставит сдавать экзамен, чтобы попасть в рай. Люди — пусть и куклы, но тоже имеют чувства. А когда есть чувства, ошибки просто напросто неизбежны. Тео всегда говорил: «вот в моей жизни ошибаться можно. Я все прощу, дам шанс, постараюсь понять». И Драко презрительно усмехался, думая, как это по-идиотски — вечно косячить и ждать прощения. Ведь можно было просто этого не делать. Не переходить границы. Не делать чертовых ошибок. Он презирал за это и себя, и других. Он не понимал этого, пока не оказался в ситуации, где его лучший друг держал руку его девочки в своей. Пока не увидел, как она смотрит ему в глаза так, будто продаст ради него весь мир. Пока не понял, что она больше не его девочка, и он больше не создан только лишь для нее. Не понимал, как простить такое предательство, пока сам не оказался в его эпицентре. Пока не ощутил на собственной шкуре, что иногда любовь бывает сильнее любых правил и даже самых стойких моральных принципов. Пока не ощутил, что иногда ты любишь настолько сильно, что просто не можешь отпустить человека, даже если он сделал тебе так больно. Он не понимал всего этого, пока внутрь не проникло неведомое, неконтролируемое притяжение к другой девчонке. Не понимал, пока не прошла чертова вечность и он не осознал, что ценой идеала неизбежно остается гребанное одиночество. И что если не давать ни себе, ни людям второго шанса — жизнь сожрет тебя целиком. Сожрет, обглодает кости и бросит на самое дно ада, гнить во тьме. Каждый из нас ведет маленькую войну — пытается соответствовать своим идеалам. Сколько из нас таких пало замертво? Ведь иногда знаешь с самого начала: это не навсегда. Но все равно позволяешь себе еще немного, еще каплю счастья. Любишь, как будто в последний раз. И разве ж это ошибка, если это делает тебя таким живым? Если никому не причиняешь боли — значит, ты уже труп. Пока жив — неизбежно сталкиваешься с последствиями своих слов и поступков. Неизбежно встречаешь несовпадения. Неизбежно влюбляешься в такое, что снесет все несущие стены и уничтожит внутренний порядок. И тут только тебе решать — остаться гордым или принять ее целиком. Всю ее, от и до. Все ее слабости, всю ее боль. Все ее ошибки и недостатки. Люди — живые куклы. Живые, чувственные, хоть механически и очень простые внутри. Долгое время Драко бежал от самого себя, пока в конце концов не признал, что готов был попытаться простить ей все, что угодно. Все, что угодно, только бы снова увидеть ее рядом. Дать ей второй, третий, десятый шанс. Ведь Грейнджер была его самой любимой куклой. А когда любишь настолько сильно — всякие «никогда» не имеют смысла. До чего же она живая. До чего красивая. С длинными, кудрявыми волосами. С непривычным, но любимым именем. Полное его несоответствие, любимое лакомство демонов изнутри. Сшитая под него. Подходящая. Правильная девчонка. Его девчонка. Играем, Грейнджер. Я прощу тебе все. Все. Только будь со мной.