Heartache

***

Наши дни.

Последние две недели выдались очень, очень паршивыми даже несмотря на то, что в город наконец-то вернулся Блейз. Вдохновенный, счастливый и летающий на крыльях любви Забини пропитывал воздух запахом мыльных пузырей и верой в любовь. Малфою никогда в жизни не хватило бы красноречия открыто выразить весь спектр своих эмоций на этот счёт, но внутри себя он радовался за друга так, как никогда не мог бы представить, что будет радоваться в подобной ситуации. Учитывая, что причиной его сноса башки от любви была Пенси Паркинсон. Пенси. Девочка с короткими волосами и зелеными глазами. Девочка, что примеряла фамилию Драко столько, сколько он себя помнил — теперь носила фамилию его лучшего друга. Пенси стала женой Забини. И — как ни странно — выглядела так, будто с самого начала была создана именно для него. Жизнь поставила их с Драко в очень уязвимое положение. Блейз был для него поддержкой, опорой и единственным звеном, которому Малфой доверял безусловно. Он годами ставил его личное счастье превыше своего. Был плечом и подавал патроны. А потом случилось то, что случилось, и оба мира рухнули за секунду. Когда у нас есть кто-то до такой степени близкий, мы никогда даже и подумать не можем, что столкнемся с подобным выбором. Что когда-то нам придется выбирать — простить и остаться рядом или выбрать себя и остаться гордым. Что когда-то придется взвешивать, что из двух зол в конце концов дороже твоему сердцу. Малфой испытывал много слоев разных эмоций — от любви до ненависти и обратно, если кратко. А если подробнее — то ему пришлось перекраивать себя от и до, чтобы изменить отношение к сложившейся ситуации. Никогда раньше он не делал ничего подобного ни для кого. И теперь уверен наверняка, что ни за что не сможет повторить это снова. Блейз был особым случаем. И между тем, чтобы потерять друга или остаться гордым Драко выбрал потерять себя. Внешне холодный и отстраненный он переживал такой спектр эмоций, который не понять, наверно, никому. Никому, кроме тех, кто в своей жизни сталкивался с чем-то похожим. Ему пришлось сделать сотню шагов назад и рвать из себя прошлое вместе с кусками плоти. Отвлекаться учебой, чтением, чем угодно. Сосредотачиваться на контроле. Что угодно, только бы не задумываться обо всем этом глубже, чем он способен выдержать. Что угодно, чтобы не сорваться и снова не найти себя в объятиях прошлого, только бы отпустило. Было странно задумываться обо всем этом. Хотя бы потому, что тот, прежний Драко, никогда бы не поверил, что его жизнь станет именно такой. Что его девочка больше никогда не будет его девочкой. Что однажды ему придётся выдержать вынужденную дистанцию между собой и Блейзом — просто чтобы позволить тому обрести счастье. Заслуженное, честное, взаимное счастье, которое досталось ему ценой половины самого Драко. И тот, прежний Драко, ни за что не поверил бы, что внезапно свалившийся на голову Нотт сделает невозможное. Что ворвется в его жизнь нахально, громко, нарушая все мыслимые и немыслимые границы. Что заполнит собой ту особенную часть внутри него, которой всю жизнь не хватало именно такого, как Тео. Одним лишь присутствием Нотт помог ему пережить всё с наименьшими потерями. Показал, что можно быть любым — уставшим, раздражённым, злым, ранимым, несовершенным. И что всё это не мешает тебе быть любимым. Потому что самое важное — просто напросто быть собой. Мы часто жалуемся на несправедливость жизни, а в итоге выходит, что она просто учит нас иначе. Жизнь — та ещё сука. И это факт. Но иногда, прежде чем что-то дать, она сначала что-то должна отнять. И, быть может, это не так уж и плохо. Ведь там, где нет сложности — нет смысла. Там, где не приходится преодолевать себя — нет и роста. Это были чертовски продуктивные несколько лет. Тяжелые и болезненные, но по-своему все равно прекрасные. Потому что именно они научили Драко главному: любовь имеет бесчисленное количество форм. И иногда это не конец, а просто начало чего-то нового. Порой очень маленький, казалось бы, человек отбрасывает на твою жизнь слишком большую тень. Так случилось и с Грейнджер. Маленькая, вроде бы обычная девчонка — но прошла насквозь. Задела всё, до чего смогла дотянуться. Всё, что давно сдохло и иссохло внутри. Задела — и заставила снова хоть что-то чувствовать. Хоть что-то, кроме чувства вины и нескончаемого желания соответствовать. Чужим и своим ожиданиям, правилам, нормам. В тот год, когда он впервые ее заметил, Малфой вдохнул окружающий мир. А выдохнул — через несколько лет. И уже собой. И оказалось, сердце может разбиться, даже если давно не бьётся. Оказалось, что даже с такими, как Драко Малфой, можно допускать ошибки. И что нельзя недооценивать силу любви — и никогда не говорить «никогда». Потому что он был готов закрыть глаза на всё, на что клялся не закрывать. Что угодно, Грейнджер. Что угодно. Только, пожалуйста, дай мне шанс.

***

Давненько в их с Тео обители не было так уютно. Первое, что сделала Паркинсон, переступив порог их дома — спросила, почему здесь так пыльно. Эта до боли знакомая привычка не могла пройти мимо ушей Драко, и он, будто зачарованный, наблюдал, как она вновь накладывает уже наложенные на весь дом чары уборки. Маленькое, незначительное действие — но оно больно резануло по памяти. Память тут же, без спроса, развернула перед ним яркие вспышки прошлого: как она делала то же самое в Мэноре. В его чертовом доме. Пенси всегда казалось, что вокруг недостаточно чисто, и что её чары работают лучше любых других. И где бы она ни появлялась — неизбежно становилось еще чище, еще уютнее. И даже воздух пах по-другому. Даже спустя годы он помнил каждую деталь. Каждую её привычку, каждый полутон её парфюма. Отмотай время назад — и Драко ни за что бы не поверил, что однажды всё это станет просто воспоминанием. Что больше не будет их. Что она больше не будет создана для него. Драко стоял у стены, наблюдая, как она распаковывает привезенные из путешествия сувениры. Суетится, расставляет безделушки, примеряя, на какой полке каменная статуэтка будет смотреться лучше. И думал только об одном — какая же странная штука эта ваша любовь. Вот так живёшь, думая, что точно знаешь, кому подаришь свою фамилию. А потом этот «кто-то» носит фамилию твоего лучшего друга. И на твоих глазах, смеясь, целует его в губы — бегло, невесомо, просто между словами. И ты не чувствуешь ничего, кроме тёплой, чуть щемящей тоски по прошлому. Ничего, кроме благодарности за то, что между вами когда-то было. Ничего, кроме безграничной любви к этой девочке и искреннего желания, чтобы она навсегда осталась вот такой. Вот такой счастливой. Они провели бок о бок целую юность. А ведь иногда людям не хватает и целой жизни, чтобы отпустить подобную связь. Между ними давно не осталось ничего романтичного, но всякий раз, когда на Драко накатывало это прилипчивое, вязкое чувство одиночества — первым человеком, с кем ему хотелось поговорить, была именно она. Первым, кого тянуло искать не разумом — душой. Пенси неизбежно оставалась частью его самого. Его сердцем. Его семьёй. Он любил её раньше, любит сейчас. И будет любить всю жизнь. Просто, как оказалось, любовь имеет свойство менять форму. И, быть может, именно это — самое правильное, чем может закончиться ваша история. — Вот это было создано для спальни Тео, — Драко отшатнулся от стены и подошёл ближе к Пенси, которая держала в руке череп. Он очень надеялся, что это просто муляж. — Только не в общую зону, Пенс. — Конечно, — кивнула она, отставляя находку в сторону. — Это для Нотта. Но для тебя, кстати, тоже кое-что есть. После пары ловких движений Пенси достала из сумки небольшой флакон с желтоватой жидкостью без опознавательных знаков и покрутила им перед его лицом. — Ты же у нас ценитель ароматов. Я не смогла пройти мимо этого запаха. Драко взял бутылёк, открыл и вдохнул. Глубоко. Наслаждаясь каждой нотой парфюма. — Очень вкусно, — сказал он. — Пахнет просто нереально. Спасибо, Пенс. Как называется? — Coração, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Но тебе это ничего не даст. Его больше нигде не купишь. — Тогда вам с Блейзом придётся регулярно летать туда, где ты его нашла, — усмехнулся он, растирая капли парфюма между запястьями. Пенси обернулась на сидящих на диване Тео и Блейза — те были увлечены друг другом так, будто свадебное путешествие Забини, как и его разлука с другом, длилось целую тысячу лет. Потом перевела взгляд на Драко, одним движением головы приглашая его пойти за ней. Он замялся всего на секунду. Инстинктивно скользнул взглядом по фигуре Блейза, как бы спрашивая про себя, можно ли. Ответа на этот вопрос, впрочем, не существовало. Просто потому, что когда оказываешься в подобной ситуации, должно пройти очень много времени, прежде чем всё это перестаёт вызывать неловкость. Драко двинулся следом почти машинально. Без лишних мыслей, без попытки уловить в этом что-то «сверх». Никаких подтекстов, просто старая, теплая привычка быть рядом, когда она зовёт. Они спустились в погреб — туда, где Тео хранил свои бесчисленные запасы дорогого алкоголя. Пенси, с интересом наклонившись к полкам, разглядывала этикетки и названия, а Драко стоял рядом, наблюдая за ней с лёгкой, почти нежной улыбкой. В этот момент ему казалось, будто время снова замкнулось в кольцо. Всё — запах её духов, манера убирать прядь волос за ухо, привычка касаться предметов кончиками пальцев — всё это было до боли знакомо. И всё равно он стоял спокойно. Без боли в груди. Только тихая, благодарная грусть и взрослое осознание, что некоторые чувства не умирают — они просто меняют форму. И это, черт возьми, самое правильное, что только могло случиться между ними. Правильное. — Тео так громко разговаривает, что его слышно даже здесь, — сказала она, выпрямившись и оборачиваясь на Драко. — Повезло вашим соседям, что их нет. — Я привык, — усмехнулся Малфой. — Это Тео. Пенси облокотилась на винную полку, сложила руки на груди и посмотрела так, будто готовилась долго и тщательно ментально препарировать его душеньку. Вывернуть и обследовать каждый нерв, каждую боль и каждую правду, что хранятся под слоями плоти. — Как твои дела, Драко? — Что это ты спрашиваешь, — он подошел к Пенси и оперся плечом о ту же полку, что и она. — Чего тебе наболтал Нотт? — Что ты в депрессии. — Придурок, — усмехнулся Драко. — Ты же знаешь, что я знаю? — Смотря о чем идет речь. — Про Грейнджер. — Ты привела меня в винный погреб, чтобы поговорить о моей бывшей? — Драко усмехнулся, устремив взгляд в пол. — Это самую малость неловко, Пенс. — Клянусь, никогда бы не подумала, что все зайдет так далеко, — игнорируя его сарказм, серьезно сказала девочка. — Это жизнь. После ряда событий я больше ничему уже не удивляюсь. — Ты расстроился, когда узнал? Пенси продолжала не сводить с него взгляда. Сверлила его душу в попытке вытащить на поверхность неприятную правду. Сверлила этими своими зелеными глазами, которые снова светились рождественскими огоньками. Светились, только теперь не из-за него. Теперь из-за другого. — Не расстроился, — ответил Драко, все еще рассматривая пол. — Скорее разозлился. Он глубоко вдохнул и выдохнул, словно готовился вытащить из себя что-то ценное. Что-то, что мог доверить именно ей. Хотел доверить ей. И после короткой паузы добавил: — Мы с ней виделись. — Серьезно? — искренне удивилась Пенси, вскинув брови. — Я никому не скажу, Драко. Она понимала его без слов. Всегда. Даже тогда, когда уже была создана не для него. Как ни крути — навсегда правильная для него девочка. — Почему ты так удивляешься? — Не знаю, просто…чего в ней такого особенного? — Пенси сжала руки на груди чуть сильнее, и ее взгляд на мгновение потемнел, приобретая мрачный, едва различимый цвет. В этом вопросе скрывалось кое-что очень личное. Ведь какую бы форму не имела любовь, это все еще было любовью. Сложное, многослойное, не всегда прямолинейное чувство. А потому та самая, маленькая девочка внутри, что когда-то так сильно его любила, имела право на свои недосказанные обиды. Драко молча покачал головой и наконец посмотрел ей в глаза. — Не знаю, детка. Не знаю. Пенси нервно сглотнула, опустила руки и ненадолго отвела взгляд в стену перед собой. Сердце чуть учащенно билось, а в груди тихо кололо: эта встреча после долгой разлуки вызывала в ней одновременно благодарность и тихую боль. Уже сейчас было ясно, что некоторые раны не заживают полностью. Не заживают, как ни крути. — И чем закончилась ваша встреча? — Ничем, — невесело усмехнулся Драко. — Тем, что мы с тобой стоим в темном подвале и какого-то черта обсуждаем историю, которая закончилась еще в школе. — И ничего не было? — Нет. — Совсем? — Ты как Тео, Пенс, — Драко изогнул бровь и улыбнулся уголком губ. — Совсем. Ничего. Вообще. — Почему? — А почему должно было? — он убрал руки в карманы брюк, слегка покачивая плечами. — Ну, зачем-то ведь эта встреча была нужна. — Не для этого. Я просто сильно…скучал, наверное. Хотел ее увидеть. — Знаешь, что странно? — Пенси тихо выдохнула, переполненная этой липкой, страшной, лишней эмоцией. Неправильной эмоцией. Она посмотрела на Драко так, будто сама испугалась, что сказала лишнего. Несколько секунд просто смотрела в пол, выдерживая его взгляд, а затем тихо добавила: — Прошло столько времени, а я до сих пор не могу относиться к этой истории равнодушно. Меня по-прежнему задевает, что это имеет для тебя значение. И я начинаю злиться, когда всё это вспоминаю. Это глупо? — Нет, — Малфой нервно сглотнул, не понимая, как им теперь говорить об этом, не переходя черту. — У меня тоже такое бывает. Это нормально, наверное. Учитывая все, что случилось. Повисло молчание. Драко чувствовал, как что-то острое и холодное ползет по нему сверху вниз. Изнутри и снаружи облепляет его чувством, которое он ненавидел. Ненавидел сильнее всего на свете, блять. Чувство вины. Столько лет. Прошло столько лет, а он по-прежнему чувствовал себя перед ней виноватым. — Я очень сильно тебя обидел, — проглотив нервный ком в горле, начал Драко. — Ты имеешь право обижаться и ненавидеть меня хоть всю жизнь. Это заслуженно. — Ты изменился, а я нет, — усмехнулась Пенси. — Я хотела тебя поддержать, а получилось, что получилось. Прости меня. — Ты можешь говорить мне все, что угодно, — Драко отшатнулся от полки и подошел ближе к Пенси, заглядывая ей в глаза. — Через пять, десять, пятнадцать лет. Ты всегда будешь иметь право сказать мне все, что угодно. Поняла? Она засмотрелась на Малфоя. Сжала руки на груди, внутренне колеблясь, словно взвешивая, стоит ли вскрывать старые раны. Волнуясь причинить боль и себе, и ему. В её взгляде сквозило неуверенное желание задать вопрос, который неизбежно всколыхнёт прошлое, и одновременно — страх, что она сама не выдержит услышанного ответа. Пауза растянулась на секунды, полные неловкости, вины и странного, колющего предчувствия. Сердце в груди билось слишком быстро, дыхание сбивалось, и Пенси вдруг остро ощутила тяжесть всех тех лет, когда между ними висела недосказанность, как пыльный занавес, который никто не решался отдёрнуть. Она буквально заставила себя это сказать. Потому что если не сейчас — быть может, никогда уже и не хватит смелости. — Драко, у меня есть один вопрос. Пенси тяжело вздохнула, будто собирала силы не для того, чтобы спросить, а чтобы вынести ответ. — Ты простил меня? Слова врезались в него, как ледяной удар. Все внутри сжалось и похолодело — будто кто-то открыл дверь в тот день, о котором он предпочитал не вспоминать. Вспышка — и перед ним её лицо. Дрожащие пальцы. Звон пощечины и стыд, который Драко ощутил в ту же секунду, как ладонь обожглась о ее лицо. Стыд пробрал его до самых костей. И после тишина — такая вязкая, что хотелось выть. Тогда он впервые понял, насколько легко разрушить человека, который верил в тебя до конца. Сердце заныло, все внутри скрутилось комом, а лёгкие будто сопротивлялись вдоху. Он хотел закрыть глаза и спрятаться, но не мог — потому что она смотрела прямо на него. Не отводя взгляда. Слишком долго, слишком глубоко. И вместо слов Драко просто стоял рядом, позволяя воспоминаниям начать жрать себя изнутри, борясь с желанием к ней…прикоснуться. Наконец он вдохнул и выдохнул. Сжал кулаки, чтобы сдержать себя, и позволил грустной улыбке скользнуть по губам. — Да, — тихо, с такой теплотой, что она могла согреть всю комнату, произнёс Малфой. — Конечно, простил, детка. И очень сильно за тебя счастлив. Ты светишься, даже когда говоришь о том, что ненавидишь меня. — Я не говорила, что ненавижу тебя, Драко, — усмехнулась Пенси. Она выдохнула так, что ее плечи упали вниз. И вся будто стала меньше. Хрупкая, уставшая, такая живая девочка. Она будто ломалась под весом той самой тяжелой части их любви, которую они когда-то похоронили. Похоронили заживо и притворились, что ничего не было. Что они не ушли, нанеся друг другу смертельное количество ножевых. — Я тоже тебя простила, — Паркинсон нервно сглотнула и переступила с ноги на ногу. — За все, кроме того, что ты исчез из моей жизни практически полностью. Никогда больше так не делай. Она попыталась придать своему голосу саркастичную нотку, но было ясно, как день, что ей ни капельки не смешно. Ни капельки. — За все? — переспросил Малфой, будто не верил своим ушам. — Да, Драко. За все-все. На мгновение в груди у Драко распахнулось пространство. Тепло и лёгкость хлынули внутрь, растеклись по всему телу, вплетаясь в формулу самой крови. С него словно сняли тяжелый камень, который годами мешал дышать полной грудью. Он улыбнулся, едва заметно закусив губу, и мягко взял её руку. Пальцы переплелись в замок, и Драко прижался к ним губами. Это был почти что священный жест. Видит дьявол, Малфой ни перед кем и никогда не был так распят, как перед ней. Это был тот самый момент, когда годами накопленная тяжесть и чувство вины растворились, уступая место благодарности и облегчению, которым были не нужны слова. Этот легкий, почти девственный поцелуй значил слишком, слишком многое во всей их истории. Пенси замерла на мгновение, будто боялась нарушить хрупкость момента. Потом её губы растянулись в широкую улыбку, и она сказала с абсолютной решимостью: — Иди-ка сюда. И без какого-либо предупреждения кинулась к нему, крепко сжимая в объятии. Драко тут же обнял ее в ответ, ощущая бесконечную благодарность внутри. За то, что этот неожиданный, личный, неловкий разговор наконец случился. — Не думал, что разговор придет к этому, но я безумно рад, что все так, — прошептал он рядом с ее ухом, все еще обнимая. А затем Драко отстранился, поправляя выбившиеся из прически волосы девочки. — Ты сказала, что не изменилась, — продолжил он, поглаживая ее подбородок кончиками пальцев. — Но это не правда. Прежняя Пенси Паркинсон никого и никогда не прощала. — Как смешно, — усмехнулась она, шутливо закатывая глаза. — Побереги энергию для того, чтобы таким образом поговорить с Грейнджер. Малфой сморщился и усмехнулся, внимательно смотря на Пенси. — Просто подожди, пока она выпьет и почувствует себя одиноко. Тогда точно даст о себе знать. Если остались чувства, — ответила она так легко, будто он задал свой вопрос вслух. — Это Тео тебя научил, Пенс? — Кто сказал Тео… — она только-только хотела отшутиться, как вдруг сверху послышались шаги. С лестницы вниз, с лёгким покачиванием, спускался сам Тео. Едва удерживая равновесие, он выглядел безумно счастливым. И очень пьяным. — Чем это вы здесь заняты? — спросил он, подходя ближе. Глаза Нотта блестели весельем. — А ну, марш по разным углам! Драко лишь закатил глаза, но Пенси совсем не выглядела расстроенной его репликой. Улыбка не сходила с её лица, а взгляд весело наблюдал за тем, как Нотт, покачиваясь, перебирает полки в поисках нужной бутылки. — Малфой, держи-ка вот это, — Тео выпрямился, всучив Драко бутылку рома, и снова наклонился к своей коллекции. — И вот это тоже берем с собой. Нотт выпрямился и сделал шаг вправо, уступая место Пенси. Он бережно прижимал к груди еще две бутылки с ромом, будто младенцев. — Вперед, Паркинсон. И ты тоже. Забини отказывается много пить, так что теперь вы — моя компания. Пенси засмеялась, и Драко вдруг поймал себя на такой интересной мысли. Любовь. Он всегда считал, что любовь — это не счастье, а гребанное проклятие. Бежал от неё, оборонялся. Доверял, но не до конца. Подпускал к себе — но недостаточно близко. Всегда держал безопасную дистанцию. Но, черт. В итоге всё вернулось к тому, что Тео, сукин сын, был абсолютно прав. Чертова любовь неизбежно прячется в каждом из нас. В каждом взгляде, в каждом смехе. В словах, сказанных слишком поздно или слишком прямо. Она делает нас сумасшедшими, готовыми на безбашенные поступки. Хрупкими, несовершенными. И вместе с тем — сильными. И невероятно живыми. Странная штука эта ваша любовь. Очень, очень странная. Но, быть может, это и не всегда проклятие. Может, иногда это на самом деле дар. И, безусловно — нет лучшей причины, чтобы все пошло наперекосяк. Нет лучшей причины этому, чем любовь.

***

Следующая неделя. День рождения Рона.

День с самого начала начался неправильно. С самого чертового пробуждения — когда Гермиона, ещё наполовину во сне, локтем смахнула стакан с водой, который ставит на тумбочку каждую ночь. Стакан опрокинулся, вода расплескалась по всей поверхности и залила книгу в идеальной, твою мать, мягкой обложке. Идеальной — до того, как она намокла. Грейнджер раздраженно стянула с лица маску для сна и откинула её на постель, одновременно шаря глазами по комнате в поисках хоть чего-то, чем можно быстро вытереть воду. Схватила первую попавшуюся ткань — кофту, что висела на спинке стула — и начала вытирать последствия. Чёртова синтетика. Гребаная синтетика, которая не впитывала вообще ничего, только размазывала влагу ещё сильнее. Отбросив её прочь, Гермиона пошла на кухню, раздражаясь с каждым шагом всё больше — на стакан, на себя, на блядскую кофту. Даже на маску для сна — потому что, будь она без неё, может, и не свернула бы этот чертов стакан. Вернувшись обратно, она застала Маркуса, сонно приподнявшего голову с подушки. Он наблюдал за её хаотичными движениями и, по какой-то неведомой причине, решил, что сейчас — идеальное время вставить комментарий. Какой же это было ошибкой. — Ты разлила воду? — спросил он с обезоруживающей невинностью. Волна раздражения хлестнула её, как кипятком. — Да, — рявкнула Гермиона. — А ты догадливый. — Она вскинула руки с мокрыми полотенцами и резко поднялась. Схватила книгу, залипшую коркой бумаги, и швырнула её в урну на кухне, после чего ушла в ванную. И не выходила оттуда часа полтора, не меньше. Это было не доброе утро. И день тоже не будет добрым. Он начался неправильно — и закончится точно так же. Не так, как должен был. Не так, как она вообще могла бы себе позволить. Паркинсон точно знала, о чём говорила. Потому что сегодня Гермиона выпьет. Почувствует одиночество. И даст о себе знать. Потому что остались чувства.

***

Вечер того же дня.

Было не просто тяжело — было невыносимо. Но она, вроде, справилась. Выдержала сотню поздравлений от людей разной степени близости. Все эти натужные улыбки, пустые слова, фальшивую радость за то, что она выходит замуж. За то, что она «так замечательно выглядит» и что они с Маркусом «идеально смотрятся вместе». На какой-то момент Гермионе даже показалось, что сегодня день рождения не у Рона, а у неё самой. Последний раз она посещала подобные мероприятия очень, очень давно. И не просто так — девчонка избегала их нарочно. Просто потому, что никого, черт возьми, не хотела видеть. Но сегодняшний день стал роковым, неизбежным исключением. Рон впервые за долгое время решил отпраздновать день рождения — и сделал это так громко, что на празднике собрались все. В смысле — вообще все. Народу было столько, что недолго было слиться с толпой и пропасть. За целый вечер они с Маркусом видели самого Рона лишь раз. Им посчастливилось поймать его сразу, как они пришли, и лично всучить деньрожденческий подарок. Уже к тому моменту Уизли был слегка выпившим и, как ни странно, счастливым. Гермиона пришла сюда только ради него. И то — после серьезных внутренних торгов. Максимум, к чему она была готова — пара часов, на этом они все и сошлись. И потому сегодня ей пришлось надеть красивое, коктейльное платье, нацепить улыбку и делать вид, что она не хочет выстрелить себе в лицо прямо посреди праздника. Не сосчитать, сколько раз они с Маркусом поссорились в этот день. В какой-то момент его ангельское терпение просто напросто пошло по швам и он поднял на нее голос. Нет, не просто поднял. Он на нее накричал. Наверно, впервые за все то время, что они с ним были знакомы. — Тебя не устраивает всё, что я делаю, — голос Маркуса дрожал от злости. — Ты со мной не разговариваешь, пропадаешь на работе, ты ничему не радуешься, Гермиона. Я не знаю, как с тобой быть. Тебя раздражает всё, что я делаю! Так зачем это всё?! — он всплеснул руками, выдохнув. — Зачем эта свадьба? Может, тебе стоит ещё подумать. Он кричал. Она — молчала. Слушала, но не слышала. Снизу доносилась приглушенная музыка, смех, звон бокалов — чужая жизнь. А Гермиона как будто стояла за стеклом, наблюдая за собой издалека. Всё происходящее казалось кино. Вот только без звука и смысла. — Ты меня вообще слышишь? — сорвался Маркус, в отчаянии срывая голос. — Всё. Я больше так не могу. Он задел её плечом и вылетел из комнаты, хлопнув дверью так, что висящий на стене портрет едва не сорвался с петель. Гермиона ещё долго стояла, уставившись на дверной проём. Так, будто это была не просто дверь, а портал в другую вселенную. В ту, где всего этого больше нет. Где не нужно ничего выбирать. В ту, где есть он.

***

Странный был день. С самого начала — странный. Драко проспал. Впервые за столько лет, черт возьми, просто взял и проспал. Пропустил все свои утренние ритуалы, привычный порядок, за который цеплялся как за спасательный круг. Мир будто сдвинулся на миллиметр — и этого оказалось достаточно, чтобы всё пошло к черту. В спешке он накинул рубашку, оставив дома волшебную палочку. Кто вообще забывает палочку? Это как забыть руку. Или, скорее, голову. Вернувшись, он потратил ещё полчаса, потом пролил кофе на белоснежную ткань, потом не смог найти важные документы. Проклятые документы. Проклятый стол. Проклятый день. Хаос — это то, чего Драко всегда избегал. Всё в его жизни было выверено до миллиметра: распорядок, решения, даже эмоции. Всё — кроме этого чертова стола. И ещё кое-чего. Точнее, кое-кого. Грейнджер. Все, кроме стола, документов и Грейнджер.

***

В руках будто горел Бикфордов шнур. Она почти физически ощущала, как кожа на запястьях становится горячей, как по венам бежит искра, готовая вот-вот вспыхнуть и разнести всё вокруг, как только доберётся до кончиков пальцев. Всё внутри звенело, наэлектризованное до предела. Мысли — стерлись. Голова девчонки напоминала пустую картонную коробку, в которой безумной птицей билась одна единственная, неправильная, забивающая последний гвоздь в крышку гроба этого дня мысль. Позвони ему. Позвони, Грейнджер. Позвони. Она сидела неподвижно. Казалось, что любая попытка вдохнуть разрушит хрупкий баланс внутри. Тишина звенела, как натянутая струна. Еще секунда — и она бы порезалась об это молчание. Дикое желание услышать его голос пульсировало где-то в глубине груди, точно вторая сердечная мышца. Она уже не принадлежала ей. И она себе — тоже. Кто-то другой — крошечный, испуганный и отчаянно одинокий — взял телефон в руки и набрал номер. Кто-то другой держал его. Не она. Палец завис над экраном — и этого мгновения хватило бы, чтобы передумать. Но она этого не сделала. И, в конце концов, черт его знает — это было началом или концом? Услышав первый гудок, она едва ли смогла ровно вдохнуть. Второй — ударил прямо в солнечное сплетение. Гермиона торговалась сама с собой, как с жизнью. Ей нужно было только услышать его голос. Только один раз. И все. Быть может, она даже поверила бы себе, если бы это был не он. Если бы это был не Драко Малфой. Если бы это не был человек, чей голос заставлял всё внутри исходить трещинами, из которых вытекало всё, чем она была. Тьма. Неправильное, запретное желание. Невозможность забыть. Отпустить. Невозможность жить «без». Любовь.

***

Услышав откуда-то из недр шкафа вибрацию мобильного телефона, Малфой поледенел. Послышаться ему не могло — ничего в его мире больше не… вибрирует. И никто, кроме неё, не мог ему позвонить. Как минимум потому, что в мире магии телефон — последний способ для связи. А как максимум — потому что только она знала этот номер. Драко и заряжал его лишь ради крошечного шанса получить этот заветный звонок. Он сократил расстояние до шкафа в несколько шагов. Руки дрожали, будто он открывал не шкаф, а дверь в прошлое. Вытащил телефон, поднёс к уху и на секунду замер — сердце нырнуло куда‑то в желудок, потом подскочило обратно и забилось слишком громко, слишком быстро. Рядом с ней у него развивалась чертова тахикардия. Ещё чуть-чуть — и оно бы просто лопнуло от наплыва чувств. — Грейнджер, — сказал он, легко улыбаясь молчанию в трубке. — Привет. — П-привет, — запнувшись на полуслове, ответила Гермиона. — У тебя что, что-то произошло? Драко уловил странные нотки в её интонации даже в этом коротком слове. Интересно, в какой момент они поменялись ролями? В какой момент он вдруг стал экспертом в ее настроении? — Нет, — соврала она, прижимая руку ко лбу. — Просто…поговори со мной, ладно? Драко сделал паузу. Чуть отстранил трубку, словно от этого зависело, сможет ли он сохранять самообладание. Просто поговори. Серьезно, Грейнджер? Он упал на диван, упёр предплечья в колени и уставился в одну точку перед собой. — Ты же понимаешь, что я не могу «просто поговорить с тобой», когда ты так говоришь? — произнёс он, делая акцент на последнем слове. — У меня был очень плохой день. — Сегодня же день рождения Уизли, — сказал Драко так, будто это само по себе было контраргументом. — Что случилось? — У меня аллергия на вечеринки. Прямо как у тебя. Гермиона улыбнулась сама себе, но это была скорее нервная, истерическая улыбка, чем радость. Внутри себя ей хотелось кричать. Визжать на весь чертов мир, чтобы он пришел и…забрал ее обратно себе. — И давно? — усмехнулся он. — С сегодняшнего дня, кажется. — Все так плохо? — Да, — с натянутой улыбкой ответила Гермиона. — Очень шумно. И очень, очень много людей. — Представляю, в каком восторге Нотт, — сказал Драко, откидываясь на спинку дивана. — О да, — подтвердила она. — Он весь светится. И после короткой паузы тихо добавила, сама не зная зачем: — Я видела Пенси. Драко не знал, что ему на это ответить, поэтому просто…молчал. — Так…она теперь с Блейзом. — Будь прямолинейной, — отрезал Малфой. — Они вместе ещё со школы. И, я уверен, ты в курсе, что они женаты. Блейз ведь дружит с твоим Уизли. — Интересно, как ты это допустил, — отстраненно произнесла Гермиона, рассматривая пол перед собой. — Нелегко, наверное. — Ты позвонила мне, чтобы поболтать о прошлом? — с сарказмом спросил он. — Что-то мне так не кажется. Что у тебя случилось, Грейнджер? Расскажи мне. — Ничего серьезного, — подавляя острое желание разрыдаться, ответила она. — У тебя голос дрожит, Гермиона. — Все в… — Никогда больше не ври мне, — перебил Драко. — Что.случилось? — Ничего, — Грейнджер смахнула мокрые дорожки слез с обеих щек. — Ничего серьезного, правда. — Я сейчас аппарирую. Сможешь соврать мне глядя в глаза? — Я…я просто…мы поругались. Ничего серьезного. Мне просто нужно было услышать твой голос. Плохой день, очень плохой. Но ничего страшного. — Давай увидимся, — выдохнул Драко. Просьба. Снова — просьба. — Я не смогу уйти, не вызывая вопросов. Не смогу это объяснить. Не усложняй, я прошу тебя. Просто…пожалуйста, расскажи мне, как прошел твой день. Как дела? Что-нибудь. Просто говори что-нибудь. Драко на секунду прикрыл глаза. Желание не послушать девчонку, бросить все и аппарировать к ней в ту же секунду было почти инстинктом. Он ненавидел свое бессилие. Ненавидел, что для того, чтобы все исправить, нужно было просто напросто…ждать. И что никто не мог дать никаких гарантий. Он знал, что не имеет никаких прав на нее давить. Знал, что должен слышать, что она просит. А она просит просто остаться на расстоянии. Быть просто голосом на том конце трубки. Он мог бы ослушаться. Ещё вчера бы ослушался. Но теперь…когда слышал ее голос — больше не мог. Больше не мог не делать то, о чем она просит. Блять. Он шумно выдохнул. — Ладно, — тихо сказал Драко. — У меня сегодня тоже не лучший день. Я опоздал на работу. Первый раз в жизни. Гермиона усмехнулась сквозь всхлип. — Забыл дома волшебную палочку. Потерял важные документы. Облился кофе. — Драко продолжал перечислять события сегодняшнего дня так естественно, что Гермионе ещё сильнее захотелось плакать. Как давно они вот так просто не обсуждали, как прошел их день. Как же давно. Будто целую вечность. — Как же ты это пережил? — подавляя желание разрыдаться еще сильнее, отшутилась она. — Гермиона, — тяжело выдохнул Драко, прикрыв глаза. — Расскажи, как прошел твой плохой день. Она усмехнулась, шмыгнув носом. Слезы безостановочно текли по щекам, но теперь нельзя было с точностью определить, из-за чего конкретно девчонка плачет. — Я разлила воду на любимую книгу, — наконец сказала она, выдохнув. — Залила тумбочку, пол. Книгу пришлось выбросить. В магазине не было упаковочной бумаги любимого цвета Рона, пришлось упаковать в зеленую. Мы собрали все пробки мира. Мы. Мы, которое она делила на двоих с кем-то другим. Драко в красках представил себе эту сцену — чужой дом, чужие руки на ее талии, чужой смех. Она доверяла кому-то чужому свои секреты. С кем-то чужим делила свою постель. Внутри все резко завязалось в тугой узел, напоминая, что именно требуется его демонам, чтобы заткнуть свои голодные пасти. Ему нужна была она. Жизненно необходима, блять. На какое-то время Гермиона замолчала. И он уже собирался что-то сказать, когда услышал её голос. Тихо и на выдохе. Почти стыдливо. — Мне весь день хотелось тебе позвонить. Короткое, личное признание ударило его, будто хлыстом. — А увидеть меня ты, значит, не хочешь? — Дело не в том, чего я хочу. — В чем тогда? — В последствиях. — Какие тут могут быть последствия? — притворно наивно спросил Драко. — Я не хочу это узнавать, — улыбнувшись, ответила она, вытирая мокрые от слез щеки. — Из-за чего ты плачешь, Гермиона? — Накопилось. — Поделись. Она тяжело вздохнула, поднялась с кровати и подошла к окну. Наблюдала, как медленно падают редкие снежинки снега, слушала его тихое, спокойное дыхание на том конце провода и думала о том, в какой момент все в ее жизни так резко пошло наперекосяк. — С того дня, как ты приехал, я не могу перестать думать о том, как могла бы сложиться моя жизнь. Если бы не все это. На том конце провода Драко замер. Не знал, что ответить, чтобы не спугнуть — каждое неверное слово могло стать роковой ошибкой. Он поднялся, прошёлся по комнате, будто пытаясь сбросить наэлектризованное напряжение. Подошел к окну, разглядывая морозный пейзаж. Отсюда открывался красивейший вид на город. Ей бы совершенно точно понравилось. Он знал точно. — Ты чувствуешь себя счастливой? — осторожно спросил он, не отрывая глаз от горизонта. — Не знаю, — выдохнула Гермиона. — Не знаю, Малфой. — Твоя реакция — это уже ответ на мой вопрос. — Возможно, ты прав, — грустно согласилась она. — Ну а ты? Счастлив? — Сейчас, — сказал он с нажимом, — да. — Почему? — Потому что ты позвонила. Её дыхание сбилось. Она откинула голову и уставилась в потолок, будто там могла найти способ остановить время. — О боже, — Гермиона шумно выдохнула. — Я пожалею об этом разговоре завтра утром. Сразу же, как проснусь. — Да. Я тоже, — усмехнулся Драко. И, понизив голос почти до шепота, спросил: — Ты его любишь? Она молчала. Долго. А известный ведь факт: если кто-то так долго молчит в ответ на подобный вопрос, совершенно ясно, что ответ — нет. Нет, Драко. — Мне с ним спокойно. — Это не ответ на мой вопрос. — Другого у меня нет. — И этого достаточно? Вот этого спокойствия — достаточно? Нет. Нет, Драко. Не достаточно. — Иногда кажется, что да. — Я тебя понял, — выдохнул он, опираясь о край подоконника. — Если бы ты только знала, как сильно я хочу тебя увидеть. Она замерла, крепко сжимая телефон в руке. Мир вокруг будто растворился. Всё остальное — шум, холод, километры между ними — перестало существовать. Внутри неё что-то дрожало, ломалось и одновременно тянуло к нему, к одному лишь ощущению его присутствия. Она хотела забрать его себе, удержать любой ценой. Никогда больше не отпускать. Малфой напрягся. Чувствовал, как его физически тянет к ней через гребанные километры и города. Это было больно, черт возьми. Руки непроизвольно сжались — тело реагировало быстрее разума. Он знал: между ними не существовало такого расстояния, которое могло бы что-то изменить. Теперь — нет. Совершенно точно — нет. — Что бы ты сделал, увидь меня прямо сейчас? — Обнял. Мне очень хочется тебя обнять. Грейнджер в его руках всегда была живой нервной клеткой, реагирующей на любой стимул. С самой первой их встречи это было предельно ясно: дальше обязательно полетит искра. И ничто больше в этом мире не смогло бы ее затушить. Ни прошлое, ни настоящее. Ни чужие руки. Ни документы с печатями, которыми пытались узаконить ложь. Падая, они тащили друг друга за собой. На дно. И это было совершенное, чистокровное, абсолютное безумие, без которого жизнь больше не была жизнью. Если он не сможет достигнуть небес — он поднимет ад. Он поднимет ад ради этой девочки с длинными волосами, которая, черт возьми, всегда принадлежала, принадлежит и будет принадлежать ему. Всегда будет принадлежать ему.

***

— Гермиона… — извиняющимся тоном начал Маркус, встречаясь с её глазами. Он не успел произнести больше ни слова — она резко шагнула к нему, вцепилась руками в ворот рубашки и прижалась, будто от этого зависела её жизнь. — Прости меня, — прошептала она, едва сдерживая дрожь в голосе. — Я вела себя отвратительно, раздражалась на каждую мелочь. Прости, Маркус. Я была не права. Он обнял её осторожно, будто боялся спугнуть. Его тёплые ладони легли ей на спину, пальцы медленно скользнули вдоль позвоночника. Дыхание коснулось шеи. — Уверена, что всё в порядке? — тихо спросил он, чуть отстраняясь, пытаясь поймать взгляд Гермионы. — Да. Всё в порядке. Прости меня, — быстро выдохнула она, не глядя ему в глаза, будто боялась, что он прочтет то, что в них осталось после разговора с Драко. Ничего, впрочем, в порядке не было. Но он этого не заметил. Или не захотел. Её натянутая улыбка, опухшие веки, неестественная мягкость движений — всё это слилось в одну удобную иллюзию. Одно и то же. Им же нравилось одно и то же. Притворство. Иногда человек бросается в объятия не от любви, а от страха. От ужаса, что если не прижаться к кому-то, можно просто исчезнуть. После разговора с Драко она чувствовала себя полупрозрачной, будто часть её осталась там, в трубке. Гермиона не знала, что, черт возьми, хуже — скучать или осознавать, что больше не способна любить. Она думала, что избавилась от зависимости, но то, что происходило между ними даже спустя два года доказывало обратное. Драко был её наркотиком, а Маркус — замещающей терапией. Разница лишь в том, что от одного болит, а от другого немеешь. И как тут, черт возьми, принять правильное решение? С каждым разом было все труднее отличать любовь от привычки, тоску от зависимости, а желание быть рядом — от страха остаться одной. Внутри все обрушилось. Она бросилась к первому, кто был рядом, чтобы хоть чем-то заполнить зияющую пустоту. Это не было предательством. Это было отчаянием. Ведь иногда ты выбираешь кого-то просто потому, что больше не можешь ждать. Потому что больше не можешь ждать того, кто никогда по-настоящему не выбирал тебя.