Heartache

***

С практической точки зрения, это не было ложью. Не было — ведь он ничего не спрашивал. Гермиона не знала, сколько конкретно дней прошло с того самого звонка в день рождения Рона. Потому что именно с той секунды, когда она услышала голос Драко на том конце провода — все дни слились в одно жгучее ожидание следующего звонка. На работу. С работы. По пути в магазин. Каждую свободную минуту она хотела слышать его голос. Девчонка прекрасно осознавала, что именно она делает — снова подсаживается на систему. Опасную, разрушающую, очень, очень запретную систему. Это просто напросто стало новой дозой. Микроинъекция счастья, необходимая ей каждый божий день. Не больше, чем нужно — чтобы не выдать правду, чтобы она не потекла через край. И не меньше, чем необходимо для того, чтобы продолжать жить. Пора было признаться самой себе: она теряла всякий контроль, стоило Малфою оказаться рядом. У неё, чёрт возьми, так здорово получалось обманывать себя все эти годы — сдерживать от ошибки, уговаривать себя его ненавидеть, вспоминать всю причиненную боль. Так глупо. Так, чёрт возьми, глупо. Ведь в конце концов она всё равно сдалась. Сдалась ему — снова. Он делал её слабой одним лишь фактом своего существования. И это была самая жуткая правда — она словно жила в клетке, выстроенной из собственных чувств к нему. Ты никогда не сможешь его забыть. Это было осознанное самоубийство. И именно поэтому Грейнджер старалась оставаться в сознании, строго соблюдая границы их диалогов. Она запрещала — и себе, и ему — проваливаться в прошлые воспоминания, вытаскивать наружу старые раны. Не позволяла себе сказать больше, чем было можно. Не позволяла, хоть и очень того хотела. Гермиона не задавала провокационных вопросов и ловко уходила от его. Она продолжала балансировать на краю этого неправильного, запретного, но такого необходимого ей общения. Ничего откровенного. Ничего, за что ей могло бы быть стыдно. Ничего, кроме собственных неозвученных мыслей. Никогда раньше в океане их отношений не было такой глади. Гермиона наслаждалась звуком его голоса почти каждый день. Без перерывов — потому что даже день ожидания стал невыносимой ломкой. Драко делился историями из той жизни, которую она пропустила, пока они тонули в молчании, обидах, ненависти и чужой, новой жизни. Он рассказывал ей то, что образовало пропасть, пока они не были рядом. А она слушала, впитывала этот до боли знакомый, привычный, но теперь такой другой тембр голоса. Все тот же Малфой. Все тот же — вот только совсем другой. Гермиона чувствовала себя уязвимой и виноватой, поэтому всякий раз, когда речь заходила о ней, горло сковывало желание замолчать. Или, в крайнем случае, перевести тему. С каждым днем обходить острые углы становилось всё сложнее, а игнорировать нарастающее чувство вины в груди — почти невозможно. Она чувствовала себя предательницей перманенто. Всякий раз, когда она делала шаг за порог дома — их дома — она физически ощущала, как глаза Маркуса сканируют её на предмет чужого присутствия и никогда не находят правды. Конечно, они не находят правды — ведь она не собиралась переступать черту. Она не собиралась делать с ним то, что когда-то сделали с ней. Никто подобного не заслужил. Гермиона была уверена, что сдержится, что не переступит эту грань и не опустится на самое дно своего морального права. Быть может, всё и случилось бы именно так. Быть может, если бы любовь не была такой тварью, а её чувства к этому неправильному исключению из её собственных правил парню не были такими сильными. Всё было бы совершенно иначе, если бы она так сильно его не любила. И совершенно иначе, если бы это был кто-то другой. Кто-то не настолько особенный. Если бы это был не Драко Малфой.

***

За окнами медленно падал снег — блестящий и лёгкий, будто кто-то встряхнул перьевую подушку прямо над крышами. Улицы сверкали под фонарями, редкие прохожие спешили домой, кутаясь в шарфы. Внутри небольшого ресторана царила по-домашнему теплая атмосфера: запотевшие стекла, свечи, запах сливочного соуса и шипение гриля где-то на кухне. За их столом — привычная легкость: подколки, пересекающиеся фразы, много сарказма. И, как всегда, много Нотта. Тео время от времени задумчиво морщился, будто ловил на языке не вкус пасты, а чужую тревогу. В воздухе пахло секретами. От Малфоя — особенно. А у Тео, впрочем, был потрясающий нюх. Разговор тек совершенно спокойно, пока кто-то из них — кажется, Блейз — не пошутил о прошлом. Пошутил и тем самым подарил Нотту прекрасную возможность выпрямиться, внимательно посмотреть на Малфоя, ментально схватить его за силки и перевернуть атмосферу одним-единственным вопросом: — А как долго мы будем закрывать глаза на то, что Малфой снова общается с Грейнджер? Все двое уставились на Нотта, который заявил это так буднично, будто просто сообщил, что за окном идёт снег. Никаких полутонов. Никаких сомнений. Абсолютно прямолинейное, лишенное колебаний заявление. — Что ты опять придумал, Нотт? — усмехнулся Блейз, делая глоток колы. — Тоже интересно, — хмуро кивнул Драко, мысленно готовясь к долгому рассказу о том, о чём он избегал говорить. Избегал, потому что не знал ответов. Ни на один из вопросов, которые, он был уверен, задаст Тео. Есть резко перехотелось. — Ты общаешься с Грейнджер, — повторил Тео. Сказал как абсолютный факт, прищурив взгляд. Так громко, что его услышали все присутствующие. — И молчишь. Драко нервно рассмеялся. Блейз молча накручивал пасту на вилку, из солидарности делая вид, что его эта новость не удивила. Сейчас было, кому препарировать душу Малфоя вместо него. — Откуда знаешь? — У стен есть уши. А у меня — мозги. — Молодец, Нотт, — Драко спокойно пожал плечами. — Очередное расследование на пять баллов. Да, общаюсь. — Серьёзно? — в разговор резко включился Блейз. В голосе проскользнула тонкая нотка обиды. — Почему не говорил? — Собирался. Но Тео, как всегда, работает на опережение. — И как давно? — Давно, — отрезал Нотт, не дожидаясь ответа. Его взгляд был цепким, почти отчитывающим. — Ты с ней виделся? Он чуть наклонился вперёд, прищурился сильнее и уже без вопроса, скорее констатируя, чем уточняя, выдохнул: — Конечно, виделся. Боги, сколько лет нужно с тобой общаться, чтобы ты наконец научился доверять людям? – Я тебе доверяю, – ответил Драко мгновенно, будто защищаясь. – Вам. И я бы рассказал вам самостоятельно, если бы у тебя не было шила в заднице, Нотт. – Когда? – спокойно спросил Забини. – Тоже интересует, – с сарказмом подхватил Тео, не отводя взгляда. – Я расскажу, если дадите мне вставить хоть слово. – Простите мне мою нетерпеливость, друзья, – Тео выставил указательный палец, будто вспомнил нечто важное, и улыбнулся самой невинной улыбкой из всех возможных. – Один крошечный спойлер, можно? Вы трахались? Блейз чуть подался вперёд, уставился в тарелку и хмыкнул, будто пытался понять, что только что услышал. Драко рассмеялся. Вышло немного нервно. – Последний раз очень давно, Нотт. Не волнуйся, ты ничего важного не пропустил. Блейз поднял взгляд на друга, пряча усмешку в глотке лимонада. – Ты, как обычно, в своем стиле, Тео.

***

Уборка была отличным способом спрятаться от собственных мыслей. Вместо тысячи часов психотерапии — просто надеть наушники, взять тряпку в руки и вперед. Вперед, избегать реальности. Вернувшись домой, Маркус застал Гермиону за её косметическим столиком. Она сидела чуть ссутулившись, методично и внимательно протирая каждый стоящий наверху флакончик с тонкой корочкой пыли. Из её ушей свисали проводные наушники, а голова едва заметно покачивалась в такт песни. Он очень давно не видел её настолько… расслабленной. Парень наблюдал за ней какое-то время, не снимая с лица легкой, грустной улыбки, пока наконец не разулся, стянул куртку и медленно не вошел в комнату. — Привет, — он задержался в дверном проеме, наблюдая, как мгновенно изменилось ее настроение, стоило ему появиться дома. Гермиона выключила музыку, сняла наушники и тут же выпрямилась, как струна. — Привет. — Всегда было интересно, — начал он, медленно подходя ближе, — почему ты всегда убираешься вручную, когда можешь… иначе? Гермиона пожала плечами, нацепив на лицо фальшивую улыбку. — Не знаю даже. Успокаивает. Девчонка снова вернулась к своему занятию, рассчитывая, что Маркус не ощутит то напряжение, которое повисло в воздухе сразу, как он вошёл. Предательница. Смотреть на него было невыносимо — казалось, загляни он хоть чуточку глубже в ее глаза, и увидит там чужое лицо, чужое имя. Увидит и преобразует в текст все ее мысли. Прочитает их так легко, будто читает книгу. И тогда…что тогда? Гермиона не знала, как остановиться. Не знала, как не взорваться окончательно и не зацепить его осколками при чёртовом взрыве. Не знала, что делать со всей навалившейся ответственностью — не только за этот свадебный переполох, но и за его чувства. Все организационные вопросы были решены. Обручальные кольца бережно хранились в шкатулке, ожидая своего часа. Для Маркуса был выбран костюм. Раз в несколько дней он задавал вопрос, когда они начнут рассылать приглашения, а Гермиона всякий раз придумывала всё более изощренные аргументы, почему это следует сделать немного позже. С каждым днем удавка на ее шее затягивалась все сильнее. Предательница. Она знала, что должна была закончить общение с Драко. И обещала себе сделать это каждый божий день, а потом видела заветный входящий звонок и откладывала это решение на следующий. И на следующий. И ещё. И еще. Ее жизнь была адом — самым настоящим, черт возьми, адом. Гермиона понимала последствия, понимала, какое из решений было для нее самым правильным, но даже при попытке просто подумать об этом — в груди нестерпимо жгло. У нее плавилось сердце от мысли, что придется его отпустить. Что придется снова его отпустить. И на этот раз — навсегда?

***

— Что думаешь делать? — дослушав рассказ Драко, спросил Блейз, опережая Тео, который весь извелся от того, что никто из друзей не поддерживал его тактику насильственного принуждения. — Заставить её я не могу, — ровным голосом ответил Драко. — Но сделаю всё, что от меня зависит, чтобы она передумала. — То есть, всё-таки заставишь? — усмехнулся Тео. — Для начала нужно хотя бы увидеться, — тихо поддразнил Малфой. — Так заставь увидеться. Чего тянешь? — Твои советы просто нечто, Нотт, — усмехнувшись, в разговор вклинился Блейз, который, признаться, плоховато ориентировался в этой теме. Он выглядел слегка растерянным, будто боялся сдвинуть этот хрупкий момент с места и расплескать «океаны двойных смыслов» из прошлого. — Кому, как ни тебе знать, что всегда нужно бороться за свое счастье? — совершенно не переживая ни за чьи неловкие чувства заявил Тео, обращаясь к Блейзу. Забини вздохнул и закатил глаза так, что они чуть не провернулись вокруг своей оси. Драко выглядел очень спокойным — он так много времени проводил с Ноттом, пока Блейз занимался своей личной жизнью, что приобрел, кажется, пожизненный иммунитет на все, что он может ляпнуть. — С одной стороны ты прав. А с другой — совсем нет. — Драко медленно повёл рукой, как бы разделяя «право» и «неправо». — С какой это из сторон я не прав? — искренне возмутился Нотт. — Я прав во всем, просто вы оба не хотите этого признавать. — Она просила меня дать ей время. И не усложнять ситуацию, — Драко опустил голос, чуть наклонив голову набок. — Я могу не послушать и переступить черту. Но большой вопрос в том, правильно ли это. — Надеюсь, именно так ты и сделаешь, — Тео лениво махнул рукой, притягивая к себе чужую банку колы. — Мы с тобой это уже обсуждали, но я с радостью повторю ещё раз: нахер нужны отношения, которые рушатся из-за какого-то парня из прошлого?

***

Маркус шагнул ближе, сокращая дистанцию. Каждый его шаг отзывался внутри Гермионы новым узлом на нервах. Казалось, он вывернул её наизнанку одним своим присутствием — и теперь ступал не по полу, а по её внутренностям. Предательница. Он остановился рядом, и в воздухе между ними запахло его парфюмом — привычно, безопасно, и от этого только хуже. Пальцы Маркуса скользнули по крышкам флаконов на косметическом столике. Руки Гермионы так и застыли в одном положении — она вцепилась в край приоткрытого ящика, как в край скалы. Кто бы знал, что она так быстро с нее сорвется. — Всегда было интересно, почему эти духи ты хранишь в ящике? — спросил он спокойно, почти лениво, но взгляд был непривычно острым. Внимательным. Серебряный флакон блеснул на свету, когда Маркус потянулся к нему. Сердце Гермионы пропустило удар, потом еще один — как будто споткнулось, сделало сальто. Он снял колпачок и вдохнул аромат. — Почему ты никогда ими не пользуешься? Она пожала плечами, судорожно подбирая в своей голове правильный ответ на этот вопрос. Такой, чтобы не вызвать цепочку дополнительных. — Не очень люблю этот запах. С ним связано много болезненных воспоминаний. Мимо. Мимо, Грейнджер. — Не расскажешь? — Честно, не очень хочется всё это вспоминать, — выдохнула она, натягивая улыбку, за которой пряталось отчаянное «пожалуйста, хватит». — Это ведь как-то связано с твоими прошлыми отношениями? Не сработало. — Да. — Ясно. Тогда зачем хранишь? Все равно ведь никогда не пользуешься. — Маркус… — Гермиона покачала головой. Почти умоляюще. — Тебе это всё ещё важно? — тихо спросил он, закрывая флакон и сжимая его в ладони. — Нет. Ложь. Какая же это плохая ложь. — Так избавься. — Не стану, — тихо, но твёрдо ответила Гермиона. Пальцы сами собой потянулись к порядку — привычному ритуалу, когда внутри всё рушилось. Она аккуратно скрутила лежащие рядом наушники, задвинула ящик, выровняла баночки на столике. И лишь потом выпрямилась, будто вернула себе контроль. Она протянула руку и забрала у Маркуса духи — тот самый флакон, что когда-то подарил Драко. Она не могла избавиться от них, как ни хотела. А она хотела. Сильно хотела. В ту самую, роковую ночь, ещё в школе. Гермиона часто плакала из-за Драко, но так, как тогда — не плакала никогда в жизни. После того, что узнала, она со злости уничтожила все вещи, что напоминали о нем. Маску для сна, книги, открытку. Даже исписанную магической перепиской тетрадь, в которой хранился его почерк. Этот парфюм — единственное, на что ей не хватило злости наложить руки. Единственное, что сохраняло реальное, осязаемое ощущение, что эта связь действительно существовала. Единственное, кроме кучи его отпечатков на ее теле. Единственное физическое. — Это же не важно, — он скривился, и в тоне голоса явно слышался неозвученный напрямую упрек. — Тогда почему нет? — Потому что у меня есть прошлое, — резко сказала Гермиона, сама удивившись силе, с которой прозвучали её слова. — И я имею на него право. Так же, как и ты — на своё. — Да, вот только при упоминании моего прошлого у меня не стекленеют глаза, — тихо сказал он. — Как его звали? Драко? Его имя. Как же давно она не произносила его имя вслух. Пять букв — и ее сердце вот-вот выпадет через рот и будет биться вне тела об пол. — Знаешь, почему я сделал на этом такой акцент? — продолжал он. — Ты слышишь его имя и лицо меняется. Каждый раз. Что несколько месяцев назад, что год, что два. Всегда одинаково. — Ты ходишь в футболке, которую тебе подарила бывшая девушка, — выпалила Гермиона, защищаясь, будто ударом. — Ты смотрел с ней все эти слезливые мелодрамы. Делал ей подарки. Где-то у тебя до сих пор лежит фотоальбом с вашими снимками. Может, мне стоит заставить тебя всё это сжечь? — Это совершенно разные вещи. — его голос стал холоднее, чем воздух между ними. Хотя, казалось бы, куда хуже? — Нет. Это твоё прошлое, так же как это, — жестом головы Гермиона указала на стоящий на столике флакон с духами, — моё. Это очень дорогой, приятный парфюм, который мне когда-то подарил мой бывший молодой человек. По какой причине я должна от него избавляться?

***

– Мы видели их у Уизли, – осторожно, как бы между делом, будто прощупывая границы вставил Блейз. – Да. За весь вечер они ни разу не коснулись друг друга, – не унимался Тео. – У Грейнджер было охренительно короткое платье, прости, Драко, говорю как есть. Но этот маггл выглядел скорее как ее брат, чем как будущий муж. Хотя инцест, впрочем, тоже дело семейное. – Ты не меняешься, – выдохнул Забини с тихим смирением. – Даже не собираюсь. – Я не хочу подробностей, – вставил Малфой. – Так если бы они были, – усмехнулся Нотт. – Они весь вечер ругались и по большей части держались порознь. Очень быстро ушли. Но я успел перекинуться парой фраз с этим магглом. Слишком уж он хороший парень. – Рон отзывается о нем точно также, – все с той же осторожностью в голосе сказал Блейз. – Но, как я понял...ругаются они в целом довольно часто. Драко тяжело вздохнул, утопив желание закатить глаза в банке колы, после чего поставил ее на стол, не отрывая пальцев. Он сверлил взглядом ярко-красные стенки и думал об этой своей длинноволосой катастрофе, пока Тео снова не сшиб с петель все запертые в его сознании двери, за которыми хранились тысячи вопросов, ответы на которые он либо не знал, либо просто напросто не хотел знать. — Я всегда на твоей стороне, Драко. Ты это знаешь. — Как мило, — Тео закинул руку ему на плечо, крепко сжав. — Ты у нас будешь за доброго полицейского, Блейз, а я — за плохого. Так вот, скажу как есть: действуй. Нахер этику. Она с ним несчастна. Счастливые девчонки не пишут бывшим, Малфой. Тебе ли не знать? Он наклонился ближе, понизив голос до заговорщеского, дьявольского полушепота: — Я пиздец, как хочу, чтобы ты разозлился. Давай, представь хотя бы то, что они спят вместе, пока ты тут сидишь распиваешь колу и ловишь дзен. И подумай об этом. Прям в красках — Ну все, Нотт, — Блейз нахмурился, подняв ладонь. — Не борщи. — Забини, мы с Драко тут прекрасно справлялись, пока ты грел задницу в медовом месяце, — фыркнул Тео. — А теперь приехал и учишь меня дружить? — Да? Может, мне вообще уйти, Нотт? Раз вам тут так пиздато вдвоём. — Конечно! Провел бы ещё пару месяцев подальше от дома, и мы бы вообще забыли, как ты, блять, выглядишь! — Это было свадебное путешествие, — Блейз подался вперед, смотря прямо в глаза Тео. Драко молча наблюдал за этой привычной перепалкой между двумя друзьями. Для него этот спор — идеальный момент отойти от темы. Почти музыка, фон, за которым можно прятаться, погружаясь в темные мысли. Он слушал, как они спорят, и, как ни странно, думал, что Нотт как обычно прав. Сукин сын всегда был прав, когда дело касалось чего-то вроде любви. — …Придурок! Нахер все остальное. Она моя, блять. — …Тео, просто признай, что ревнуешь меня к Паркинсон. Моя. Моя. М-о-я. — …Забини, просто признай, что хочешь поцеловать меня в зад! — громко передразнил Нотт. Драко бегло огляделся по сторонам — да, все соседние столики прекрасно слышали, что он орет. Но как, черт возьми, это стало привычно. Вот такой вот Тео. Вот такой, совершенно новый Блейз. Как хорошо, когда ты больше не один. Как хорошо, когда ты — часть. Когда вас целых трое.

***

— Что, если этой причины нет? Если в этом нет никакой логики. Если я просто хочу, чтобы ты от него избавилась, потому что мне это неприятно. Ты это сделаешь? — Это просто бред, — хватаясь за лоб, вздохнула Гермиона. — Ты это сделаешь или нет? — Прекрати. — Нет, не прекращу. — Мы всерьез будем ругаться из-за того, что мне когда-то подарили чертов парфюм? Мерлин, что происходит? — Ты не понимаешь разницу, Гермиона? Если ты попросишь меня сжечь все мое прошлое, потому что тебе неприятно осознавать, что в шкафу лежат фотки с бывшей — я это сделаю. Потому что мне на это прошлое наплевать, если оно доставляет тебе дискомфорт. — Я бы тебя об этом не попросила. Потому что это глупость. — Глупость? — невесело усмехнулся Маркус. — Я тебя услышал. Было бы здорово, если бы и ты тоже себя услышала, Гермиона. Я не стану облегчать тебе задачу и снимать с тебя ответственность за то, что ты делаешь. — Да что с тобой сегодня такое? Маркус не ответил сразу. Он бросил на неё долгий, многозначительный взгляд, будто пытался найти слова, которых просто не существовало. Уже собирался сделать шаг, сдержать себя от неотвратимого. Даже отвернулся, но вместо этого тихо выдавил смешок безысходности. Плечи опустились так низко, словно на них лежала целая вселенная. Недосказанность между ними, накопленная месяцами, рвалась наружу, цепляясь острыми гранями прямо в горло. Он смотрел на неё тяжёлым, проницательным, уставшим взглядом. Казалось, пытается разглядеть каждую трещинку в её душе, каждую скрытую ложь, каждое чужое отражение и имя, похороненное на самом дне. Он вздохнул — коротко, устало, словно принял какое-то внутреннее решение. И потом сказал, без перехода, без смягчения, как выстрел в упор: — Я знаю, что ты с ним общаешься. Воздух в комнате будто сгустился. Гермиона не сразу поняла, дышит ли вообще. В висках закололо, а пальцы на секунду перестали слушаться. Он произнес это спокойно — не с упреком, не с яростью, а с ледяной уверенностью человека, у которого не осталось сомнений. Всё, что она строила, пытаясь сохранить этот хрупкий баланс — все оправдания, полуправды, фальшивая нежность и попытки не думать о последствиях — рухнуло, как карточный домик. Она не спросила, откуда он знает. Не смогла. Просто стояла, не моргая, чувствуя, как сердце падает вниз — в ту самую пустоту, где раньше был воздух. Просто стоит. Смотрит. И падает. Падает падает падает. Еще глубже, еще ниже. На самую глубину собственного морального права.

***

Совершенная любовь означает любовь к человеку из-за которого ты несчастлив. Маркус был и вправду хорошим парнем. Парнем, который ее любил. Парнем, который прекрасно понимал, что происходит, что она делает. Понимал, что ей не хватает духу разорвать их отношения, и она делает все, чтобы он принял это решение за нее. Он так долго боролся за обоих, за тот хрупкий мир, что помещался у них в руках — мир, который, как он пытался себя обманывать, строили они вместе. Всякий раз он намеренно брал отсрочку от грустных мыслей, обещал сам себе, что подумает об этом позже. Верил, что сможет исправить то, что когда они лежат рядом, их телефоны горячее прикосновений. Не сейчас. Не сегодня. У них ведь были еще попытки? Пусть даже целая жизнь. Маркус искренне верил, что все рано или поздно сможет наладиться. Верил, что когда-нибудь сможет заменить внутри неё каждую сгнившую по вине прошлого дощечку. Что Гермиона станет новым человеком, чистым листом. Но, как он ни пытался — его имя и вполовину не было так дорого ее сердцу, как его. Потому что такая любовь, которая была между этими двумя — бывает лишь раз в жизни. А после — ты бесконечно сравниваешь всех с ним. Поневоле становишься заложником первой любви и ничего не можешь с этим поделать. Это знание ничуть не облегчало, впрочем. Ведь иногда мы принимаем неправильные решения, думая, что это спасение. Когда как на самом деле это лидокаин. Временное решение. Анестезия, у действия которой имелся срок. Тебе ни за что не победить любовь, если сражаешься в одиночку. Ведь такая любовь — та еще тварь и сука. Подобный сволочизм не лечится. Он возвращается бумерангом и попадает в вас. Разрушает то хрупкое «мы» что было построено на останках чужой, незавершенной, все-еще-дышащей любви. Возвращается бумерангом, никогда не промахиваясь, бьет точно в цель. Даже спустя два года. Маркус был и вправду хорошим парнем. Он был для нее лекарством. Но было ясно, как день, что ей нужен был чертов яд.

***

Она чувствовала себя настолько паршивой дрянью, что не смогла ответить на его звонок этим вечером. Короткое сообщение — «перезвоню позже». Авиарежим. Телефон — в сторону. И тупо пялиться в стену от пустоты внутри. А что еще ей оставалось делать? Серебряный флакон стоял на туалетном столике, будто издеваясь. Поблескивал, как насмешка, как живое напоминание о том, кто ее держит на поводке. Просто стоял и глядя прямо в глаза шептал: Что же ты натворила, Грейнджер? Грудь разрывало от чувств. Они метались внутри, все разом, как рой пчёл — летали и жалили ее осознанием того, что она сделала. Так долго выстраивать свой маленький хрупкий мир, возводить башню из песка, чтобы одним единственным днем все разрушилось о его имя. Драко. Драко Малфой. Парень, которого она должна забыла забыть. Или хотя бы продолжать ненавидеть. Но отчего-то больше не была способна ни на одно, ни на другое. Ее жизнь разваливалась по кусочкам. Трещала по швам, рассыпалась. И снова — из-за него. Стоило Малфою появиться на ее пороге, и девчонку тянуло обратно нечеловеческой силой, как если бы он на самом деле надел на нее поводок. Трусость была самым главным ее пороком. Вот, что бывает, когда не можешь принять решение. Вот, что бывает, когда падаешь — и тянешь за собой всех остальных, только бы не погибнуть одной. Грейнджер была трусихой — все, что она делала все эти годы — бежала. Бежала от себя, от прошлого, от правды. От честности. Бежала, потому что была слабой. Потому что иначе было не выжить. И вот к чему ее это привело. Снова его глаза. Снова прошлое. Снова Малфой. Как мне тебя отпустить? Она резко схватила флакон, потянула ящик к себе и швырнула его туда. А потом захлопнула с таким звуком, будто что-то внутри треснуло. Хотелось уничтожить всё, стереть хоть один след от его прикосновений. Выместить злость хоть на что-то, хоть на кого-то. Истерический выдох. Она упала на стул, будто потеряла опору, и уткнулась лицом в ладони. Сил не осталось даже на то, чтобы суметь заплакать. Просто — ничего. Лишь оболочка. Фальшивая, дешевая, лживая оболочка. От и до, полностью сфабрикованная, ничего настоящего. Гермиона глубоко вдохнула, медленно выдохнула и снова открыла ящик. Судорожно нащупала флакон, сорвала крышку с таким рвением, будто наказывала его за весь этот день. Она была на грани истерики. Терять, впрочем, уже было нечего. Один единственный вдох — и она снова падает. Падает падает падает. По спирали вниз. Падает прямо в воспоминания, пока в конце концов не ударяется головой о бетонный пол. Бетонный пол Хогвартса.

***

Два года назад. Хогвартс.

Рождественский бал.

Это не было ностальгией. Совершенно точно. Она потянулась к этому запаху как к знакомому ей лучше всего способу самонаказания. Нужно было сделать что-то живое со своей болью — иначе она прожгла бы её изнутри горящим бензином. Всё вокруг будто растворилось. Казалось, Грейнджер теряет себя — прямо сейчас, в эти секунды. Душа вытекает из тела, просачивается сквозь пол и исчезает там насовсем. Оставался один-единственный способ вернуть себе хоть что-то человеческое — хладнокровно вонзить нож в старый шрам и смотреть, как снова хлынет алая кровь. Густая. Тёплая. Живая. Нужно было убедиться, чёрт. Убедиться, что она всё ещё существует. Что умеет чувствовать, а не притворяться. Она знала: этот запах сделает это лучше любой боли. Обоняние — тупик для лимбики. Один вдох — и прошлое не шифруется, не фильтруется, не объясняется. Оно вваливается в грудь, как удар током. Она хотела, чтобы оно снесло её к чёрту. Хотела наказать себя тем, что всегда было правдой: её сердце всё ещё где-то там, с ним. Не здесь. Рука дрогнула. Крышка флакона щёлкнула. Первый вдох — и мир распался на кадры. Не постепенно, а сразу. Запах врезался в нервы, и тело отдало долг тем воспоминаниям, которые разум годами прятал, защищал от своей хозяйки. Это был лучший способ доказать себе, что чувства — наказание. Чистый ад. Что Малфой был прав. И она была права ещё больше, послав его к чёрту. Вот как оно бывает, когда вы рядом. Вспомни и сдохни, Грейнджер. Именно этого ведь хотелось? Видит дьявол, она не собиралась идти на бал. Не собиралась — пока внутри не щёлкнуло что-то настолько мерзкое, липкое и грязное, что обратного пути уже не было. Что-то, что вцепилось в рассудок цепкими лапами и не отпускало до самого гребанного конца. Она даже не понимала, в какой именно части своей измученной души это родилось — это желание отдать ему обратно его же боль, его же гниль. Просто сходить на бал. Просто показать, что ей на него плевать. Хотя плевать было последним, что она чувствовала. Если кто-то в ту ночь и лишился рассудка — то это была она. Он просто-напросто выпал из рук и покатился по полу, как мячик, отскакивая от стен, пока не закатился в самую тьму. Туда, откуда уже не достать. Всё внутри гудело — будто кто-то стучал железным молотом по черепу. Не сделать ничего — значит взорваться. Она не шла к Диггори, чтобы понравиться. Не просчитывала выгоду. Она шла потому, что внутри всё горело, и единственное, что казалось спасением — выпустить хоть немного огня наружу. Хоть ненадолго перестать гореть изнутри. Когда её губы коснулись его, это не было триумфом. Это был провал. Самое настоящее падение в преисподнюю. Наутро осталась только пустота и ужас. Не потому, что её план не сработал — наоборот. Он сработал лучше, чем должен был. Грейнджер проснулась и поняла: поступила так, как поступают те, кто уже не владеет собой. Кто падает и тащит за собой всех, кто стоял рядом. Передумать оказалось слишком легко. Когда ты кому-то так сильно нравишься — ничего не стоит подойти и просто сказать: Я передумала, Седрик. Хочу пойти с тобой на бал. Птичка сама захлопнула за собой дверцу клетки. Диггори даже не подозревал, насколько безумное, жгучее, отравляющее душу желание мстить управляло разумом Гермионы. Насколько низко, на самое дно морального права, это желание могло её утащить. И утащило. Потому что она думала только о том, что должна была разрушить и его тоже. Малфой не имел права вот так выпотрошить её душу и оставить одну, гнить с тем, что после себя оставил. Поэтому — гнить им вместе. В одной могиле. И, видит дьявол, если бы для свершения этой мести ей пришлось кого-то убить — она, возможно, действительно бы это сделала. Падая, она потащила его за собой. И этим наконец уравнялись все счеты. Один-один, Малфой. Один-один. Ничья. Грейнджер всегда рядом с ним горела. А теперь, когда Малфой забил последний гвоздь в крышку гроба их отношений, на глазах у всех, зажимаясь с Паркинсон, наплевав на последствия, она взорвалась. Взорвалась по-настоящему. Девчонка знала, как сделать ему больно. Знала, как ударить, не прикасаясь, так, чтобы он ещё долго не смог подняться. И именно это она и сделала. Ударила. Да так, что он не мог подняться целых несколько лет. В голове остались лишь обрывки воспоминаний. Ни одной ясной картинки. Всё размыто, всё в тумане. Она шла по собственной памяти, будто по полосе препятствий — как ни старайся, некоторые детали просто не восстановить. Что-то мешало, вставляя палки в колеса. Собственная психика играла против её истеричного желания вспомнить. Вспомнить всё. Всё, что только можно. Поступки — его, её. Все обидные фразы, колюще-режущие, ножевые. Всё, за что она так сильно его возненавидела в финале их отношений. Её грязный поступок, который должен был разрушить всё окончательно, в итоге лишь отсрочил грёбанное неизбежное. Праздничные декорации, красивые платья, свечи — всё стерлось в пыль, отошло на второй план. Грудь жгло желанием отомстить, и, видит дьявол, Гермиона даже не подозревала, какое чудо спасло Паркинсон от мучительной, долгой смерти. Потому что она ненавидела и её тоже. Быть может, даже сильнее самого Драко. Чистокровно, от всей души, на полную мощность — ненавидела. Седрик весь вечер обнимал девушку, которой не существовало. Грейнджер осталась лишь набитой поролоном, жутко реалистичной человеческой куклой без чувств и эмоций. Все улыбки — фальшь. Все касания — будто через стекло. Она цеплялась за крохи воспоминаний с таким рвением, словно пыталась добыть огонь — развести его где-то глубоко внутри себя, дождаться, чтобы ненависть вновь вспыхнула и испепелила прорвавшиеся сквозь все преграды чувства к чертовому Малфою. Она точно помнила, что на них пялились все. То есть — вообще все. Каждый. Появление этой странной парочки на балу отвлекло внимание даже от Поттера, который недавно вернулся в Хогвартс. Поттера, который даже после всего находил смелость ходить за Паркинсон. Поттера, из-за которого Забини лишился чертового пальца. Поттера, который только вчера сцепился с Ноттом, как кошка с собакой. Всем было плевать на старые сплетни — в воздухе пахло новой драмой. И это был именно тот эффект, на который она рассчитывала. Ни капли сомнений в своем решении, даже когда случайно столкнулась с Забини у стола с напитками. — Что ты творишь, Грейнджер? — он оглянулся по сторонам, сканируя помещение на наличие лишних ушей. — Малфой тебя убьет. — Мне плевать на Малфоя. Ложь. Но настолько правдоподобная, что ей самой пришлось в это поверить. Поверить, что ей плевать на то, что после её поступка он с ней никогда больше не заговорит. Плевать, что когда узнает, сотрет Диггори в порошок. На все — плевать. На одну чертову ночь точно. Ей потребовалось пол вечера, чтобы решиться. Чтобы собраться с духом, выдержать совершенно растерянный, непонимающий взгляд Рона и виноватый, извиняющийся взгляд его сестры. Пол вечера, чтобы спровоцировать поцелуй. Это была самая легкая провокация в ее жизни, впрочем — ничего личного, никаких чувств, никаких эмоций. Кроме одной — ненависть. Гермиона выложилась на максимум, чтобы Седрику не терпелось ее коснуться. Джинни была права, когда говорила, что парни — довольно примитивные существа. Седрик Диггори был высоким, красивым, умным парнем. Играл в Квиддич, хорошо учился, пользовался спросом среди девчонок. Золотой мальчик. Хороший и правильный. Такой, какой ей никогда в жизни бы не понравился после того, как по горлу впервые потекла тьма. Но как же, черт возьми, оказалось легко его одурачить. Он совершенно точно чувствовал двойное дно во всей этой ситуации. В ситуации, ее поведении, в том, как резко она передумала. И все равно оказался ничем не лучше других парней. Потому что какой бы странной она ни была, насколько отрезанной от жизни не выглядела — он все равно не смог устоять. Поцелуй. Долгий, красивый, взрослый, во время танца. На глазах у всей чертовой школы. Шах и мат, Драко. Сгори, черт возьми, в собственном аду. Последнее, что Гермиона помнила достаточно ясно — ошарашенные лица Забини и Нотта. Дело было сделано, на том можно было остановиться, но боль была настолько глубокой, что полутона больше не подходили. Пора была по-настоящему спуститься в ад. Она увела его за собой — показательно, медленно, c cадистской улыбкой. Коридор, еще коридор — достаточно темный открытый кабинет, наложенное на него заглушающее. Это здорово подошло. Темнота и полное отсутствие звуков — только бы не увидеть отражение своего лица в чужих глазах и не услышать визг собственной совести в черепной коробке. Видит дьявол, она пыталась вспомнить детали, нарочно хотела сделать себе больно, напомнить, как это бывает, когда он есть в ее жизни. Но собственная психика упрямо продолжала защищать ее от ожогов, подкидывая лишь смутные очертания, поверхностные ощущения. Чужое тело. Слишком длинные волосы и осторожные движения. Ей хотелось, чтобы он молча развернул ее спиной к себе, уложил на парту и трахнул, как будто в последний раз — но вместо этого она захлебывалась в чужой нежности и, как ни странно, страсти. В слишком нежных, мягких касаниях, в комплиментах, сказанных на ухо. Ей было противно от себя самой. Противно ощущать касание шершавого дерева к собственной голой заднице и чужие руки на своих ногах. Он упрямо смотрел ей в лицо и стонал, а Гермиона готова была провалиться сквозь землю, только бы он отвернулся. Стало легче, когда Диггори наконец уложил ее на живот. Она зацепилась пальцами за край парты и пялилась в темноту перед глазами. Очертания декора покачивались в такт его движениям в ее, мать его, теле. Кажется, это был кабинет астрономии и теперь она ненавидела астрономию. А ещё — себя. Гермиона стонала в такт его толчкам, чувствуя, как по венам медленно растекается гребанный бензин, а на щеке остается след от трения о поверхность. Она переспала с Диггори. Она действительно это сделала. И даже не подозревала, как сильно потом будет жалеть об этом. На следующий день об этом сближении знала вся школа. Достаточно было создать искру и огонь самостоятельно пополз по стенам, полу и потолку, распространяя слухи, сплетни, грязные догадки. Никто не знал деталей, никто кроме них двоих не знал правды — но это было совершенно неважно. Вся чертова школа шепталась у нее за спиной, а Седрик, вероятно, думал, что у них есть шанс на чёртово «мы». И единственное, что Гермиона теперь могла вспомнить из собственных ощущений — смутное послевкусие ликования. Сразу же после того, как проснулась. Ну, а затем — ад. Секунда, лишь секунда удовлетворения, и потом все, чего ей хотелось — помыться железной мочалкой. Вытрясти тело из оболочки, взять в руки и тереть, пока не заблестит, как отполированный золотой снитч. От вчерашней смелой девочки не осталось и следа, и все, что она почувствовала, как только пришла в себя — страх. Хотелось тут же сорваться с места, прямо с постели, и любой ценой объяснить Малфою, что он все неправильно понял. Что все это гребанная неправда. Неправда. Но это была правда. И еще какая. Гермионе недолго пришлось прожить в страхе. Потому что Малфой нашел ее гораздо раньше, чем она смогла в нем утонуть и, господи, захлебнуться насмерть. Было достаточно одного лишь взгляда, и тогда страх сменился на самое темное и страшное, что только может чувствовать человек. На желание умереть. Потому что она не знала, как жить без него. Смелость дешевый товар, пока последствия — лишь тени в твоей голове. А теперь выстави напоказ всю свою моральную уродливость, и держись. Попробуй выстоять, не сломаться. Попробуй не развалиться на куски, Грейнджер. Было страшно и одиноко, хотелось забиться в угол и выть от боли. Она не могла видеть Малфоя, потому что всякий раз, как взгляд касался его тела, ее словно било высоким разрядом тока. Она знала, что он знал. И даже не смотрел в ее сторону. До того момента Гермиона и не представляла, что можно так сильно ненавидеть и так сильно любить — а тем более одновременно. Но у нее был отличный учитель по части странных контрастов, масок и несовпадений. Границы времени в воспоминаниях стерлись, но, по ощущениям, прошла не больше недели, прежде чем они столкнулись лицом к лицу. Тело дрожало, голос ломался. Видеть его так близко и не иметь права прикоснуться — пытка. Малфой прошел мимо, даже не посмотрев. Каждый шаг в противоположную от него сторону отдавался ощущением, будто ноги — два магнита, тянущие за ним. Она не помнила, как чувства оказались сильнее разума, но прекрасно помнила его взгляд. Стоило ей коснуться его локтя, он обернулся — и она физически ощутила, как в сердце летят ножи. Он не позволил сказать ни слова. — Пошла к черту, — сквозь зубы. Он одернул руку так резко, будто она была ему не просто чужой — будто сама по себе была воплощением всего, что ему отвратительно. Как же сильно она его любила. И как же, мать твою, ненавидела. И как жалела. Люди — живучие куклы. Им приходится подстраиваться, защищаться, изворачиваться, лишь бы не утонуть в болоте собственных ошибок. Не увязнуть, не захлебнуться, не сдохнуть прямо так. Психика всегда на твоей стороне, а потому без участия сердца возводит стены, сканирует все чувства на предмет перебора. Добавляет то, чего не хватает, в надежде убавить то, от чего ты внутренне умираешь. Впрыскивает в вены побольше ненависти, склоняя чашу весов в выгодную для тебя сторону. И тогда с каждым днем любви остается все меньше, а концентрация ненависти, напротив, лишь набирает свои обороты. Нельзя выжить, когда так больно. Любить сложно. А вот ненавидеть очень легко. Поэтому она возненавидела. У нее просто не осталось другого выбора. Искусственно возненавидела его из всех остатков своей души. Возненавидела, чтобы выжить. Но, в конце концов, мы с вами убедились наверняка: ничто не способно побороть любовь. Ничто. И даже ненависть.

***

«У тебя все в порядке?» на экране мобильного телефона. И тут ей захотелось выть. Нет, блять. Ничего не в порядке, Малфой. И, похоже, уже никогда не будет. Пальцы жгло желанием разблокировать экран и тут же ответить, за что Гермиона мысленно надавала себе по щекам. Она вскочила, прошлась по комнате, снова села. Телефон будто жёг руку. Хотелось выбросить его в окно — и вместе с ним себя, эту боль, это липкое ощущение чужой жизни. Плакать хотелось, но слёз уже не было. Сухая усталость проходила струнками истонченных нервов через всё её тело. Если бы сейчас случился конец света, она бы, наверное, не возражала. Никогда ещё тревога в груди не была такой сильной, чувство вины таким липким, а отвращение к самой себе до такой степени осязаемым. Ты в заднице, Грейнджер. И это факт. Прошло ощущение вечности, на самом деле — часа два, не больше. В конце концов Гермиона схватила телефон с таким остервенением, будто выдирала кому-то язык, разблокировала экран, глубоко вдохнула. И всё-таки позвонила. Позвонила Маркусу.

***

— Вернись домой, — на выдохе. — Я сегодня переночую в доме родителей. — Нет. — Да. — Я сделаю всё, что скажешь. Всё выброшу, — сорвалась Гермиона. — Прости меня. Вернись домой. Я всё объясню. — Всё объяснишь? — на том конце провода послышался хриплый смешок. Он был пьян. И она не помнила, когда в последний раз слышала его таким и слышала ли вообще. — Опять расскажешь, что просто устала? Что у тебя “тяжёлый период”? — Прекрати. — Я устал от всего этого, — тихо, почти без злости. — Знаешь, я просто не понимаю…чем я заслужил это враньё, Гермиона. — У нас ничего не было. Вообще ничего. Я тебе всё объясню, только, пожалуйста, вернись домой, Маркус. В трубке — тишина. Потом короткий вдох. — Я не хочу тебя видеть. Она не сразу поняла, что он повесил трубку. Гудков не было — просто тишина, такая густая, что в ней можно было утонуть, как в зыбучем песке. Телефон всё ещё светился в её руке, а потом резко погас. И вместе с ним будто погасло что-то внутри. Она позвонила снова — один раз, второй, третий. С каждым гудком внутри становилось всё пустее. Он не отвечал. Она набрала его номер тысячу раз — и снова гребанное ничего. Пальцы дрожали, из глаз хлынула подступающая к горлу истерика. Слёзы застилали глаза, превращая экран в расплывшееся пятно света. И тогда она позвонила Рону. Не потому что знала, что сказать — а потому что не могла больше оставаться одна в этой разрушающей тишине. Самый тяжелый для осознания парадокс — понимать, что отвечаешь за все, кроме чувств. А ведь было бы так просто. Было бы так просто, если бы мы могли приказать глупому, упрямому сердцу, кого любить.