Heartache

***

Два года назад. Рождественский бал. Хогвартс.

Блейз был в шоке. Нет. Блейз был в полном, оглушающем ахуе. Кажется, у всех присутствующих, без исключения, поотвисали челюсти. Потому что все в этом зале понимали: назад дороги уже не будет. Все — кроме Диггори, который целовал её так, будто вокруг не существовало ни зала, ни гребанных последствий. Будто этот поцелуй не был чем-то большим, чем просто глупостью. Будто это не разрушало чужие жизни. Так, будто он целовал просто девчонку. Просто девчонку, которую Малфой считал своей. Потребовалась примерно минута на осмысление. А потом Блейз заставил себя отвести взгляд от чужого поцелуя с неизбежными последствиями и повернулся к Нотту. Тот смотрел прямо перед собой, на происходящее в центре танцпола, с перекошенным от отвращения лицом. Почувствовав взгляд Блейза, он наклонился ближе, не отрывая глаз от тошнотворной сцены: — Феерическая идиотка. Блейз ничего не сказал в ответ. Просто не нашел слов. Он резко вдохнул и отвернулся, словно это могло что-то изменить. Взгляд бесконтрольно пополз по залу — в поисках его пары на этот бал. Пенси. Пенси Паркинсон. Она стояла в стороне, среди девчонок, и делала вид, что ей абсолютно плевать. Делала это плохо — слишком плохо для человека, который правда ничего не чувствует. Кончики пальцев теребили край корсета — верный признак. Ноги никак не могли найти устойчивую позу. Частые, бессвязные кивки в ответ на реплики от подруг. Полностью отсутствующий взгляд. Пенси смотрела сквозь них. Она нервничала. И Блейз это видел. Слишком хорошо видел. Потому что знал её. Потому что замечал такие вещи даже тогда, когда не имел на это никакого права. Она нервничала. Нервничала. Это осознание заставило все внутри заледенеть. Блейз поймал себя на том, что считает чужой поцелуй не просто катастрофой, а началом. Началом конца — или началом чего-то другого. И от этой мысли стало банально страшно. Пиздецки страшно. Потому что если Малфой сорвётся — а он сорвётся, в этом можно было не сомневаться — Пенси снова окажется рядом с ним. В этой странной, больной связи, из-за которой прошлое всегда сильнее настоящего. И Блейз ненавидел себя за то, что в глубине души боялся не за неё. Он боялся за себя. Боялся, что вся эта ситуация запустит цепную реакцию. Что она снова приведёт их друг к другу. Что снова приведёт Пенси к Малфою. Хотелось вскрыть себе череп и прополоскать мозги в ацетоне. Стереть, выжечь, уничтожить к черту. Он снова чувствовал себя грязным. Предателем. Худшим другом на свете. Да что уж там — разве он им не был? Худшим другом. Другом, который всю свою осознанную жизнь был влюблён в чужую девочку. Другом, который переспал с ней в момент её слабости. Другом, который боится, что она может вернуться в прошлое. Счастье. Такое простое слово. И так легко делает тебя эгоистом. Было непросто сопротивляться чувствам, но он, казалось, научился с ними договариваться. Как будто однажды заключил перемирие: не лезь слишком глубоко — и я не стану тебя душить. В конце концов, что ещё остаётся делать, когда девочка, которую ты любишь столько, сколько вообще помнишь себя самого, встречается с твоим лучшим другом? Ты просто учишься с этим жить. Учишься ровно дышать рядом. Делать вид, что так и должно быть. И, что самое мерзкое, — у тебя это даже получается. Вы много лет дружите, не переходя черту. Очень осторожно. Очень правильно. А потом… потом она вдруг отвечает тебе взаимностью. Даже не так — полувзаимностью. Осторожной, пугливой попыткой разобраться, что именно она чувствует. Проверить: сработает ли то, что родилось когда-то очень, очень давно — ещё тогда, когда они были детьми. Сработает ли то, что годами было заперто под тысячей замков с пометкой «нельзя ни за что в жизни». И вот после этого — после того, как ты хотя бы на минуту позволяешь себе допустить эту опасную мысль, что она может быть твоей, — назад дороги уже нет. Потому что сначала любовь тихо клубится внутри — маленьким, пушистым котёнком. А потом вдруг резко выпускает когти. Рвётся наружу и просит есть. Из котенка превращается в зверя, которого не победить. Не победить ничем, кроме взаимности. И ты вдруг понимаешь, что бессилен. В одиночку больше не выстоять. Либо она твоя — либо уже никак. Потому что дружба ему больше не подходила. Блейз долго смотрел на неё, пока Тео смотрел на него. Смотрел — и думал только об одном: Что теперь всё это значит для неё? — О нет, только не этот взгляд, — заметив его выражение, Нотт театрально закатил глаза. — Послушай, это сейчас вообще не твоя проблема. Какого чёрта ты не танцуешь? Он кивнул в сторону Пенси. — Не веди себя как дебил, Забини. Вы пришли на бал вместе. Не для того, чтобы прятаться друг от друга по углам. Тео говорил так громко, что без особых усилий перекрикивал музыку. Блейз оторвал взгляд от Пенси и посмотрел на него. — Не ори. — Иди, — не унимался Нотт. — Подумай о себе хоть раз в жизни. Только о себе. Драко взрослый мальчик, Блейз. Он сам разберётся. Забини молчал, хмуро уставившись в одну точку — туда, где мысли сходились в тупик. — Я серьёзно, — Тео понизил голос и шагнул ближе, положив руку ему на плечо. — Мы никак не можем повлиять на этот пиздец. Всё уже случилось. Мы разберёмся. Потом. Но сейчас — твой вечер. Ваш. Ваш вечер. Блейза словно окатили ушатом ледяной воды. Он резко выдохнул, снова посмотрел на Тео и коротко кивнул. Слова были бы лишними даже в том случае, если бы было, что сказать. Тео был прав. Сукин сын всегда оказывался прав! Это был их вечер. Он какое-то время молча смотрел на Тео. Тот стоял с привычно упрямым видом, чуть прищурившись — словно без слов говорил: ну же, давай. Ещё секунда — и, видит дьявол, Нотт бы его встряхнул. В голове Блейза металась тысяча и одна мысль, но самая яркая была простой до отвращения: а было ли что терять? Всё самое грязное, на что он только был способен, уже случилось. И теперь...либо с ней, либо без неё. Пора было принять окончательное решение. Оно было принято в ту самую секунду, когда он сделал первый шаг вперёд. Шаг к ней. Мысли о Малфое рассыпались в пыль, стоило ему поймать её взгляд. Музыка сменилась — медленная, интимная, — и парочки на танцполе прижались друг к другу, словно мир вдруг сузился до нескольких квадратных метров. Блейз шёл к Пенси, обходя однокурсников, не сводя с неё глаз. К своей девочке. Да. Счастье запросто делает тебя эгоистом. Совершенно точно. Рука дрожала, когда он протянул её, приглашая на танец. Хотелось провалиться сквозь землю — от неловкости и от мысли, что она может это заметить. Как он нервно сглатывает. Как боится прикоснуться, будто способен её разбить. Будто делает это впервые. Пенси выдохнула и шагнула вперёд. Её ладонь уверенно легла в его неполную пятерню. Ток, мгновенно пробежавший по телу, не был похож ни на что другое. Забавно. Они провели столько времени рядом — как друзья, упорно игнорируя очевидное. И как только хватило сил? Ладони Блейза легли на её талию. Даже сквозь ткань корсета они словно плавились от касания к ее телу. Их жгло. Жгло желанием сжать крепче, не отпускать — ни сейчас, ни потом, ни вообще никогда, если быть уж совсем честным. Ещё минуту назад было важно что-то другое. Малфой. Грейнджер. Обещания. Дружба. Последствия. Последствия? Плевать. Она обвила его шею руками и положила голову ему на грудь. От Пенси пахло цветами — и, видит дьявол, если бы она прямо сейчас попросила его отдать сердце, он бы распорол грудь голыми руками и протянул ей, как сувенир. Давай же. Возьми. Мне оно без тебя не нужно. Блейз на секунду закрыл глаза, потому что если не сделать этого сейчас, он сделает что-то, после чего дороги назад точно не будет. Попроси. Просто попроси — и я отдам тебе всё. Без остатка. Запах ее духов проник в каждую клетку. Блейз притянул девочку ближе. Почти неосознанно. Будто тело приняло решение раньше головы. Это уже не было танцем — это было медленное, опасное сближение, прикосновение на грани запрета. Шаг в мир, откуда не возвращаются прежними. Музыка растворилась, стала фоном, исчезла в ощущении её горячего тела рядом. Если это всего лишь дружба — ему точно гореть в аду. Мир сузился до движения её пальцев на его шее. Им обоим было страшно — но остановиться оказалось ещё страшнее. Блейз вдруг почувствовал себя неумелым одиннадцатилеткой, у которого перехватывает дыхание и заканчиваются слова, стоит ей оказаться рядом. Только теперь ему девятнадцать. А она всё ещё ворует у него кислород. Нагло сбивает сердечный ритм. Такая особенная. Такая его. Теперь — никогда чужая. Он ненавидел Малфоя за то, что она так долго была его. И ненавидел себя за то, что действительно это чувствовал — и больше не был в силах сопротивляться. Впервые в жизни. Впервые в своей чёртовой жизни он позволил себе эту мысль. И это было сейчас. Я тебе её больше никогда не отдам. — Думала, не пригласишь, — тихо сказала Пенси ему на ухо. Блейз едва не сбился с шага, но вовремя пришёл в себя, продолжив медленный танец. — Почему? — Всё твоё внимание было занято этими двумя, — она кивнула в сторону Грейнджер и Диггори. Он не знал, что ответить. Отчасти она была права. Сложно было не анализировать — особенно теперь. — Надеюсь, ты понимаешь, что мне плевать на весь этот цирк, — прошептала Пенси. — Это ничего не меняет. Я просто была и до сих пор в шоке от увиденного. Она замедлила движение. Губы едва коснулись мочки его уха — и в голове стало пусто, как после удара током. И больше он ни о чем, совсем ни о чем другом не мог думать. — А что, по-твоему, должно было поменяться? Его вопрос вызвал у нее слабую улыбку. И, черт возьми, стало даже как-то по-садистки приятно обнять Блейза ещё крепче, когда Паркинсон случайно пересеклась взглядом с Уизли. Джинни не танцевала. Блуждала безучастным взглядом по всему залу, пока вдруг не споткнулась об эту потрясающую картину. И тут ее взгляд перестал быть таким уж прям безучастным. Джинни отвела взгляд так резко, будто ее обожгло увиденное. Отчасти так и было. Что-то внутри неприятно зашевелилось, напоминая, что все еще живо. Что все еще дышит. Плохой идеей было влюбляться в Блейза Забини. — Уизли пялится на тебя, знаешь? — как можно более бесцветно сказала Пенси. Но он уловил в этом тоне слабое удовольствие — и усмехнулся. Ему нравилось. Нравилось, что она это замечает. Нравилось, что она хочет, чтобы он принадлежал только ей. Ему, черт возьми, это нравилось, пусть это и не было правильно. — Она меня ненавидит. — Тебе не плевать? — Даже нравится. Пусть ненавидит. Пенси Паркинсон никогда не была хорошей. Никогда не была доброй, милой, послушной девочкой. Она никогда и никому такой быть и не обещала. И это ему тоже нравилось. Музыка становилась тише. Одна композиция сменяла другую. Парочки продолжали медленно двигаться, но эти двое мысленно были уже не здесь. Зал вдруг стал тесным. Желание сорваться и уйти отсюда росло, заполняло его целиком — пока не достигло пика. Потекло через край и украло весь контроль до последней капли. Все, что было «до» — просто померкло. Померкло и потеряло смысл, когда Пенси вдруг снова на него посмотрела. И все, что случилось дальше, на самом деле началось отсюда — именно с этого взгляда. Именно с этого, черт возьми, взгляда. Музыка продолжала играть, но они двигались уже не в такт — а в ритм того, что давно зрело между ними, прячась под слоями из разных слов. Смешно. Сейчас это было просто смешно. Любовь. Дружба. Нельзя. Можно. Можно? Нельзя? Попробуйте запретить теперь. Где-то там, между вдохом и выдохом, Блейз впервые осознал эту мысль так четко, так ярко. Назад пути нет. Его просто не существует. Они больше не друзья. Когда музыка оборвалась, обоим захотелось выть от осознания, что придется прервать касание. Их будто сшили между собой, и теперь приходилось отрывать по живому. Пара минут — как мгновение. Ей было мало. И ему — тоже. Блейз наклонился к её щеке, переплел их пальцы. Губы мягко коснулись мочки уха. — Пойдём. Он сказал это утвердительно. Не спрашивал, не предлагал. Да и точка. Блейз крепко сжал ее за запястье и вывел из зала, огибая людей, уже зная, что будет дальше. Зная, какое наконец принял решение. И, он этого не увидит, конечно, но Джинни провожает его взглядом. Провожает их взглядом. Практически испепеляет зрачками их сцепленные между собой руки. Провожает и думает, что, быть может, было бы куда проще, если бы ей, черт возьми, нравились девушки. И если бы сердце нельзя было разбить так просто. Вот так взять и разбить. Как хрустальный шар.

***

Слабые тени факелов плясали по её коже, рисуя причудливые узоры, подсвечивая блестки по всему телу. Они медленно шли вдоль коридора, не отрывая рук друг от друга. Молчание между ними было плотным. Оно, блять, почти пульсировало. Момент был хрупкий, интимный — даже стук ее каблуков казался сейчас слишком, слишком пошлым, громким, неуместным. Пенси ловила каждый его взгляд. Интересно, горит ли внутри него так же, как у неё? Она почти уверена, что да. И с каждой секундой, с каждым шагом к узкому углублению коридора это знание становится все реальнее. Здесь нет факелов, из освещения — лишь две небольших свечи, и тьма кажется благословением. Она скрывает её неловкость, дрожь плеч, румянец на щеках. Блейз замедляет шаг и тянет девочку за собой. Они оказываются так близко, что её сердце подскакивает, дыхание сбивается, а щеки горят так, что кажется, кожа сейчас расплавится. Серьёзно, Пенси? Серьёзно? Смущение разливается по всему телу, делает руки тяжёлыми, дыхание сбивчивым. Она чувствует себя неловко, глупо. И вдруг понимает: ни один её привычный вариант поведения не работает. Она так много лет знала его. Знала его досконально. Но это — вот это лёгкое, почти невесомое касание его пальцев на талии, этот взгляд — разрушает всё. Какого черта? Смущение. Ее смущение. И его — тоже. И вот ей будто снова одиннадцать лет, но теперь это не просто детская робость. Щёки налились краской ещё тогда, когда он впервые её коснулся, и вот — спустя годы — они возвращаются к началу. Только теперь есть шанс. Шанс позволить этому чувству прорваться. Проникнуть глубже. Стать настоящим. По-настоящему. И черт возьми… а вдруг? Он так сильно хотел дать ей время. Пережить все это, отойти от боли, от чувств к прошлому. И дал бы, если бы все внутри не сорвалось с поводка. Он сдерживался — сколько хватило сил — пока не обнаружил себя здесь. Пока не обнаружил себя парнем, который тянет её за собой. Парнем, который жадно прижимается к её телу, упираясь лопатками в холодную каменную стену. Парнем, который забывает обо всех «можно» и «нельзя» и прижимается ещё ближе, чтобы почувствовать её от и до. Так близко, как никогда раньше. Еще ближе, чем тогда, без одежды. Парнем, чьи ладони жадно обхватывают талию, сжимают, держат, не давая шанса уйти, пока не рвется последняя нить терпения. Блейз был на грани. На грани сорваться, на грани потерять контроль. И это было сладко, чертовски сладко. Каждый миллиметр её кожи, каждый вздох, ее запах — отзывались в нём огнём. Он хотел ее. Он всегда хотел ее себе. Тогда, сейчас…и, видит дьявол, на всю чертову жизнь. — Блейз, — выдохнула Пенси так тихо, что пришлось прочесть по губам. — Что между вами? Его голос звучит резко, бескомпромиссно. У него заканчивается терпение и это совершенно очевидно. Даже у такого, как Блейз, черт. Даже у такого, как он, рядом с такой, как она, может закончиться чёртово терпение. Не было нужды уточнять, что конкретно он имеет ввиду. — Ничего, — тихо, понижая голос. — Больше ничего. — Но… — Ничего, Блейз. — Ты уверена? — Да, — без колебаний. — Да, иначе меня бы здесь не было. — Я знаю про тот поцелуй. Щеки Пенси вспыхнули ещё сильнее. Взгляд вниз, в пол, и он всё равно видит каждую блестку на её глазах, щеках, на обнаженных плечах. — Это было давно. После — ничего. Мы разошлись. И на этом все. Клянусь. — И ты в этом не сомневаешься? Потому что если ты хоть немного, но сомневаешься… — Ты когда-то уже спрашивал, — перебила она. — Про уверенность. И сказал, что поцелуешь, если я скажу «да». Помнишь? — Помню. — Я уверена. Он нервно выдохнул, будто не веря. Пальцы неосознанно сжали ее талию ещё сильнее, как будто кто-то мог ее у него отобрать. Блейз отвел взгляд на медленно покачивающееся пламя свечи, сдерживая себя. Пенси положила руку ему на щеку и снова повернула к себе. Она скользнула глазами по его лицу, глазам, губам. А потом повторила низким шепотом: — Я уверена. Чем заряжен — тем и выстрелишь, кажется? Блейз был заряжен желанием. Острым, почти животным желанием обладать ей от и до, целиком, полностью. Он замер на секунду, глядя в её глаза, ловя каждый вздох, каждое смущение. И потом просто наклонился. Видит дьявол, он пытался сделать это медленно, осторожно. Но внутри кипело что-то настолько дикое и необузданное, что окончательно оборвало все нити терпения. Больше он никогда не сдерживался. Поцелуй был долгим, влажным, горячим. Кожа к коже — как слабый удар током каждую гребанную секунду. Поцелуй был полон лет фиктивной дружбы, лет ожидания неизбежного, полон неловких фраз и ощущений, когда вдруг случайно коснулся и впервые почувствовал. Почувствовал. В этом прикосновении были все неслучившиеся поцелуи прошедших лет, все возможное счастье, все их совместное будущее — оно все было прямо здесь, в небольшом закутке коридора, между двумя людьми, которые столько лет шли друг к другу и наконец встретились. Встретились по-настоящему. Его руки блуждали по всему ее телу. Везде, куда возможно было дотянуться. Пенси жалобно застонала прямо ему в рот, когда Блейз скользнул под подол платья и провел руками по ее бедрам и сжал их, поддевая кончиками пальцев кружевной край нижнего белья. Плотный корсет платья не давал доступа ко всему телу девочки, и это долгое, мучительное ожидание близости получило ещё одну внушительную порцию бензина, разгораясь ещё сильнее. — Я хочу тебя, — уткнувшись ему в шею, простонала Пенси. Блейз в ту же секунду прижал её к стене, резко меняя позиции. Одной рукой он сжал её затылок, не давая отстраниться, второй развёл бёдра и уперся коленом между ног. Его губы скользили по её шее влажными, жадными поцелуями, пока два пальца свободной руки прошлись по кружевному белью. Оно было насквозь влажное от возбуждения, и это осознание приятно выстрелило Забини в голову. Эффектом были мозги в кашу — изнутри его облизывали красные языки, вызывая нестерпимое желание содрать с нее одежду. Сделать это прямо так. Прямо здесь и сейчас. Он дразнил её, нарочно не проникая под ткань: менял нажим, то едва касаясь, то увеличивая нажим, массируя клитор через белье, заставляя девочку жадно глотать воздух и натурально сходить с ума. Пенси вцепилась в ткань его рубашки и запрокинула голову, прося ещё. Ещё сильнее, ещё ближе, ещё глубже. Блейз резко ввёл в неё два пальца, чувствуя, как они мгновенно скользят внутрь и промокают насквозь. Пенси застонала так громко и так откровенно, подаваясь вперёд, насаживаясь на его пальцы, что у него перехватило дыхание. Его накрыла почти физическая обида — здесь было слишком темно. Он не видел её лица. Не видел её удовольствия так, как хотел. Одна её рука скользнула ниже и нетерпеливо сжала его член через брюки. Несколько уверенных движений вверх-вниз — и Блейз перестал быть уверенным хоть в чём-то. Перед глазами плыло. Возбуждение забрало весь контроль, выжигая мысли подчистую. В его голове никогда ещё не было так пусто. Поэтому негромкое эхо чужого голоса, отскочившее от каменных стен замка, сначала показалось галлюцинацией. Или фантазией. Ведь так хорошо так просто не бывает. Вариантов было два: либо он окончательно сошёл с ума, либо всё это ему снится. Но ноющее напряжение внизу живота, пульсирующий член и горячая влага на собственных пальцах ясно давали понять — он точно сейчас не спит. Значит, галлюцинация? Сначала голос. А потом — шаги. Мир рухнул мгновенно. Схлопнулся, разломился на «до» и «после», когда они оба поняли: они отчетливо слышали голос преподавателя. Блейз едва успел одернуть её платье и повернуться полубоком к проходу, как их маленькое укромное место озарилось люмосом чужой палочки. Снейп, увидев взъерошенных и явно пойманных врасплох студентов, мгновенно опустил палочку — боже упаси, чтобы не увидеть ничего лишнего. Это было умно, правда. Потому что оставалось за малым увидеть лишнего. И это явно не то, что следовало видеть декану. — Доношу до вашего сведения, что бал давно окончен. Сейчас же марш по комнатам. Блейз нервно сглотнул, взглянув на Пенси. Она сделала неуверенный шаг, приглаживая короткие волосы. Было несправедливо, что именно они нарвались на Снейпа, когда как добрая половина парочек Хогвартса прямо сейчас зажималась где-то в таких же укромных уголках. Но профессор был зверем в вопросах, касающихся дисциплины, а потому Блейз даже не допускал возможности договориться о снисходительности декана. Стоило сказать спасибо хотя бы за то, что, по неизвестной ему причине, Забини нравился Снейпу. Иначе факультет лишился бы энного количества баллов перед каникулами за эту небольшую оплошность. Блейз слушал, как каблуки Пенси стучали по мраморному полу, и не смог сдержать улыбки: закусив губу и опустив взгляд в пол, он тихо посмеялся про себя. Так долго ждать — и так глупо обломаться на полпути. Это было просто смешно. — Вам нужно особое приглашение? — с нажимом сказал Снейп, поднимая палочку выше. Забини весь, с головы до ног, был усыпан мелкими блестками, отражавшими люмос учителя. Видит дьявол, Снейп почти улыбнулся. Его губы едва дернулись, но он тут же он одернулся, превращаясь в себя прежнего. — Пройдите в мужскую спальню, мистер Забини. И чтобы без глупостей. — Конечно, профессор. Когда Блейз вернулся в спальню, он весь сиял в блестках. И ему нравилось. Ему нравились блестки. Он любил блестки.

***

Ощущение безграничного счастья, которое поглотило Блейза Забини без остатка с треском раскололось на мелкие осколки, стоило ему переступить порог спальни. Он тут же столкнулся взглядом с Малфоем, который лениво устроился на кровати, читая неизвестную ему книгу. Он выглядел вполне спокойным, ничем не встревоженным. Во всяком случае, внешне. А это могло означать только одно — Драко ещё ничего не знал. Блейзу в одну секунду стало настолько стыдно за свое собственное счастье на чужом несчастье, что захотелось придумать любую причину, чтобы исчезнуть из Хогвартса и, по возможности, никогда больше не смотреть Малфою в глаза. Честность была одновременно и даром, и проклятием Блейза. И именно в эту ночь это сыграло с ним злую шутку. Впервые в жизни он почувствовал такую трусость перед честностью, которую всегда считал своим преимуществом и жалел, что рядом не оказалось Тео, который смог бы разрядить обстановку. Черт. — Что-то случилось? — заметив его замешательство, Драко отбросил книгу в сторону и сел на кровати. В спальне мирно спали несколько их однокурсников, поэтому он говорил тише, чем обычно. А в контексте ситуации это ощущалось зловещим, подозрительным шепотом. — Нет-нет, — Блейз покачал головой и неуверенно подошел ближе, не понимая, какие подобрать слова. — Все в порядке. Все нормально. Малфой смотрел на него в непонимании. — Забини, — Драко нахмурился и понизил тон голоса, — я же вижу. Что не так? Блейз молчал, по-прежнему не находя слов. Малфой внимательно осмотрел его с головы до ног, нахмурившись еще сильнее. А затем вдруг нервно усмехнулся и отвел взгляд. — От тебя пахнет ее парфюмом. Даже отсюда. Если ты выглядишь как привидение из-за этого, то прекрати. Мы ведь уже все выяснили. Это было горькое замечание. Для обоих. Как налить спирт на ещё не затянувшуюся рану. Забини медленно подошел к его кровати и сел, выдохнув из себя весь воздух. Он не решался поднять взгляд на друга, а потому заговорил медленно и тихо, глядя куда-то в пол. — Прости меня, Малфой. — За что ты извиняешься? — Не знаю. За все, наверное. — Забини, что случилось, твою мать? — Драко не выдержал и повысил голос. Кто-то в глубине спальни сонно застонал, поерзав на кровати. — Ты знаешь, с кем Грейнджер пошла на бал? — Догадываюсь, — отрезал Драко. Тон его голоса был напряжен до предела, и Блейзу казалось, что это осязаемое напряжение между ними снова появилось из-за того, что они когда-то влюбились в одну девчонку. Но Драко не лгал, когда говорил другу, что желает им обоим счастья. Ровно как и не лгал, когда говорил, что ему нужно время, чтобы принять все это как факт и идти дальше. Но Блейз ощущал на своих плечах груз вины такой тяжести, что казалось, вот-вот сломается пополам. Груз тяжести за все. Ощущение было такое, что именно он виноват во всем — вообще всем, что случилось. — Они целовались. — Что? Малфой выдохнул из себя весь воздух вместе со смешком. Что, блять? Они что? — Ты шутишь? — Малфой… — Блять, какой же пиздец, — Драко вскочил с кровати и провел руками по лицу, пытаясь смахнуть с себя это мерзкое ощущение. — Просто, блять, пиздец. Он нервно рассмеялся, смотря вникуда. Блейз встал следом, совершенно не понимая, что здесь можно сказать. — И что потом? — Я не знаю, Драко. — Что, блять, значит «не знаю»? — Малфой повысил голос, срываясь на Блейза, который был совершенно здесь не при чем. Но раздражение нарастало секунда за секундой, и ему просто необходим был выход. — Они ушли оттуда вместе. Я не знаю, что было дальше. — Я тебя понял. — Чувствую себя паршиво, — признался Блейз. — Прости меня. — Ты передо мной ни в чем не виноват, — резко ответил Драко, усилием воли понижая закипающую ярость в тоне голоса. — Прекрати извиняться. Ты здесь не при чем, Блейз. — Мне жаль, что здесь нет Нотта. Он бы, наверно, подобрал слова получше. Драко не чувствовал ничего, кроме огромного, липкого, вязкого разочарования. Это был конец. Это был финал их с Грейнджер истории. На ближайшие два года. Он снова сел на кровать, не понимая, куда себя деть, и уронил лицо в ладони. Блейз стоял рядом, пахнущий цветами и усыпанный мелкими блестками по всей, черт возьми, одежде. Он прислонился спиной к деревянной опоре и тяжело вздохнул, рассматривая пол у себя под ногами. — Что будешь делать? — Ничего, Блейз. — Я знаю тебя всю жизнь. Завтра ты проснешься, переполненный злостью. Диггори труп. — Я устал. — Может, все это для чего-то нужно, — несмело рассуждал Блейз. — Вообще все. — Да, — выдохнул Драко, зачесывая рукой волосы назад. — Наверно, да. Малфой не осмелился посмотреть на друга, а потому просто сбежал в свою любимую причину ничего не объяснять. Он откинул одеяло, всем своим видом демонстрируя, что собирается лечь спать. Вот так просто взять и лечь спать. Сейчас. После таких новостей. — Умойся. Ты весь в ее блестках. И спокойной ночи. Он был не готов ломаться при свидетелях. Не мог себе позволить, чтобы кто-то услышал, как ломается и дрожит голос. Не мог себе позволить проявить такую слабость и показать, как глаза предательски увлажняются, а плечи поникают, делая его таким маленьким, уставшим. Выдохшимся и проигравшим. Малфой отвернулся, укрывшись одеялом, и по плечу Блейза прилетело тяжелой тканью балдахина его кровати. Он медленно отошел, смотря на плотные занавески, и по-прежнему не мог найти ни одного слова. Ни одного, черт возьми, подходящего слова. Он засыпал со странной, контрастной смесью безграничного счастья и ужаса. Ощущения того, что все сделал правильно и того, что ошибся везде, где только мог. Засыпал весь в блестках и пахнущий ее духами, потому что не хотел смывать с себя это реальное, осязаемое доказательство того, что эта девочка теперь создана для него. Что эта девочка теперь принадлежит ему.

***

Было бы так здорово проснуться и понять, что прошлая ночь — шутка. Но это была жизнь. И у неё, твою мать, ахуенное чувство юмора. Секунды три потребовалось Драко, чтобы прокрутить в памяти ночной разговор с Блейзом, едва он успел проснуться. Они целовались. Молодец, Грейнджер. Какая же ты, блять, молодец. Ты лучшее, что случалось со мной когда-то. Я тебя ненавижу. У Нотта был один абсолютно особый дар — всегда оказываться в нужное время и в нужном месте. А иногда и сразу в нескольких, если того требовали обстоятельства. Поэтому, не успел Малфой толком прийти в себя, как Тео уже оказался рядом — уселся на край его кровати, вторгаясь в личное пространство с привычной наглостью. Настроение у Тео было подозрительно бодрым. Не потому, что он находил происходящее позитивным — просто если хотя бы он не будет держаться, всё окончательно полетит к чертям. В конце концов, одна из важнейших задач в жизни — встретить человека, который достаточно убедительно соврёт, что всё будет хорошо. Пусть даже сам в это не до конца верит. Раньше с этим отлично справлялся Блейз. Но даже у самых сильных бывают моменты слабости, а потому настала очередь Тео. Несмотря на всю свою тягу к драмам и скандалам, Нотт был расстроен по-настоящему. Потому что драма хороша ровно до тех пор, пока она не стучится в твою собственную дверь. Пока не врывается в жизнь твоих близких друзей, разрушая всё на своём пути. Очень забавно со стороны. Но если оказываешься в эпицентре — бывает ужасно больно. Любовь — вообще та ещё дрянь и сука, мы это помним. А во всех бедах виноваты девчонки. Совершенно точно. В Хогвартсе официально начались каникулы. Последнее утро, последние сборы, последние завтраки перед разъездом. Нетрудно было догадаться, где, как и с кем их проведёт Блейз после вчерашнего. А вот договориться с Малфоем теперь было задачей со звёздочкой. Утро вышло мутным. Неловким. Всё с самого начала пошло не так, и, возможно, стоило прислушаться к интуиции и не тащить друзей в Большой зал. Но если Тео что-то для себя решил — а в тот день он с завидной уверенностью решил, что всё будет так, как он распланировал, — спорить с ним было бесполезно. Первой трудностью стал Малфой. Что, в общем-то, никого не удивило. Он проснулся без настроения и выглядел так, будто собирается выйти не в дверь. Блейз тоже не облегчал задачу, поэтому утро началось с небольшой, напряжённой перебранки. Но в итоге все всё равно послушали Тео и с мрачными лицами поплелись завтракать. Вторым, куда более громким звоночком того, что это была плохая идея, стала шумная компания Диггори. Малфой побелел, как только его увидел. Буквально. Сжал челюсть так, что со стороны могло показаться, будто зубы превратились в мелкую крошку. За столом больше никто не произнёс ни слова. Слава дьяволу, — подумал Тео, — что Грейнджер хватило мозгов свалить куда-нибудь подальше и не отсвечивать. Жаль только, что мозгов не хватило Диггори. Если бы сейчас Тео спросили, кто был виноват в конфликте, он бы выгораживал Малфоя ценой собственной головы. Потому что бывают ситуации, когда нужно вовремя закрыть рот. И эта ситуация была именно такой. Но Диггори — некогда тихий и приличный мальчик — отчего-то слишком сильно поверил в себя, опьянённый успехом. Опьянённый тем, что, как ему казалось, он выиграл. Заполучил девчонку. Девчонку Малфоя. И хватило одной лишь фразы — одной единственной неосторожной фразы, брошенной одним из прихвостней Диггори ему в спину, чтобы Драко потерял контроль. Влетело всем — и самому Малфою тоже. Перепалку успели растащить до того, как на шум сбежались учителя. В конце концов оба факультета потеряли приличное количество баллов, а Блейз, который и без того был натянут, как оголённый провод, мысленно похоронил ещё несколько миллионов нервных клеток. От драмы устали все, черт возьми. Все. Без исключения. По пути домой они напряженно молчали. Зато хотя бы сытые, мрачно отметил Тео. Потому что на пустой желудок всё это, без сомнений, было бы ещё хуже. Хотя, тут уж как посмотреть. Потому что сложно было представить, куда теперь хуже.

***

Два года спустя. Наши дни.

Не отвергай своего внутреннего зверя, ведь однажды твоя человечность сломается там, где выстоит он. Хотелось бы быть из стали. Хотелось бы быть непобедимой, носить броню и больше никогда — слышишь? — никогда ничего не чувствовать. Как там было? Не сжигай себя, чтобы согреть других? Так вот — она сожгла других, чтобы согреть себя. Бросила спичку не моргнув и глазом. И это было правильное, правильное решение. Правильное, хоть и очень жестокое. Ведь иначе было просто не выжить. Потребовалась неделя. Неделя молчания, неделя избегания неизбежного. Одна неделя — семь дней, сто шестьдесят восемь часов, — чтобы решиться на разговор. Маркус здорово подыгрывал ей в этой молчаливой игре: они искусно игнорировали друг друга, на работе делая вид, что между ними нет разрыва в тысячи эмоциональных километров. Он ночевал у родителей и много пил, а Гермиона каждый божий день рыдала в подушку до тех пор, пока у собственного тела просто не заканчивались силы плакать. Она так хотела быть нормальной. Просто жить, как все. Выйти замуж за правильного, подходящего ей человека, вести правильный образ жизни и быть счастливой — такая простая формула, такая доступная, общепринятая. И такая не для нее. Трусость была главным ее пороком, и вот наступила пора взрослеть. Горло сковало в тиски. Чтобы заставить себя проронить хоть слово, ей словно пришлось проглотить целую горсть острого стекла. — Маркус… Неуверенно сошедшее с языка имя парня, созданного для нее, эхом разлетелось по помещению и отскочило в голову рикошетом. Мозги вынесло обоим. Руки дрожали. Он знал, что она скажет. Она тоже знала. И было так жутко, так страшно, что он вдруг почувствовал острое желание ее задушить — вырвать голосовые связки, лишь бы она больше не смогла сказать ни одного слова вслух. — Я завтра начну собирать вещи. — Отлично, — с притворно живой интонацией усмехнулся он. — И куда ты поедешь? — Домой. — Отлично. — Я хочу поговорить. — И о чем же нам с тобой говорить, Гермиона? Ты ведь уже приняла решение о том, кто тебе нужен. Так вперед. — Прости меня, — выдохнула она, инстинктивно делая шаг навстречу. Маркус отшатнулся, как от огня. Голос дрожал у обоих. — Я не хотела, чтобы все вышло так. Прости, что обманывала. Мне жаль. Ничего не было. Мы не виделись. Просто общались. — Просто общались? — он снова истерически усмехнулся. — И как давно? Она молчала, не в силах сказать ни слова. Потому что знала: со следующим просто напросто разревется. — Просто общались, — повторил Маркус и провел ладонью по лицу, смахивая отчаяние, смахивая подступившие к уголкам глаз слезы. — Чего тебе не хватало? — Дело не в тебе, совсем не в тебе, — Гермиона запустила руку в волосы и всхлипнула. По щекам побежали неконтролируемые, наглые дорожки слез. — И не в нем. Мне всего хватало, ты все делал правильно. Я просто дура. Вот и все. Я сама все испортила. — Да? — голос сорвался. — Так что же тебе было нужно все это время? Может, мне нужно было тебе изменять? Обманывать? Качать на эмоциональных качелях, чтобы тебе не было скучно? Что такого тебе давал этот… — он запнулся, стиснул зубы, — этот человек, чего не давал я? Она опустила глаза. Секунду казалось, что она не скажет ничего. А потом прозвучало честное, тихое, отчаянное признание: — Я не знаю, Маркус. У меня нет ответа на этот вопрос. — Где ты была все это время? — он повысил голос и сделал шаг навстречу. — Где ты была, пока соглашалась выйти за меня? Пока мы организовывали гребаную свадьбу? Ты мне столько лет врала, господи, я такой идиот. Для чего все это было нужно? — Прости меня, — все, что она смогла произнести. — Прости, я очень сильно ошибалась. И очень сильно хотела, чтобы все получилось. Мне искренне жаль. — Тебе жаль? — усмехнулся Маркус. — Ты такая эгоистка. Прости, конечно, что не могу сейчас встать на твою сторону и пожалеть за то, как тебе тяжело. Я делал для тебя все, что мог. Я любил. Я старался для нас обоих, пока ты преспокойненько обманывала меня, общаясь с этим уродом. Он открыл рот, будто хотел сказать что-то другое. Может, спросить — почему? Но смог только: — Да я тебя ненавижу, ясно? Ненавижу. — Имеешь на это право. — Я больше не хочу тебя видеть, — резко выпалил он, будто влепил пощечину сказанными словами. И, быть может, было бы лучше, если бы он действительно просто дал ей пощечину. Быть может, она бы не въелась так глубоко в сердце, пульсируя внутри и догоняя ее по ночам, как следующая сказанная им фраза: — Никогда в жизни больше не хочу тебя видеть. Исчезни, Гермиона. Просто, черт возьми, исчезни. Я жалею, что мы снова сошлись. Прошлое должно было остаться прошлым. Позднее он пожалеет о сказанных словах. Остынет, придет в себя, осмыслит произошедшее — и пожалеет. Но это случится позже. Сейчас внутри кипела лишь ненависть. Разбитое сердце и разочарование размеров гребаной Вселенной. Он так сильно ее любил. Так сильно боялся потерять. Подстраивался, молчал, закрывал глаза — до чего же приятной была иллюзия, что если просто перетерпеть, все наладится само собой. Он был ранен в самую душу, в самое сердце, в самое свое естество. А когда ты так сильно ранен — из тебя начинают торчать осколки, и ты неизбежно режешь ими других. Он ранил ее сильно. Быть может, даже сильнее, чем она его. Ведь иногда случайно брошенное в сердцах слово ранит больнее удара. Господи, лучше бы он просто ее ударил. — Забудь мой номер, мое имя и все, что между нами было. Давай, Гермиона. Вперед. Надеюсь, теперь ты будешь счастлива по-настоящему. Забудь мой номер, мое имя и все, что между нами было. Прошлое должно оставаться в прошлом. Забудь. Забудь. За-будь.

***

Он четко дал ей понять, чтобы она катилась из его жизни. И это оказалось еще сложнее, чем она себе представляла. Все рассыпалось. Все было уничтожено в пух и прах. Не осталось ни одного пути к отступлению, ни одного пути к искуплению. Она осталась один на один с последствиями своей трусости, лжи, обмана. Один на один с последствиями неправильно сделанного выбора. А неправильного ли? Больше не было обязательств. Не было предстоящей свадьбы, работы, нужды натягивать улыбку и делать вид, что внутри она не распадается на куски. Все вокруг задавали вопросы: как так вышло? Вы ведь были такой потрясающей парой. Но теперь Гермиона могла позволить себе послать весь мир к черту. Закрыться в спальне — своей детской спальне, не запятнанной следами чужого незабываемого присутствия, потому что он хоть где-то не оказался моральным уродом. Закрыться в ней хоть навсегда, игнорируя все и всех. Разум привычно тянуло к дозе. Какой — уже было не важно, впрочем. Она накачивала себя успокоительными, лишь бы ничего не чувствовать. Просыпала дни, просыпала решения, просыпала последствия и чувство всепоглощающего одиночества. Депрессивная, липкая чернота засасывала в круговорот вины, желания, боли. Расстаться с прошлым было страшно. Было страшно ранить другого человека, страшно остаться одной, страшно перестать быть нормальной. Нормальной. Что вообще такое это гребаное «нормально»? За любые поступки нужно быть готовым нести последствия. Её последствия были одно разбитое сердце, пустота в груди и тяжелое чувство вины. Стартовый набор за то, что ты была такой лживой дурой. Трусливой, лживой дурой, Грейнджер. Больше не осталось сдерживающих обстоятельств. Теперь можно было не лгать себе — а заодно и всем вокруг — о том, что ее не тянуло к чертовому Малфою. Гермиона провела столько часов в истерике над вещами, которые напоминали ей о нем, о ней, о них, что в какой-то момент и сама запуталась, что из всего этого болит сильнее. Но сопротивление этой неправильной, разрушительной тяге делало только хуже. Ее сердце рвалось к Драко даже отсюда — из состояния полной растоптанности, острой боли и пожирающего чувства вины. Даже из чертовых руин жизни. Настала пора быть честной. На вопросы Рона и Джинни она отвечала абсолютную, бескомпромиссную правду. Почему так, Гермиона? Потому что я люблю его неправильно. Не так, как должна девушка любить парня. Другое дело Малфой. Совсем, совсем другое. Джинни не сдерживалась во мнении, заявив, что Малфой — худшая причина перечеркнуть настоящую, устоявшуюся, нормальную жизнь. Худшая причина переиначивать все с головы до ног. Очень плохая идея — сходиться с Малфоем. Но разве глупое сердце слушается хоть кого-то? Кому, как не Уизли, об этом знать. Поэтому она добавила: Ты ведь все равно не сможешь не сделать этого. Так что сделай. Сделай то, что, по-твоему, сделает тебя счастливой. А я буду рядом — на всякий пожарный случай. Рон был согласен с сестрой и крайне обеспокоен состоянием Гермионы. Чем дальше — тем было хуже. Он это видел, чувствовал даже то, о чем подруга недоговаривала. И в какой-то степени испытал облегчение, когда она наконец призналась в очевидном. Ведь было до смерти очевидно, что это общение не пройдет бесследно. И что та встреча стала точкой отсчета. Точкой абсолютного невозврата. Ну, конечно. Ведь это Малфой. Это ведь Драко Малфой. Грейнджер и сама знала, что это была паршивая идея. Возможно, самая паршивая из всех за всю ее чертову жизнь. Но напряжение копилось слишком долго. С каждым днем его становилось все труднее игнорировать. И в какой-то момент это противостояние неожиданно стало их новой игрой. Кто сдастся первым? Грейнджер хватило двух дней. Может, трех. Три дня не слышать его голос, три дня наказывать себя молчанием — это был ее предел. Девчонке было хреново по всем фронтам: вина, предательство, жгучее чувство неправильности происходящего. Но тяга все равно была сильнее. Она была сильнее ее. Сильнее всего, черт возьми. Позвонить ему оказалось легко. Рассказать обо всем — сложнее всего на свете. Малфой выслушал ее молча. Не вставил ни слова. Ждал, пока она назовет истинную причину, скажет ее своим голосом, вслух. Но Грейнджер нашла силы сказать правду всем — кроме него. На него сил попросту не осталось. Я все еще люблю тебя, Драко. Какая-то часть его эго была задета. Ее бегство от реальности разжигало искру нездорового интереса — смесь злости, уязвленного самолюбия и той самой тяги, от которой он сам так и не смог избавиться. Интересно, сколько еще она выдержит? И сколько выдержит он? Так прошло еще три недели. Три мучительных, долгих недели до момента, пока один из них наконец не сдался. Ну, и да. Это была она. Это всегда была Гермиона Грейнджер — девчонка, которая только и умела, что принимать неправильные решения.

***

Три недели спустя. Хэмпстед.

Вид на ее милый домик избивал его душу. Когда Драко был здесь в последний раз, прикасаться к Грейнджер было как будто против шерсти. Против правил. Это было неправильно. Неправильно, чёрт возьми. И вот он снова здесь. Стоит на том же месте, что и несколько лет назад. Ждёт её внизу — точно так же, как тогда. Только теперь пальцы жжёт желанием прикоснуться. Жжёт желанием толкнуть дверь, занести ногу, войти внутрь. Подняться наверх и сделать то, что он так и не сделал тогда — испачкать стены её дома своим присутствием. Испачкать так, чтобы эта тьма осталась там насовсем. Пропитала стены насквозь, вплелась в каждый угол. Так, чтобы каждый квадратный метр напоминал о нём. Чтобы она больше не могла спокойно спать в своей чёртовой комнате. И как же так вышло, что он ей проиграл себя? Ей было паршиво — настолько, что это чувствовалось даже в том, как она держала ложку. Будто любое неловкое движение могло сломать её пополам. Драко видел это в каждом жесте, каждом молчании, в том, как она смотрела на него сквозь слой усталости — словно через грязное стекло. В её взгляде плескались все тёмные чувства сразу. И вот-вот грозили перелиться прямо ему под ноги, затопить все на своем пути. Весь вечер Грейнджер пыталась держать дистанцию. Драко почти осязал её — эту тонкую, натянутую, ветхую нить. Казалось, ее можно порвать одним легким движением — настолько хрупкой и напряженной она была. И как же теперь он хорошо понимал Нотта с его патологической ненавистью к границам. Грейнджер выбрала небольшой ресторанчик с тёмной отделкой, почти копию того, что был в прошлый раз. Драко, конечно, не удержался от шуточки о том, почему же они не пошли туда снова — но Грейнджер даже бровью не повела. Только закатила глаза, вздохнула так, будто он утомил ее одним своим существованием, и шагнула вглубь зала. Драко смотрел на нее не отводя взгляд. С какой-то абсолютно извращенной стороны она нравилась ему такой. Сломанной. Он понимал, конечно, отчетливо понимал, насколько это неправильно. И все равно ничего не мог с собой сделать. Было что-то болезненно-романтичное в мысли о том, что именно он может вернуть её к жизни. И только он так сильно может ее сломать. — Что? — Гермиона распахнула на него свои большие, уставшие глаза и слабо улыбнулась. — Что ты так смотришь? Драко усмехнулся, но не отвел взгляд. — Ты очень красивая. Это сильно отвлекает. — Тогда будь внимательнее. Вдруг я скажу что-то важное? — Все самое важное я услышу. Можешь не сомневаться. — Да? — Да, Грейнджер. Да. — Ну, тогда спасибо за комплимент. Драко сделал медленный глоток кофе, будто разбирал вкус на ноты. — Не планируешь вернуться к магии? — Не знаю, — Гермиона выдохнула и тут же поникла. Её взгляд прилип к его пальцам, сжимающим ручку чашки. — Сейчас я вообще слабо представляю, что делать со своей жизнью. Но сообщу тебе, как решу. — Ты подавала большие надежды, — он усмехнулся уголком губ и склонил голову набок. — В школе. — К сожалению в школе я была занята не тем, чем нужно, — с сарказмом ответила Гермиона, прищурив взгляд. — Но тебе вот это не помешало. — Что ещё мне оставалось делать? — спросил Малфой. И будто принял внутри себя какое-то решение — откинулся назад, а потом встал. Плавно. Уверенно. Обошёл стол и сел рядом с ней. Слишком близко. Опасно близко. И следующий её вдох оказался фатальным. Он был так близко, что его запах накрыл её целиком. Проник в лёгкие, пробрался под кожу, заполнил каждый уголок сознания. Сердце стукнуло в висках. Дыхание сбилось. Всё остальное — работа, правила, здравый смысл — исчезло, осталось только одно: желание быть ближе. Еще ближе. Гермиона пыталась сохранить спокойствие — выровнять дыхание, контролировать лицо. Создать хотя бы имитацию самообладания. Но внутри всё дрожало, горело, путалось. Его присутствие выжигало фон, оставляя только одно физически болезненное ощущение. Он здесь, сидит возле нее на расстоянии меньше вытянутой руки и больше ничего не сдерживает ее от того, чтобы сдаться. Предательница. — Я не строил семью. У меня было время развиваться в магии, — сказал Малфой. Гермиона закатила глаза — даже слишком резко, будто этим жестом пыталась вернуть себе равновесие, и заёрзала на стуле, меняя позу, чтобы устроиться удобнее. На самом деле ей просто хотелось хоть как-то отодвинуться от ощущения, что он рушит её самообладание своим присутствием. — Я знаю, что ты с кем-то встречался, — тихо бросила она, пытаясь перейти в привычный рациональный режим. — Это ещё откуда? Думал, ты моей жизнью не интересовалась. — После этого и перестала. — Почему? Это было глупо. Гермиона знала, что этот вопрос последует, но все равно наивно надеялась, что он не решится его задать. Ну, конечно. — Малфой, — она покачала головой и склонила голову набок. Черт. Как же быстро он активировал в ней свои привычки. — Отвечай. — Нет. Закрыли тему. — Грейнджер, — Драко спародировал её жест, медленно качая головой, глядя прямо в глаза. — Ты стал задавать слишком много вопросов. Тебе так не кажется? — А ты научилась очень легко мне отказывать. Тебе так не кажется? — Прекрати. — Нет. Гермиона закатила глаза, улыбнувшись слегка устало. — Это глупая провокация. — Это никакая не провокация, — Драко сделал последний глоток кофе, отставил чашку и вернул на неё прямой взгляд. — Это абсолютно прямолинейный вопрос. Почему? — Это же очевидно. — Меня раздражает, знаешь, как ты уходишь от прямых вопросов. Я не дам тебе сделать это снова. Гермиона отвернулась всего на долю секунды — не чтобы спрятаться, а чтобы поймать собственную мысль, которая вдруг проскользнула, тёплая и холодная одновременно. Какая ирония: годы прошли, они оба изменились, а именно он сейчас требовал от неё честности, которой когда-то сам не умел давать. Эту парадоксальную смену ролей она почувствовала буквально кожей, и это неожиданно вернуло Гермионе опору. — Как странно, — вдруг усмехнулась она, будто в её голове щёлкнул переключатель, и напряжение сменилось сухой иронией. — Раньше ты делал тоже самое. В какой момент мы поменялись местами? — Тупая ирония судьбы, — усмехнувшись, бросил Драко. — Даже комично. Гермиона засмотрелась на него дольше положенного. Как назло, дьявол, он теперь сидел так близко, что запах его парфюма был везде — вокруг неё и в ней, лёгкие пропитались им от и до. Держать себя в руках было трудно, придерживаться здравого смысла — ещё труднее. Особенно когда его рука мягко коснулась её кисти, переплетая пальцы. Гермиона прикрыла глаза и шумно выдохнула. Внизу живота что-то защекотало крылышками. Давно сдохшие бабочки восстали откуда-то изнутри, всей стаей разом. Драко смотрел ей в глаза. Пристально. Практически не моргая. Он ждал её ответа, и она знала: так просто он её не отпустит. Больше нет. Только не теперь. Гермиона опустила взгляд на их переплетённые руки, а потом — о боже — снова подняла на него глаза. Она задержалась на его губах и захотела надавать себе по щекам за мысль о том, что последний раз они целовались как будто бы в прошлой жизни. Стало жарко. И, как это всегда бывает рядом с ним, весь остальной мир стерся. К чертям. — Это было… тяжело, — наконец сказала она. — Узнать, что ты с кем-то встречаешься. Это было так неприятно, что я решила больше ничего не знать. Драко сжал её руку сильнее, подался вперед и облокотился подбородком на их сцепленные пальцы. — Мы на тот момент больше года, как расстались, — его голос прозвучал почти довольным. — И ты уже была с магглом. Гермиона резко отвела взгляд. Как будто его слова дёрнули за ниточку, которая держала всё это глубоко внутри. Так глубоко, где оно не должно было больше болеть. В груди поднялась старая, знакомая тяжесть. Та, о которой она предпочитала не думать. Которая не имела права возвращаться. — Мы договаривались не говорить о прошлом. И снова она делает это. Снова уходит от прямых ответов, а заодно от ответственности и правды. Как удобно. Как же удобно, Грейнджер. — Это было до того, как ты разорвала помолвку. — И что это изменило? — Что это изменило? — Драко невесело усмехнулся. — Например, все. На это ответить ей было нечего. Гермиона молчала, избегая его прямого взгляда. Драко поднял голову и стал медленно переплетать их пальцы, поглаживая кожу ее рук. — О чем ты думаешь? — О том, что жалею, — тихо ответила Гермиона, повернув голову на него. — О своих поступках. Почти обо всех. — О каком сильнее всего? — Сильнее всего о том, что сделала на балу. В школе. Это признание выскочило из её рта легко, быстро — искренне, на одном дыхании. Ей так хотелось сказать ему об этом, глядя в глаза, так сильно хотелось всё объяснить ещё с того самого бала. Прошли годы — а это всё ещё было важно. Смелости хватило примерно на три секунды, а потом, когда Драко мягко отпустил её руку и, чтобы занять пальцы, переплёл их в замок — словно маленький ритуал контроля, способ отвлечься от боли, — ей захотелось забрать слова обратно в свой рот. — Я жалела об этом. Всегда. — Знаешь, мне всегда было интересно, — Драко посмотрел на нее так, что ей захотелось просто исчезнуть. Прямо здесь и сейчас. Исчезнуть. — Зачем? Просто…зачем ты это сделала? Гермиона нервно сглотнула. — Хотела сделать тебе очень больно. — Вот как, — он усмехнулся без грамма веселья в голосе и нервно постучал кончиками пальцев по столу. — У тебя это, надо признать, здорово получилось. Прям ахренительно. — Я думала, мне станет легче. Должно было стать легче. — Есть принципиальная разница между тем, чтобы сделать больно намеренно, — Драко поднял на неё взгляд, — и тем, чтобы просто не уметь поступить иначе. Интересно, ты её понимаешь? — Тогда не понимала, — Гермиона покачала головой и посмотрела на него почти умоляюще. — За то очень хорошо понимаю сейчас. — Рад, что так. — Ты меня не простил. Это не было вопросом. Абсолютное, уверенное утверждение. — Нет, — также спокойно ответил он. — И ты моего прощения не просила. — А если попрошу сейчас? — Вряд ли это имеет значение. — Думаю, имеет. — Ещё каких-то пять минут назад ты всеми силами избегала разговора о прошлом, Грейнджер. — Близость к тебе делает меня смелее, чем я есть на самом деле, — тихо сказала она. — И между нами… слишком много недосказанности. Она меня мучает. Тебя, я думаю, тоже. Я просто устала. Драко не знал, что ей на это ответить. Не знал, куда теперь деть собственный взгляд. Между ними было ничтожное расстояние, в которое помещалось так много прошлого, недосказанности, гребанного «нельзя» и целая тонна обид, что ему вдруг стало пиздецки тошно. Он так сильно хотел этого, так сильно хотел ее себе, пока чертова Грейнджер не сломала все окончательно. Откуда-то из недр сознания всплыли четкие воспоминания о ее поступке, будто кто-то бросил камень на дно озера и всколыхнул песок. Малфой чувствовал, как его затапливает, казалось бы, забытая обида и такое большое количество невысказанных претензий, что лучшим решением сейчас казалось уйти. Уйти, чтобы перевести дух и не наговорить лишнего. Все это между ними — всегда, блять, — абсолютно всегда было чертовски сложным. Что тогда, что сейчас. — Я пойду покурю. Драко поднялся из-за стола, смерил помещение несколькими шагами, схватил свою одежду и захлопнул за собой дверь ресторана. Он ушел так быстро, что Гермиона не успела сказать ни слова. Через пару минут к её столику подошёл официант, уточнил, не желает ли она что-нибудь ещё. Гермиона вежливо отказалась, попросила счёт и оплатила наличными. Она знала, что для Малфоя этот жест может показаться оскорбительным, но не успела задуматься слишком сильно. Хотелось просто уйти — покинуть помещение, наполненное чужим присутствием и голосами как можно быстрее. Выйдя на улицу, её тут же окатило морозным воздухом. Она сжалась в пальто и шагнула к Драко, который стоял на крыльце и курил, судя по времени, уже минимум третью сигарету. — Тебе не идет курить. — Буду иметь ввиду, Грейнджер. Какое-то время они оба молчали. — Прости меня, — ее голос дрогнул. И лучше бы, если от холода. Но нет. — За все. Прости меня, пожалуйста. Я тебя не понимала. Не понимала, что ты чувствуешь. Даже не предполагала. В моих глазах всё было очевидно, я думала, что права и имею право так поступить. — Было бы такой классной идеей просто поговорить, — Драко повернулся к ней всем корпусом. В его глазах вспыхнуло что-то очень давнее. То, чего она не видела в них уже много лет. — Но ты решила, что лучше будет сделать то, что ты сделала. — Я пыталась поговорить, — возмутилась Гермиона. — Ты послал меня нахер. — Я послал тебя после того, как ты трахнулась с Диггори. А нужно было сделать наоборот, Грейнджер. Сначала поговорить со мной, а потом решать, делать ли всю запланированную тобой херню. Гермиона чуть не захлебнулась воздухом. — Я не… мы не… — О, давай без спектакля, — Драко невесело усмехнулся и подался вперёд. Гермиона почувствовала, как по всему телу волнами расходится тепло. Он наложил на нее согревающие чары, заметив, как она дрожит в своем тонком пальто. — Я знаю, что да. Ты с ним спала. — С чего ты… — С того, что ты идиотка, — устало сказал он. — Ты решила, что я был с Пенси. Он произнес это так, будто сама мысль об этом была ему против шерсти. Я был с Пенси. Это ведь что-то…из прошлой жизни. — Но я с ней не спал. И ничего кроме того, о чем ты знаешь, у нас не было. Уизли видела это. Я обнял её. Потому что она плакала. Это было чертовски важно, потому что я опустился настолько, что ударил её. Я дал ей пощечину, Гермиона. И готов был из кожи вон лезть, чтобы она меня простила. Наверное, это было неправильно? — Ты… что? — слова застряли у нее в горле на полпути. Глаза расширились. Она нервно выдохнула. — Ты сделал что? — Я дал ей пощечину. И ненавидел себя за это. — Ты мне об этом не говорил. — А должен был? — он нервно усмехнулся. — Я не хотел, чтобы ты знала. Не хотел, чтобы ты смотрела на меня вот так. Как сейчас. — Дело не в этом, — Гермиона покачала головой. — Я не имею права судить. Это ваша история. Я просто…многое теперь стало выглядеть по-другому. Она прошла мимо него и облокотилась о перила. Драко смотрел на снег у своих ног, засунув руки в карманы пальто. — Прошло столько времени, а мы с тобой говорим об одном и том же, — Гермиона хмыкнула и прищурила взгляд. — Точнее, об одной и той же. Даже сейчас. — Я аппарировал через полстраны чтобы увидеть тебя, — он устало выдохнул. — Не смей снова делать это. Я рассчитывал, что ты повзрослела. — Делать что? — Упрекать меня за то, что у меня было прошлое. — Я не могу это объяснить — ни логически, никак. Но наличие твоего этого «прошлого» даже сейчас заставляет меня… — Гермиона замялась, покачивая головой. — Не понимаю, какого чёрта всё это происходит. И зачем мы вообще об этом говорим. — Это стоило обсудить ещё тогда, — Драко коротко выдохнул. — Я просто не подобрал слов. Устал от того, что всё, что я делал, заканчивалось скандалом. Я смешал прошлое и настоящее — и получился взрыв. Ты права, я тебя не простил. Но забыть всё равно не смог. Он криво усмехнулся. — Жизнь — поганая сука, знаешь? — Знаю. Да. Ещё какая. — Тебе дорог этот маггл? — Его зовут Маркус. — Мне похуй, как его зовут. Отвечай. — Да. Дорог. — Ты его любишь? — Я не знаю как ответить на этот вопрос. Люблю, но не так. — Не так? — Драко приподнял бровь. — Это, прости, как? — Не как любила тебя. — сорвалось у нее с губ вместе с выдохом. Гермиона, кажется, и сама не ожидала, что скажет ему подобное. Вслух. Он замер. Потом коротко усмехнулся. Почти издевательски. — Знаешь, ты всегда так яростно ревновала меня к бывшей. А если бы ты только знала, как я на тебе двинулся. Я на тебе двинулся ещё в школе, Грейнджер. На наркоманке и социопатке. Влюбился, как малолетка. Как идиот просто. — Это всё очень неправильно, — тихо сказала Гермиона. — Вся моя жизнь пошла к черту из‑за одного твоего появления. Это ненормально. Это зависимость. — Забудь слово неправильно. — Забыть? — девчонка нервно усмехнулась. — Как же. Это ведь твоё любимое слово. Я для тебя всегда была неправильной. Не такой, как «надо». Разве нет? — Ты вообще слышала, что я тебе говорил? — Мы сейчас снова поссоримся, — выдохнула Гермиона. — Вся наша история построена на чужих костях. Ты плохой вариант. Всегда им был. Ты сотню раз говорил мне, что любишь другую. Что ты не для меня. Что я тебе не подхожу. Голос дрогнул. — А я всё равно спала с тобой. Потому что это был единственный способ оставаться рядом. Я всегда была номер два. — Я спрошу ещё раз, — его голос стал жёстче. — Ты слышала, что я сказал? — Твои поступки говорили совсем другое. — Блять, Грейнджер, — сорвался Драко. — Да, я вёл себя как мудак. Я не могу объяснить все свои поступки. О многом я жалею. Там была грязь. Была. Он сделал шаг вперёд. — Но ты мне за это уже отомстила. Я год собирал себя по кускам. Год, блять. Он посмотрел на неё в упор. — И вот скажи мне: ты сейчас в той же точке, в которой когда-то был я. Тебе удалось принять правильное решение? Никому не сделать больно? Вовремя остановиться? — Если бы ты не приехал в тот день… — И? — он коротко усмехнулся и приблизился ещё на шаг. — И что? Ты бы вышла за него замуж. Хорошо. А дальше что? — А что делают все люди? — она повысила голос. — Строят свою жизнь. И я бы делала тоже самое. — Я процитирую Нотта, если ты не против, — холодно сказал Драко. — На кой хер нужен брак, который рушится из-за появления какого-то парня из прошлого? — Очень удобно рассуждать с этой стороны, — теперь Гермиона едва не захлебывалась претензиями. — Ты сказал, что не забыл меня. Так где ты был всё это время? — Ты сейчас шутишь? — Нет, Малфой. Я не шучу. — Не называй меня по гребанной фамилии. — А ты не повышай на меня голос. — Всё, — он резко выдохнул и провёл рукой по лицу. — Я не могу. Ты слышишь только себя. Я пойду оплачу счёт. Гермиона схватила его за руку, останавливая. — Я уже оплатила ужин. И я хочу договорить. Ты так хотел говорить о прошлом — так давай же. Где ты был, если не мог забыть? Драко смотрел на неё несколько секунд так, будто сдерживал взрыв. — Где я был? — процедил он. — Я пытался жить дальше. Потому что ты времени не теряла. Сначала Диггори. Потом, почти сразу после выпуска, этот грёбаный маггл. Он горько усмехнулся. — Забыть я тебя не мог. Но и перестать ненавидеть — тоже. Ты говоришь о моих поступках. А о своих — ни слова. В белом пальто удобно? — Ну прости, Драко, — она произнесла его имя с такой ехидной интонацией, что ему захотелось буквально вымыть ей рот с мылом. — Прости, что оказалась слабой. Не такой удобной, не такой крутой, как ты. Она шумно выдохнула. — Мне было не справиться в одиночку со всем тем, что ты со мной сделал. От меня человека почти не осталось. Я прыгала из отношений в отношения, потому что не могла остаться одна. Просто не могла. Голос сорвался, но она не отвела взгляд. — Я неправильная, Малфой. Всегда была. И, наверное, всегда буду. Он ответил почти сразу. Тихо. Без какой-либо издевки. — Мне правильное никогда не подходило. — Из-за тебя, — Гермиона усмехнулась сквозь боль, — и мне теперь тоже.

***

— Я хочу к тебе в гости. Интересно увидеть твою комнату, — Драко хлопнул дверью такси, повернулся и задержал взгляд на окне ее комнаты. Ее комнаты. Комнаты, где она взрослела. Комнаты, которую он не решился запятнать своим присутствием тогда, в прошлой жизни. За то до ужаса хотел сделать это сейчас — пропитать свои присутствием весь ее чертов дом. Каждый его сантиметр, каждый кирпичик. Если все и без того стремительно летит к чертям — так пусть уж летит по крупному. Гермиона усмехнулась и приоткрыла рот, самую малость удивленная его заявлением. — Что? Нет, боюсь, что не выйдет, — она легко рассмеялась и медленно подошла ближе. — Мои родители дома. — Тебе двадцать. Планируешь когда-нибудь повзрослеть? — Наверное, не сегодня, — поддерживая сарказм Драко, ответила она. — Но ты можешь аппарировать. Если так хочешь. — Вау, мне как будто снова пятнадцать, — притворно восхитился Драко, однако от ее абсурдного предложения не отказался сразу. Явно рассчитывал, что девчонка шутит. — А ведь когда-то ты звала меня пройти через дверь. Помнишь? Хорошее было время. — Помню, — улыбнулась Гермиона. — И помню, что ты отказался. — Времена меняются. — И теперь ты напрашиваешься ко мне в гости. — Тебя ведь все также влечет к плохим решениям, — усмехнулся он. — Не так ли? — Допустим, ты прав. И что с того? — С того, что я зайду, — Драко кивнул и сделал решительный шаг навстречу к Гермионе. После чего поднял взгляд и снова задумчиво посмотрел на окна ее спальни. — Ты этого не сделаешь, — Гермиона растерянно улыбнулась и в неверии покачала головой, переминаясь с ноги на ногу. Здравый смысл внутри ее черепной коробки кричал, верещал во всю глотку свое любимое слово: НЕТ. Но ему ни за что не перекричать любовь. Ему не перекричать желание. Вообще, кто слушает здравый смысл, когда перед тобой стоит такой сладенький, притягательный неправильный выбор? Все твои неправильные решения, сосредоточенные в одном человеке. Как бы то ни было, черт возьми, она бы никогда не смогла ему отказать. Войдя в дом, ее конечности затряслись от волнения. Драко уже был наверху, а Гермиона лихорадочно пыталась вспомнить, насколько убрано у нее в комнате. Родители ещё не спали — об этом свидетельствовали слабый запах выпечки на кухне и тихо работающий телевизор в их спальне. Она как можно тише сняла шарф, пальто и сбросила ботильоны. Поправив прическу в зеркале коридора, поднялась наверх, с трудом сдерживая желание побежать, перепрыгивая через каждую третью ступеньку. Когда она беззвучно открыла дверь, Драко стоял напротив ее постели, усыпанной одеждой из шкафа. Черт. Гермиона собиралась к нему на встречу дольше, чем собиралась признаться себе в том, что это вообще встреча. Перемерила больше одежды, чем собиралась, хотя убеждала себя, что ей совершенно плевать, в чем туда идти. Это ведь просто бывший. Просто бывший. Да? Нет. Блять. Нет, это был не просто бывший. Это был парень, который наклонился, подхватив кончиком пальца небольшую завязку — часть ее блузки. Той самой блузки, бантики на которой он когда-то развязывал своими руками. Блузки, которую снимал с ее тела. Блузки, которую до сих пор, черт возьми, не мог забыть. — Нужно было надеть эту, — тихо сказал Малфой, не поворачиваясь. За его спиной с едва слышным щелчком захлопнулась дверь. Он выпрямился и посмотрел прямо на Гермиону. — Она очень сильно тебе шла. Я помню. — Я опаздывала. Не было времени прибраться, — она оправдалась за небольшой беспорядок, совершенно проигнорировав его реплику. Хотя прекрасно поняла, что именно Малфой имел в виду. И какие именно воспоминания пытался поселить в голову. Как будто у нее вообще был шанс их когда-нибудь забыть. — Наложи заглушающее, пожалуйста. Драко усмехнулся, но воздержался от комментариев. Наложил заклинание слабым взмахом палочки и положил ее на письменный стол. Письменный стол Гермионы Грейнджер. Письменный стол Гермионы Грейнджер, блять. Пока девчонка складывала вещи обратно в шкаф, Драко стянул с себя пальто и шарф, ожидая, когда она снова обратит на него внимание. Она повернулась так резко, что едва не впечаталась в его тело. — Прости, — сказала Гермиона и забрала одежду у него из рук, повесив в шкаф. Девчонка оглядела комнату и с облегчением отметила, что если не считать разбросанных вещей — здесь был почти идеальный порядок. — Ну вот ты и здесь, — Гермиона хмыкнула. — Драко Малфой в моей комнате. Подумать только. — Знаешь, она именно такая, как я себе представлял, — он улыбнулся, огибая взглядом всё помещение. — В твоём стиле. — Да? И что же тут такого «в моём стиле»? — Светлые стены. Белая мебель. Розовое постельное бельё, — жестом головы Малфой указал на выглядывающий из-под покрывала нежно-розовый пододеяльник. — Я прям в яблочко. По всем фронтам. — Да, Драко, — сказала она, намеренно делая акцент на его имени. — Это тебе не Мэнор с его мрачной атмосферой. Никаких шелковых простыней — обычный хлопок. В моём мире всё капельку проще. И позитивнее. — Не припомню, чтобы ты жаловалась на мир Мэнора. Так тебе там, значит, не особо понравилось? — Я этого не говорила. — Может, тогда расскажешь, какая его часть тебе понравилась особенно сильно? — Наколдуй бокалы. Гермиона проигнорировала его колкую реплику и прошла мимо, легонько задев плечом. Села на кровать и забралась подальше, ближе к окну. Приняла позу лотоса и посмотрела на Драко, который так и остался стоять на месте. Коротким движением головы Гермиона пригласила его сесть рядом. Сначала он подошёл к столу, взял палочку и наколдовал два бокала для вина. Затем медленно вернулся к постели и сел на край, согнув ногу в колене. Гермиона отодвинула полупрозрачную штору, взяла штопор с подоконника и ловким движением справилась с пробкой. Разлила вино по бокалам и убрала бутылку обратно. Драко покачал головой. — И часто ты так делаешь? — Как «так»? Пью вино? — Ага. — В последнее время — да. — И с кем? — В основном одна. Иногда с Роном. — Пить в одиночестве — полный отстой. — Добро пожаловать в мою жизнь, — Гермиона подняла бокал, легко ударила им о бокал Драко и сделала первый глоток. — Это самый настоящий фильм ужасов. Тут без этого никак. — Думаешь, уход от реальности — это выход? — Драко последовал её примеру и тоже сделал большой глоток терпкого, но сладкого напитка. Всё в стиле Грейнджер. — Пить, избегать ответственности, врать всем вокруг. Ты от этого не устала, нет? Гермиона тяжело вздохнула и откинулась назад, облокотившись о мягкие подушки. — Да. Устала. — И долго ещё планируешь себя жалеть? — Не знаю, — она пожала плечами и сделала ещё глоток, не сводя с него взгляда. — Может, всю жизнь. — Это не ты, — заключил он после короткой паузы. — В смысле, не настоящая версия тебя, Грейнджер. — Думаешь, знаешь мою настоящую версию? — Я видел тебя очень разной. Если вывести нечто среднеарифметическое, то, думаю, да. Знаю. — И что же это за версия? Гермиона выпрямилась и снова сделала глоток вина. Облизала губы, поставила бокал на подоконник и посмотрела на Драко — вопросительно. Малфой последовал её примеру: сделал медленный, крупный глоток и потянулся к подоконнику, чтобы поставить бокал. Матрас слегка провис под весом его тела, когда он облокотился на руку рядом с ней. Гермиона повернулась к нему чисто инстинктивно, и Драко почти коснулся её волос кончиком носа — но также медленно отстранился, с лёгкой улыбкой. Только сейчас она поняла, что всё это время почти не дышала. — Я часто вспоминаю время, которое мы провели в кабинете зелий, — сказал он негромко. — Не сразу, но в какой-то момент ты расслабилась рядом со мной. Пока я всё не испортил, ты была настоящей. Не без нюансов, конечно. Но, думаю, это было максимально близко к истине. — Чем я тебе понравилась? — Милый вопрос, — Малфой явно удивился ее внезапной смелости. — У меня есть два ответа. — Хочу знать оба. Он закусил нижнюю губу и отвёл взгляд куда-то вниз. В Гермионе тут же проснулось давно забытое желание заглянуть к нему в голову — хоть на минуту, одним глазком, просто увидеть, о чём он думает, когда смотрит вот так. Драко потянулся за одной из пушистых подушек, отбросил её к стене рядом с Гермионой и подтянулся выше. Сел ближе, согнул ногу и облокотил руку о колено. — В первую очередь мне понравилось, как я чувствовал себя рядом с тобой, — сказал он. — Это было… ново. Необычно. Ты ничего от меня не ждала, и это было чертовски классно. Освобождающе. Он сделал паузу. — А во вторую… Драко прислонился затылком к стене, рассматривая потолок. Гермиона видела, как он сглотнул, и на секунду испугалась, что он проглотит правду. Хотя… какой смысл? Вот сейчас — какой смысл не сказать это вслух? — Во вторую — ты была очень красивая. Это сложно было не замечать, хотя я упрямо убеждал себя, что ты самая обычная. Никогда раньше не видел, чтобы так красиво страдали. Гермиона закатила глаза, но губы всё равно расплылись в улыбке — слишком искренней, слишком широкой. И, кажется, второй бокал вина был лишним. Совершенно точно был лишним — поэтому она попросила его налить ещё. Пара мелких глотков — и девчонка поймала на себе его взгляд. Драко рассматривал её лицо пристально, не отрываясь. Гермиона не решилась так смело повернуть голову — слишком, слишком опасно близко. Поэтому просто сжала бокал за тонкую ножку и уставилась куда-то перед собой. А потом трусливо сбежала в совершенно бессмысленное действие: положила подушку себе на живот и обняла её. — На самом деле есть и третий ответ, — добавил он тише. — Но словами это не выразить. Либо чувствуешь, либо нет. Только так. Гермиона подняла на него глаза всего на секунду — и тут же отвела обратно. Да, второй бокал вина был лишним. Потому что она вдруг сказала куда-то в потолок: — Я проклята. Малфой смотрит на нее вопросительно. Это чувствуется. Даже так. И она добавляет: — Тот вечер, когда ты приехал, все поменял. Гермиона делает паузу. И лучше бы ей замолчать прямо сейчас. Но, нет. Конечно, нет. Она продолжает: — Мне так хотелось, чтобы ты меня поцеловал. Я бы не смогла сдержаться, я бы не сдержалась, если бы не обстоятельства. — Ты хотела, чтобы я тебя поцеловал? Она не знает, зачем он делает это. Зачем переспрашивает? В комнате очень, очень интимная тишина. Малфой совершенно точно слышал, что она сказала. Но Гермиона играет по его правилам. И повторяет чуть тише: — Хотела. Он снова усмехается. — И чем ты лучше меня? — Ничем. — Один-один, Грейнджер. Не такие уж мы и разные, выходит. Да ты точно Слизерин. Чертова шляпа здорово проебалась. Драко пытается звучать спокойно. Шутит. Отшучивается. Но очевидно до неприличия, что все его нервы под напряжением. Гермиона тяжело вздыхает и сползает к краю кровати. Комната плывет перед глазами. И это даже приятно. Ее тело наконец расслабленно. Она так устала жить в постоянном напряжении. А особенно остро это ощущалось сейчас, когда он был так близко. Два года. Это был ее срок. Большего было не выдержать. Малфой делает тоже самое — садится рядом с ней. Так близко, что их бедра соприкасаются. Она не смотрит — не решается. Он же — напротив. Чувство такое, что Драко даже не моргает, сканируя ее профиль. Будто через череп и кости может увидеть, что за мысли крутятся там, внутри. — Тебе нужно какое-то время? — спросил он наконец. — Пережить всё это. Всю эту историю. С помолвкой и прочим бредом. Она не верит своим собственным ушам, что он спрашивает подобное. Его два года были куда продуктивнее, чем ее. Гермиона его почти что не узнает, кажется. Куда делся Малфой, которому подобный вопрос даже не пришел бы в голову? — Да, — выдыхает она. Быстро, не успев подумать. — да. Нет…не знаю. Он не выдерживает и поворачивает ее лицо к себе — заставляет посмотреть на себя. — Да, нет, или не знаю? Определись. Нет. Нет, всё-таки этот Малфой, которого она знала, всё ещё был здесь. В нём. И это почти — почти-почти — успокаивало. Что, вообще-то, звучало безумно. Ей бы хотелось, чтобы он тоже остался поломанным. Пусть не так сильно, как она. Но всё-таки. Нормальное больше не подходило. Ни нормальная жизнь, ни нормальные люди — в том числе. Его пальцы сжимают ее подбородок, и это настолько привычный жест, что это ощущается почти болезненно, когда Гермиона осознает, насколько давно он не касался ее. Не касался ее вот так. Не смотрел на нее так близко. Дефицит его близости накрыл с головой. Внутренний счетчик отсчитал два года — и ударил ее со всей силой. Девчонку сбило с ног. Искры из глаз и все такое прочее. Сейчас, прямо вот сейчас, когда они сидели так близко — на её пушистом пледе, в окружении пушистых подушек — Гермиона искренне не понимала, как вообще выживала без этих прикосновений. Гермиона опустила взгляд на его губы и неконтролируемо облизала свои. В голову ворвалась мысль о Маркусе — будто кто-то выстрелил ей в висок. Она вспомнила, как он её касался. Всегда не так. Никогда не так. Как-то слишком нежно? Слишком с любовью? Он просто не тот. Просто не Драко. Он просто не Драко Малфой, и это единственная его проблема. Предательница. Гермиона легко принимала неправильные решения. Иногда ей удавалось сопротивляться. Но в итоге она всегда оказывалась именно здесь — на пике. На грёбаном пике списка поступков, которые ей совершенно точно нельзя было совершать. И, как ни странно, именно это она и делала сейчас — поступок с пометкой «ни в коем случае». Прям вот никогда. Лучше вообще не делать. Ну, и она сделала. Конечно, сделала. Она его поцеловала. Практически ударилась о его губы, моментально обнимая за шею. Если бы кто-то попытался её остановить — пришлось бы отпиливать ей руки. Она бы не смогла. Не смогла бы перестать его обнимать. Никто и ни за что не смог бы прервать их. И, если честно, всё это было бомбой замедленного действия. Всё это между ними — было бомбой. И сегодня она взорвалась. Он целовал её. Его губы были на вкус как слабый раствор вина. А пьянило так, будто ей в горло лили водку. Сорокаградусную. Острую. Обжигающую глотку жидкость. Каждое прикосновение Драко плавило что-то внутри нее — узлы на нервах развязывались один за другим, а бабочки с сумасшедшей силой порхали внутри, щекотали крылышками. Гермиона сидела у него на коленях. Теплые ладони Малфоя скользили по ее телу под тонкой кофтой. От каждого кончика пальцев расползались паучки мурашек. Драко резким движением прижал девчонку к себе за талию, и Гермиона вросла в него всем своим телом, каждым его дюймом. А потом он вдруг остановился. Меньше секунды — и Грейнджер осознает, что они больше не целуются. Между ними нет расстояния, ей не удается заглянуть Драко в глаза. Ещё секунду спустя это и не требуется, впрочем. Потому что он одной фразой отвечает на все вопросы. Заданные и незаданные. Обдуманные и нет. Выносит ей мозг. Одной единственной фразой. Только одной. — Я люблю тебя, Гермиона. И если ты меня нет, мне придется тебя прикончить. Потому что я больше не смогу жить с осознанием, что мы не будем вместе. Все тот же Драко. Все тот же. Вот только совсем другой. Я люблю тебя. Мы созданы друг для друга. И любовь — лучшая причина, чтобы все пошло наперекосяк.