Heartache

Такая любовь случается лишь раз в жизни. После — ты бесконечно сравниваешь всех с ним. И нет ничего лучше такой любви. Но и хуже тоже ничего нет. Если бы Гермиону спросили, стоило ли это того — она бы, вероятно, продала что угодно в обмен на полную потерю памяти. Было бы так здорово его не знать. Было бы так здорово никогда в своей жизни не встречать этого человека. Было бы так здорово не знать, что он не может начать день без кофе, любит парфюмы, всю жизнь мечтал завести кошку и не представлял себя на не руководящей должности. Было бы так здорово не знать, насколько он сломан. Как сильно скучает по маме. Сколько любви носит внутри — той самой, которую так и не научился показывать, потому что боится показаться слабым. Было бы так здорово не знать, что у него было прошлое без нее. Иногда ты любишь так сильно, что перестаёшь быть дополнением или половиной. Ты становишься его рёбрами, его кровью и плотью, его костями. Его душой — самой тёмной, мрачной, запретной её частью. Ты растворяешься полностью, без остатка, и цельного тебя больше не существует. И да. Нет ничего хуже такой любви. Но и лучше тоже ничего нет. Один момент, одно решение. Одна встреча. Всего раз — бабочка делает взмах крыльями всего раз — и это резко меняет все. Все дороги так или иначе вели к нему. Куда бы она ни свернула и какой бы путь ни выбрала, им было суждено завершить этот цикл — иначе шанса двигаться дальше просто не существовало. Карма — странная штука. Гермиона не знала, чем именно заслужила подобные испытания, но если принимать эту теорию всерьез, то где-то она здорово согрешила. Так сильно, что её жизнь превратилась в бесконечный замкнутый круг из страдания, боли, одиночества, вины и безграничной тоски. Тоски рвущей душу. Тоски по прошлому. По тем нескольким месяцам, когда он был рядом. Когда у неё хотя бы на мгновение появлялось право допустить мысль, что у них, возможно, есть жалкий, ничтожный шанс на грёбаный хэппи-энд. Он был её десятым кругом ада. И она ходила по нему бесконечно — в полной темноте, без воды, без пищи, без ориентиров, пока снова и снова не натыкалась на свой любимый источник тьмы. А потом история повторялась вновь. Они пытались. Видит дьявол — пытались. Пытались отпустить друг друга и жить дальше. Девчонка почти — почти-почти — вышла замуж за другого. Он почти смирился с тем, что не срослось. И вот они снова здесь. Во тьме. Только теперь их двое. И прокляты они вместе. На этот раз — вместе. Драко не позволит ей всплыть. Теперь — точно нет. Теперь, когда он знает, каково это — когда кто-то становится важнее гордости и принципов. Когда ради другого ты вдруг позволяешь себе быть слабым. Он утянет её за собой. Куда угодно. Даже туда, где нет ни света, ни дна, ни будущего. Плевать. Плевать куда. Плевать как. Главное — вместе. Его поцелуи похожи на опиат. Его касания — на слабый электрический разряд. Это больно на грани с ощущением эйфории. Всё это — вообще всё — одно длинное путешествие на самое дно морального права. Туда, откуда невозможно вернуться прежними. Гермиона упиралась щекой в хлопковый розовый пододеяльник. Волосы спутались, одежда — её и его — была разбросана по полу, вперемешку, как и всё остальное между ними. Его движения были ритмичными, уверенными, грубыми — именно такими, какими она их любила. Именно такими, какие с ней мог себе позволить только Драко. Он только что лишил девственности её детские воспоминания, её дом, её розовое постельное бельё — в конце концов. Следы его присутствия останутся здесь навсегда. И теперь ей уже никогда и ни за что от него не спрятаться. Даже здесь. Это тебе не Мэнор — этому дому не всё равно, какие воспоминания вплетаются в стены. Чьё присутствие пропитывает каждый угол, каждую трещину, каждый кирпич. Если между ними и существовало хоть что-то святое, то теперь и здесь всё было испачкано этим грехом. Их бабочка оказалась с подбитыми крыльями, а купидон, без сомнений, мокнул чертовы стрелы в яд перед тем, как выстрелить. Иначе как было объяснить эту болезненную, взаимную, травматическую привязанность. Иначе как было объяснить эту больную связь через километры, страны и города. Через все «можно» и все «нельзя». Через все, что никогда никому не простишь, а ему — сможешь. Это было чертовски жутко — насколько сильно он влиял на нее и наоборот. Стоило Драко снова появиться в жизни девчонки — и это вознесло ее до небес. Он словно бы завел в ней давно проржавевший механизм. Завел как старую, брошенную на произвол механическую куклу. Она оживала в его руках. Только в его руках. Это и была цена за его любовь. Здесь не существовало полутонов, компромиссов или договоренностей. Ты могла быть с ним только на этих условиях. И самым страшным проклятием было то, что возможности отказаться от нее не было. Потому что нет ничего хуже такой любви. Но и лучше — к сожалению — тоже ничего нет. Потому что всё, что остаётся после, — это бесконечно сравнивать. Всех. С ним. Хочешь ты этого или нет. Есть у тебя силы или давно нет. Вся жизнь «после» — это желание вернуться назад, даже если дороги обратно не существует. Драко был её худшим выбором. Самым неподходящим человеком из всех возможных. Тем, кто мог сломать её одним щелчком пальцев — и тем же самым щелчком воскресить обратно. Он был тем, к кому девчонку тянуло всем естеством. Человеком, с которым не работали ни принципы гордости, ни морали. Человеком, рядом с которым у морального права исчезало дно. Человеком, ради которого подходишь к краю — и прыгаешь в бездну не задавая лишних вопросов. Человеком, ради которого она была готова спуститься в ад, чтобы разогреть ему пиццу. Он был её вечным «нельзя». Исключением из всех существующих правил. Деталью, которая портила всю конструкцию. И одновременно — единственной деталью, без которой эта конструкция никогда бы не заработала. Их отношения всегда были адом и преисподней — и именно поэтому возносили их до небес. Не каждому дано попасть в рай при жизни. А они смогли. И это, если задуматься, был очень крупный куш. Когда отношения начинаются так — на неостывших чувствах, на сравнении, на попытке сбежать от себя и забыться в чужой постели, — разве у них вообще есть шанс переродиться во что-то большее? Не каждая история имеет право на хэппи энд. Но эта — именно эта история стала исключением из всех правил. Потому что у них этого шанса не было. Но они выгрызали его зубами. Иногда правило напрашивается на то, чтобы его нарушили. Ну, и они нарушили. Они нарушили вообще все — все, черт возьми, правила. И ей так отчаянно хотелось его не знать. Не знать о нём ничего. Ни одной детали из его прошлой жизни. Потому что эти знания — вместе с невозможностью отпустить — причиняли боль такую, будто тебя заживо бросают в адский котёл. И ты горишь. Медленно. Мучительно. Бесконечно горишь рядом с ним каждую секунду времени. Потому что он однажды уже любил. Он однажды любил другую девочку. И нет боли сильнее, чем осознание, что ты не обладаешь им целиком. Что ты селишься в его груди, заранее зная: там навсегда останется место для кого-то ещё. Для другой — вполне конкретной другой девчонки. Потому что такая любовь делает тебя ненормальным — а ненормальному не подходит быть просто единственным. Потому что ненормальный хочет тебя целиком и полностью. Гермиона была — или стала — именно такой. Ненормальной. Сломанной. Желающей обладать им полностью, от и до. Страшнее всего было потерять его снова, потому что теперь они оба знали, каково это — быть друг без друга. Девчонка понимала, где именно могла бы остановиться. И все равно не сделала этого. Потому что в конце концов нет лучшей причины, чтобы все пошло наперекосяк. Нет лучшей причины, чем любовь к этому парню. Чем именно эта любовь, которая способна возвысить тебя до небес за одну секунду. Пусть даже с риском упасть и разбиться насмерть. Малфой. Это был Драко Малфой — парень, которого она предпочла бы никогда не знать. Потому что эта любовь пугает. Делает тебя слабой, зависимой, ненормальной. А быть может… кто его знает? — она делает тебя собой. И здесь не знаешь, что страшнее: встретиться с худшей своей половиной лицом к лицу или прожить жизнь, так и не узнав, какой ты на самом деле. Драко скользнул рукой вверх по её талии и наклонился, опираясь на свободную руку. — Перевернись. Девчонка мгновенно повиновалась, оказавшись лицом к лицу с Драко. Он медленно скользил по её ногам, помогая обвить себя за бедра. Его волосы были взъерошены, местами спутаны, и Гермиона поймала себя на мысли, что никогда не видела его таким не собранным. Будто до этого момента он принадлежал ей лишь наполовину. Вероятно, именно так это и было — и хорошо, что она подумала об этом лишь сейчас. Сейчас, когда он уже был в ее постели, когда он уже принадлежал только ей и никому больше. Его щеки были покрыты юношеским румянцем, что делало ситуацию ещё пошлее — он и она, вот прямо сейчас трахались на тех же простынях, на которых Грейнджер спала, когда ей было двенадцать лет. Та самая хлопковая простынь, на которой она теперь никогда не сможет уснуть спокойно. И Малфой — абсолютно голый, растрепанный и покрасневший — в ее постели. В ее, черт возьми, постели. Он наклонился и прижался к ней всем телом, чтобы поцеловать. Гермиона крепко обвила его торс ногами и тихо сходила с ума от желания. Драко целовал её так, что она почти забыла, как это бывает — жадно, нетерпеливо, будто этот поцелуй был глотком воды после долгих недель в пустыне. Каждое движение, каждое касание — будто всё, что ему нужно, это её горячий язык, переплетённый с его, и больше ничего в этом блядском мире. Он исследовал руками каждый сантиметр её голого тела. И разум плавился вместе с кожей. Одним прикосновением Драко вынес из её головы все мысли. Сжёг буквально каждую. Дотла. И осталось только желание. Гермиона издала протяжный стон вместе с выдохом, когда почувствовала, как его пальцы скользнули внутрь. Ноющее желание внизу живота вспыхнуло ещё ярче, будто Малфой окунул их в бензин и поджёг, прежде чем трахнуть её. Он выпрямился, наблюдая, как его пальцы тонут внутри нее, ощущая, насколько она мокрая, горячая и, блять, созданная только лишь для него. Драко накрыл клитор большим пальцем, медленно массируя, не переставая двигаться внутри. И сходил с ума от ее стонов, от того, как она закатывает глаза и, о боже — хочет ещё. Он наблюдал, как она дрожит и извивается в поисках ещё большего удовольствия. И вдруг в голову, как выстрелом, вонзилась мерзкая на вкус мысль. Кто-то другой проделывал с ней тоже самое, быть может. И эта мерзкая мысль сжала сердце ледяными пальцами. Я тебя больше никогда и никому не отдам. Блять. Никому никогда не отдам. Желание вспыхнуло ещё ярче — будто боль и страсть сплавились в один разрушительный поток. Драко довёл Гермиону до предела чувствительности, когда ввёл третий палец, и понадобилось, наверное, секунд десять, прежде чем она выдохнула, сжала ноги и жадно начала глотать воздух от удовольствия, ударившего по всему телу раскатом грома. Между ними всегда существовала ненормальная, но очевидная связь — та, которую не разорвать ни людям, ни обстоятельствам, ни здравому смыслу. И, возможно, именно поэтому Грейнджер снова притянула его к себе. Жадно. Неосторожно. Буквально впечаталась в него поцелуем, снова выбивая из головы все мысли, проговаривая где-то между вдохом и выдохом: — Я так люблю тебя. Ты себе даже не представляешь, как сильно. Я так люблю тебя. Я люблю тебя, Драко. Гермиона мягко подтолкнула его лечь на спину, не разрывая поцелуя, и села сверху, помогая себе рукой. Его член скользнул внутрь, разжигая ноющее желание разрядки ещё ярче прежнего. Казалось, что ещё одна секунда этого мучительного ожидания — и они оба сгорят, блять, дотла. Она двигалась на нём быстро и пошло, а Драко крепко сжимал девчонку за задницу, едва сдерживая желание снова перевернуть её на живот. — Медленнее, — хрипло сказал он, сжимая талию и пытаясь взять ритм под контроль. — Я сейчас кончу. — Я думала, мы этого и добиваемся, — прошептала Гермиона, снова соединяя губы с его. Драко улыбнулся, чувствуя, как её рот, руки и тело контролируют ритм вместе с ним. Каждое её движение делало его слабее и сводило с ума. Когда Гермиона перекинула ногу и чуть сместилась вниз, он сразу понял, что она хочет сделать. И тогда ее контроль над ним стал абсолютным. Когда-то он смотрел на неё точно так же — сверху вниз, чувствуя, как она облизывает его член, а потом медленно принимает его в тёплый, горячий рот, полный слюны. Тогда это казалось настолько неправильным, что наутро хотелось отрезать собственный член — тот самый, который ещё вчера так охуенно чувствовал себя у неё во рту. Но сейчас — сейчас все было по-другому. Драко едва не забыл собственное имя, когда приподнял голову и опустил взгляд вниз. Её длинные волосы небрежным каскадом спадали с плеч, хаотично касаясь его тела. Он видел и чувствовал, как она облизывает головку, блаженно прикрывая глаза, а потом насаживается ртом полностью — до конца, так, что он ощущает, как её тугое горло обволакивает его со всех сторон. У него было секунд пять. Максимум — пять секунд. До полной потери памяти от удовольствия. Потому что Грейнджер вдруг распахнула на него свои темные, огромные глаза — и в этот миг они поменялись местами. Драко стал смятой бутылкой фанты, Гермиона — отцовским ружьем. И она спустила курок, не моргнув и глазом. Вот так просто. Взяла и выстрелила. Она посасывала его член, помогая себе рукой. Рот был горячим, тугим, полным слюны. Перед тем как всё вокруг растворилось в нечеловеческом удовольствии, разлившемся по телу, Драко успел запустить руку в её волосы и спутанно сжать их. Последняя фрикция — и он кончает со сдержанным стоном, прикрывая глаза. Чувствует, как её рот скользит по головке вверх. Слышит, как она глотает, как кончиком языка слизывает остатки с чувствительной кожи. И, блять. Лучше тебе прямо сейчас сгинуть, Грейнджер, если ты делала подобное хоть с кем-то, кроме меня. Драко обессиленно выдохнул, прикрыв глаза, и медленно провёл ладонью по её затылку. Он обнулился ровно в эту секунду — граница между прошлым, настоящим и будущим стерлась. Всё остальное внезапно стало неважным. Фальшивым. Ненастоящим. Лишённым смысла. Они будто зависли в идеальном лимбе — там, где не идёт время. Нашли крошечное пространство между планами и планами, обязанностями, другой жизнью и самим временем, в конце концов. Это были сладкие, блаженные секунды забвения — возможно, лучшие за последние годы. И они рассыпались в пух и прах в тот момент, когда он почувствовал, как Гермиона сползает к краю кровати. Драко тут же приподнялся, опираясь на руки. Она сидела неподвижно. Он медленно очерчивал взглядом изгибы её голого тела, рассматривал длинные, вьющиеся волосы и руки, которыми Гермиона нервно сжимала простыни. — Что с тобой? Она не ответила сразу. Не смогла. Потому что проглотила огромный такой ком из слез, вставший поперек горла, чтобы заговорить: — Мне хочется плакать. Драко нащупал лежащее неподалёку бельё, надел его, затем сел рядом с Гермионой и осторожно накинул ей на плечи мягкое покрывало. — Почему? — Я не знаю, — машинально соврала она. Почти автоматически. Когда именно ложь стала её идеальным защитным механизмом? Когда превратилась в неотъемлемую часть личности? — Но ты знаешь, — тихо сказал Драко, нахмурившись. Он завёл прядь её волос за ухо и мягко погладил скулу. — Что я сделал не так? — Ничего. Ничего, Драко. Мне просто… — Гермиона запнулась и тяжело сглотнула. Глаза увлажнились — и, разумеется, именно сейчас. В самый неподходящий момент, чтобы расплакаться. Ну конечно, Грейнджер. Иначе и быть не могло. — Мне тоже страшно, — почти шёпотом произнёс он. — Я тоже чувствую себя слабым из-за тебя. И я тоже боюсь тебя потерять. Гермиона посмотрела на него глазами, блестящими от слёз. В этом свете они казались почти чёрными. Она выглядела такой маленькой, такой напуганной, такой до боли уязвимой, что у Драко сжалось сердце — сжалось до желания защитить её от этого чувства любой ценой. — Я тебя больше не подведу, слышишь? Никогда, — он продолжал гладить её щёку, и делал это с такой нежностью, какую она не видела в нём ни разу за всё время, что они были знакомы. — Мне плевать на всё, что было. Я хочу быть с тобой. Ты можешь мне верить, Гермиона. — А если… — Без если, — мягко перебил он, едва усмехнувшись. — Без если. Я докажу тебе, что ты можешь мне верить. Просто будь рядом. Ладно? Гермиона прикрыла глаза, позволяя горячим дорожкам слёз исполосовать порозовевшие щёки, а затем снова посмотрела на него. Молча кивнула, слабо прикусив улыбку. Слова больше не требовались, впрочем. Они поняли все без них. Мы созданы друг для друга. Не верь, если скажут другое. И вот все в ее жизни снова пошло наперекосяк по лучшей и одновременно худшей причине в мире.

***

Все это время пистолет был у Драко. Но настоящее оружие, в конце концов, оказалось в ее руках. Для него она давно перестала быть просто девчонкой. Это была девчонка, ради которой он внезапно оказался способен пойти на всё. И это открытие пугало сильнее любых проклятий. Самое мерзкое — ключ от клетки с счастьем все это время лежал в его собственном кармане. Он был здесь. Всегда был. Стоило лишь протянуть руку. Два с небольшим года. Ничтожное, если задуматься, расстояние до Хэмпстеда. Пара шагов через израненное, истекающее кровью эго. Вот и всё, что отделяло его от нее. Вот и всё, что отделяло его от ощущения бесконечного счастья, от которого ломит грудную клетку. Вот и всё, что отделяло Драко от чувства, что он, твою мать, жив. Тео был прав. Черт возьми, всегда был прав. Прав, когда говорил, что иногда свое эго стоит засунуть поглубже в зад и честно ответить себе на вопрос: ты хочешь быть счастлив — или тебе важнее до конца жизни оставаться правым. Прав, когда говорил, что Малфой — заложник собственных идеалов. Пленник в тюрьме, которую возвел своими же руками. Еще и гордился архитектурой. Тео был прав и тогда, когда говорил, что важнее всего не просто первая любовь, а первая любовь. И что ты никогда не перепутаешь это чувство ни с чем другим. Однажды они все — все до единого — свалились в любовный репейник. Нужно было здорово постараться, чтобы вляпаться вот в такую драму, вляпаться по самое не хочу — но они смогли. Ох, как же здорово у них это получилось. Любовь — чувство не идеальное. А жизнь, как известно, терпеть не может частичку «не». Ты никогда не знаешь, с чем именно столкнешься на своем пути. Какие решения примешь. Какие поступки совершишь. Просто потому что мы живем эту жизнь один раз — без черновиков и кнопки «отмотать назад». Реинкарнация — для конченных, считал Тео. Потому что еще одну такую драматичную жизнь он бы точно не пережил. Любовь делает тебя слабым — и одновременно пугающе сильным. Делает гордым — и в ту же секунду лишает последнего остатка самоуважения. Любовь — чувство до смерти контрастное. Необъяснимое. Неподвластное ни логике, ни морали. Драко в своей жизни любил дважды. И это были два разных чувства — и по силе, и по смыслу. Первая любовь к девочке с короткими волосами сделала его тем Драко, которого он знал всю жизнь. Вторая любовь сделала его Драко, с которым он познакомился только сейчас. Два парня. Они так похожи один на другого. Так похожи, но все равно разные. Первая любовь — чувство незабываемое. Почти священное. То, что навсегда хоронят где-то глубоко внутри, и что время от времени всплывает светлой, щемящей тоской по прошлому. Пенси навсегда осталась его любимой девочкой. Он знал ее всю свою жизнь. И лучшее, что он когда-либо смог для нее сделать, — отпустил. Этим он сделал ей самый ценный подарок: позволил наконец быть с тем, с кем ей всегда было предначертано. Это была самая болезненная потеря в жизни Драко. И одновременно — самый грязный, низкий поступок. Предать ее. Но если бы не тот вечер, не то решение, если бы не другая девчонка — быть может, сейчас все сложилось бы совершенно иначе. И может, весь этот кошмар и должен был случиться именно потому, что сначала все обязано было пойти не так, чтобы потом — впервые — пойти правильно. Так, как идет сейчас. Одна из самых важных миссий в жизни каждого человека — научиться прощать. Других — и, что куда сложнее, себя. Драко очень долгое время жил в иллюзии, что должен себя наказывать — за ошибки, за слабости, за треснувшие маски, которые он не смог удержать на лице. Пока в один момент не потерял все. Пока не остался совсем один, на руинах жизни, ответственный не только за свою личную катастрофу, но и за чужую — тоже. Это было самое настоящее дно, откуда оставался единственный путь. И это был путь наверх. Это был путь к себе — через принятие и прощение, через признание слабости и поиск силы в том, чтобы перестать притворяться. И чтобы наконец стать собой. Говорят, если действительно любишь — не получится отпустить. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Потерять Пенси было страшнее всего на свете, но не потерять — в конце концов оказалось ещё страшнее. А вот Грейнджер….Грейнджер другое дело. Он ненавидел ее всем своим естеством — каждой клеточкой, каждой своей частью. Ненавидел, что она вся из себя такая неправильная, неподходящая, другая. Другая девчонка. Ненавидел все ее несоответствия и несовпадения, ненавидел все идущие между ними двумя параллели. Она всегда делала его слабым. А слабость всегда была для него кое-чем пострашнее смерти. Ни месяц, ни год, ни даже два года спустя это чувство не ослабевало. Его тянуло к этой девчонке, тянуло через все «можно» или «нельзя», тянуло несмотря на обиды, несмотря на ошибки, несмотря на все ее несоответствия. Она была создана для него. Эта чёртова кукла была сшита по его лекалам, по его внутреннему уродливому чертежу. Неправильная, неподходящая, другая — самая правильная, самая подходящая. Та самая. Тео всегда говорил, что всё было очевидно. С самого гребанного начала. Он говорил это ещё в Хогвартсе. Продолжал говорить и после новости о её замужестве. И — о боги — оказался прав. Потому что они так и не смогли отпустить друг друга. Ни он. Ни она. Потому что если это любовь — тебе не поможет даже дурацкое время и еще более дурацкий миф о том, что оно лечит. Если это любовь — с грёбанным временем тебе станет только хуже. Ничего не пришлось объяснять, когда Малфой вернулся домой. От него пахло счастьем за километры. Кажется, Нотт почувствовал это ещё до того, как Драко аппарировал в гостиную. Тео лениво осмотрел его с головы до ног, задержав взгляд дольше обычного, и задумался. Он больше не чувствовал запах разбитого сердца. Не чувствовал этой привычной, въевшейся в кожу пустоты. Перед ним стоял другой Малфой. Непривычно счастливый. Опасно живой. Драко застыл напротив него, а потом вдруг выдохнул — глубоко, до самого дна — и улыбнулся. Так, будто только что скинул с плеч груз целой, мать её, вселенной. Нотт нахмурился, размышляя, не сделала ли чертова девчонка его сумасшедшим. Потому что если да — они все, блять, пропали. Им и так было более чем достаточно отлетевшего от любви Забини. — Выпьешь? — Тео изогнул бровь, продолжая внимательно изучать друга. — Нет, — отрезал Драко. Пауза. — Да, выпью. — Ты спятил от счастья? — Нотт медленно открутил крышку рома и наполнил половину бокала. Так же медленно, даже заботливо, убрал бутылку обратно в шкаф и подошёл к Драко, который к этому времени уже сел на диван. Драко сделал один большой глоток и поморщился от терпкости. Тео устроился напротив, не сводя с него взгляда. — Ты трахался, — констатировал Нотт. — Да, — спокойно подтвердил Драко. — Это видно. Малфой усмехнулся, провёл языком по внутренней стороне щеки и снова посмотрел на Тео. — Знаешь что? Я всегда хотел тебе сказать… — он хмыкнул. — Я люблю тебя, Нотт. Тео чуть не поперхнулся. Тут же отставил бокал и подался вперёд. — Ну-ка повтори. — Я люблю тебя. Ты ахуенный друг. — Я тоже люблю тебя, Малфой, — Тео улыбнулся самой невинной улыбкой на свете и кивнул. — Теперь мы, по правилам, обязаны поцеловаться. — Пожалуй, не сегодня, — рассмеялся Драко. — Потерпи. Когда я буду готов. — Скажи, что никогда не говорил подобного Забини. Я бы хотел быть единственным в своем роде. — О, да ты эгоист. — И собственник. — Понимаю. Нотт покачал головой с почти садистским удовольствием и откинулся в кресле. Малфой сиял — это был неоспоримый факт. Так не сияют просто после хорошего секса. Так сияют, когда наконец перестаёшь воевать с самим собой. Тео ещё никогда не был так сильно счастлив за кого-то другого. Честно — Драко это заслужил. Он выгрызал себя из собственной статуи годами, слой за слоем. И это было важнее любых девчонок и любых любовных драм. Прямо здесь и сейчас Тео гордился им как никогда раньше. И — чёрт возьми — был благодарен катастрофе Грейнджер за то, что сейчас видит напротив себя именно такого Малфоя. Вроде того же самого. Но совершенно другого. — Рассказывай, — кивнул Нотт. — Я хочу знать всё, Малфой. Он прищурился. — И только посмей хоть что-нибудь умолчать.

***

Нельзя было не заметить разницу. С того самого дня Гермиона не ходила — она парила над землёй и буквально светилась от распирающего её счастья. Будто кто-то снова вдохнул в неё жизнь. Контраст был поразительным — почти жутким. Словно её заменили другим человеком. Очень легко принимать решения, когда их будто бы уже приняли за тебя. И потому ей даже не пришлось прилагать усилий. Всё остальное внезапно обесценилось. Потеряло смысл. Единственным, что теперь имело значение, был он. Сопротивление этому чувству в любом случае привело их друг к другу — так зачем продолжать? Единственное, что им оставалось, — перестать этому сопротивляться. Счастье так легко делает тебя эгоистом. Джинни, в отличие от Рона, относилась ко всему происходящему с ощутимой настороженностью. Она не доверяла Драко — и это, в общем-то, было неудивительно. Джинни вообще не доверяла никому, у кого был член. И даже брату. А уж Малфою — тем более. Парню, который убил, а потом воскресил её подругу одним-единственным решением: быть с ней или не быть. Беспокойство рыжей было вполне оправдано. Рон же никогда не обжигался в любви. А потому был более благосклонен к тому, что творилось с Грейнджер. И его всегда гораздо сильнее волновал вопрос о том, что на стрессе она ничего не ест, нежели вопрос о том, кого любит, кого не любит и с кем спит. Это всегда был её выбор — ее ошибки, ее решения. Счастье подруги было единственным ориентиром Рона. Поэтому, когда он заметил очевидную разницу в ее самочувствии и здоровый набор веса — у него даже не возникло идеи о том, что это неправильно. Боже, она снова стала питаться хоть чем-то. Добавляет молоко в кофе. Этого более, чем достаточно, чтобы дать Малфою еще один шанс. С мамой и папой было чутка труднее. Потому что перед ними ей было стыдно. Было стыдно не оправдать ожиданий, было стыдно за то, как она поступила с Маркусом. Гермиона беспокоилась, что они могут неправильно ее понять, а мама, которая знала больше подробностей в отличие от отца, и вовсе не захочет слышать его имя. Это были тяжёлые, давящие чувства. Постоянное ощущение недосказанности. Тайные встречи. Тревога быть пойманной с поличным. Всё это стало неотъемлемой частью каждого её дня. Забавно — она так долго бежала от лжи и фальши, а в итоге снова оказалась в начале того же самого замкнутого круга. Только теперь всё было куда сложнее. Потому что одно дело рассказать о подобном друзьям, и совсем другое — маме и папе. Даже когда тебе двадцать лет. Её хватило на месяц. Один месяц тайных встреч, один месяц лжи в глаза собственной маме, один месяц стыда за то, как они встречаются — в её спальне, под заглушающим. С вечной тревогой, что в любой момент что-то может пойти не так. Гермионе пришлось собраться и притвориться, что это не страшно. Просто сказать. Просто выпалить всё, как есть. Я люблю его, мам. Никогда не переставала его любить. Но если бы она только знала, что разговор с матерью — это ещё цветочки по сравнению с тем, с кем ей предстоит говорить через пару недель. Если бы она знала, насколько жёстко почувствует последствия своих решений в чужих глазах. Насколько яростно будет осуждать себя за каждое решение, за то, как больно умудрилась сделать человеку, который этого не заслужил. Если бы она только знала. Если бы только знала, как это будет.

***

Это был тот самый редкий момент, когда весь дом остался в их распоряжении. Родители Гермионы уехали в небольшой уикенд, и Драко, воспользовавшись своим служебным положением вырвался с работы дольше, чем на одну единственную ночь — обычно они проводили вместе ровно столько, прежде чем расстаться до следующей встречи. Как по закону подлости — именно в этот день Гермиона заказала готовую еду, потому что в планах на этот вечер было валяться перед телевизором и показывать Драко ее любимые маггловские фильмы. И, как по закону подлости, когда позвонили в дверь — Гермиона была на втором этаже. Малфой открыл, чтобы принять доставку, но в ту же секунду понял, что перед ним стоит не курьер. Перед ним стоял вполне прилично одетый парень с темными волосами и неровной осанкой. Туповатого, как ему показалось, вида. Этот парень сжимал в руке небольшой пакет и смотрел на Драко так, будто увидел саму смерть. Несложно было догадаться, кто он такой. Ну, и да. Конечно, Малфою хватило наглости сказать именно это: — Так это ты Маркус? В ответ он сглотнул и прищурил взгляд. Кажется, он не моргал с полминуты. — А ты ещё кто такой? — А то ты не знаешь, — небрежно бросил Драко, не сводя с него глаз. — Что тебе нужно? — Мне нужно поговорить с Гермионой. — Я передам, что ты заходил, — Малфой уже было начал закрывать дверь, как на уровне глаз заметил руку, сжимающую дверную коробку. — Мне нужно поговорить с ней сейчас, — с нажимом сказал Маркус, которого от непоправимой ошибки спасли шаги со второго этажа. Легкое поскрипывание пола полосило его ножом по сердцу, наживую. Когда то эти ступеньки скрипели и под его шагами. Когда-то он был частью ее жизни. Когда-то он тоже был вхож в этот дом. А теперь снова стучался в дверь не имея права войти без приглашения. Малфой раздраженно оттолкнулся от дверного косяка и обернулся на Гермиону взглядом, полным злости, раздражения и дьявол знает чего ещё. Секунду спустя она понимает, почему — и через приоткрытую дверь видит Маркуса. Ещё мгновение — и жалеет, что не приготовила ужин самостоятельно. Блять. Она бросает на Драко растерянный взгляд, но ноги сами несут ее на крыльцо. Дверь закрывается почти бесшумно, как будто любой лишний звук ударит по ней самой. Драко остается внутри, а в голове Гермионы крутятся только мысли о том, как это выглядит с его стороны, как он сейчас это видит. — Маркус, — тихо, с ноткой нервозности, произносит она. — Привет. Он нервно выдыхает, губы дергаются, как будто он хочет ими что-то сказать. Но не говорит ни слова. Молча протягивает ей пакет. Гермиона смотрит то на пакет, то на парня, не понимая, что ей делать. — Это кое-какие твои вещи. Которые ты не забрала. Его голос дрожит. И она дрожит тоже. Осторожно протягивает руку и забирает пакет. Их пальцы на мгновение соприкасаются — и внутри неё что-то ломается: дребезжит, трескается на мелкие осколки и падает вниз с грохотом, делая её маленькой, виноватой и страшно беззащитной. Она поднимает на него взгляд — почти умоляющий. И почти физически ощущает взгляд Драко из-за двери. Гермиона уверена, что после этого у неё на спине останутся отпечатки его зрачков. — Можем поговорить? — несмело спрашивает она. И это вызывает у Маркуса грустную, тяжелую улыбку. — Разве есть тут о чем говорить? — Пожалуйста. — Ладно. — Хорошо. Дай мне пару минут, мне нужно одеться.

***

Драко ничего не сказал. Совсем. Молча выслушал пару брошенных Гермионой фраз, которыми она пыталась поставить его перед фактом. Молча кивнул и ушёл наверх, всем своим видом показывая, что этот разговор окончен. Переступая порог, Гермиона не была уверена, что вернется не в пустой дом. Точнее так: она была уверена, что вернется в пустой дом, а дальше — бог знает, как распутает этот клубок. Но иначе поступить просто не могла — не чувствовала себя вправе поступить так с этим человеком. Она наломала немало дров и сделала ему так больно, как он вовсе не заслужил. И все, что ей требовалось — это искренне извиниться. Поставить точку. Сделать хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь, чтобы суметь оправдаться перед самой собой, что она сделала все, что могла, чтобы он смог жить дальше и найти счастье в ком-то другом. Было больно об этом думать — но у самого Драко тоже был такой разговор. Чтобы поставить точку. Понять, точно ли это конец. Вот только существовала страшная разница между двумя этими параллелями. Потому что сердце Гермионы принадлежало, принадлежит и будет принадлежать только ему одному, и она даже думать не смела о том, остались ли у нее чувства к прошлому. Воспоминания больно кололи с каждым шагом. Гермиона буквально за шкирку вытащила себя в реальность. Сфокусировалась на скрипе снега под ногами, на лёгком морозце, на мягких оттенках заката Хемпстеда. Они не договаривались, куда идти — ноги сами привели их туда, откуда всё началось. Детская площадка неподалёку от её дома. Та самая качель, где они когда-то впервые поцеловались. Гермиона старалась не анализировать, когда качель издала знакомый скрежет металла под их весом. Всё было так же, как и несколько лет назад. Вот только совсем иначе. Они долго молчали. — Я всё ещё люблю тебя, — тихо и грустно сказал Маркус, глядя куда-то вдаль. Сердце Гермионы сжалось так сильно, что поместилось бы в спичечный коробок. — Этот парень причинил тебе столько боли… Почему ты с ним? Маркус перевёл взгляд на неё. Гермиона видела это боковым зрением, но не могла заставить себя встретиться с ним глазами. — Ладно, можешь не отвечать. Это на самом деле не моё дело. Я просто хотел бы, чтобы ты была счастлива. И всё. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — Я счастлива, — после долгого молчания тихо сказала Гермиона, опуская взгляд вниз. Голос был скрипучим, низким, словно она не пользовалась связками целую вечность. — И поэтому я с ним. Маркус попытался улыбнуться — но вышло паршиво. Вернее, не вышло совсем. Он сжался ещё сильнее от холода, глубоко спрятав руки в карманы. — Так ты меня любила? Хоть когда-нибудь? Этот вопрос разнёс её нервы к чёрту. Она не плакала целый месяц. Ну что ж, пора. Гермиона нервно сглотнула и покачала головой, осуждая себя за то, как легко её довести до слёз. Она сама по себе была сплошной оголённой нервной системой. — Любила. Конечно. Всегда любила. Просто… — …просто не так, как его? Гермиона ничего не ответила на этот вопрос. Это и стало ее ответом. Она взяла всю свою волю в кулак и посмотрела на Маркуса — на нем не было лица и, она была уверена, что он не чувствовал собственный нос от холода. Гермиона потянулась к его карману и переплела пальцы с его рукой. Он часто так делал — прятал их переплетенные руки в карман, когда она брала его за руку. Когда они были вместе. — Я очень виновата перед тобой. Мне жаль, что я так поступила. Я бы хотела поступить иначе, и мне жаль, что я не смогла все сделать правильно. Прости меня, пожалуйста, если сможешь. Маркус сжал ее теплую руку в своем кармане ещё сильнее. И его губ все таки коснулась легкая, грустная улыбка. — Первая любовь — сложное чувство. Я не держу на тебя зла, Гермиона. Главное — будь счастлива, ладно? И не плачь больше. Он протянул свободную руку и коснулся её щеки теплыми пальцами, смахивая слёзы. Его взгляд был полон любви — ровно такой, какой был после того самого первого поцелуя. Да. Он был абсолютно прав. Первая любовь — это сложное чувство. И Гермионе было искренне жаль, что люди не могут выбирать, кого им любить.

***

Пустой дом. Она перешагнула порог совершенно пустого дома. Нигде не горел свет. На кухонной столешнице стояли пакеты с готовой едой, а при входе стоял пакет с вещами — ее вещами, которые передал Маркус. Гермионе хотелось скатиться вниз по стене и разрыдаться во всю глотку. Прямо так, не раздеваясь, испачкаться в луже растаявшего снега с ботинок и сидеть в коридоре до тех пор, пока родители не вернутся. Захотелось стать маленькой и свернуться калачиком на коленях у мамы. А потом проплакать на этих коленках часов пять без остановки. Но Гермиона, блять, Грейнджер, была взрослой девочкой. Взрослой и уставшей. Девочкой, которая наломала дров, насовершала ошибок и утащила в этот чертов ад человека, который этого вовсе не заслуживал. Как же это было смешно. Как же было забавно. Гермиона так долго не могла понять Драко, а теперь жизнь преподнесла ей его ощущения на горячем блюде, умноженные на десять. Держи, Грейнджер. Съешь это раскаленное блюдо серебряной ложкой и попробуй не подавиться. Блять. Ей было тошно. Тошно от своих поступков, от лжи и фальши, тошно от того, что она была такой дурой. Больно от осознания того, что она наделала. И как же теперь чертовски хорошо она понимала Драко. От этого почему-то было паршивее всего. Гермиона стянула с себя верхнюю одежду и пошла наверх с вполне себе рабочим планом — проспать свое желание умереть. Выпить хорошую дозу успокоительного, снотворного, упасть лицом в подушку и часов на шестнадцать, если повезет, забыть о том, какая же она идиотка. План казался не просто рабочим — спасительным. Ровно до того момента, как Грейнджер открыла дверь своей спальни. Драко мирно спал на ее кровати. Она моргнула. Потом ещё раз — медленно, тщательно, как будто это могло что-то изменить. Но нет. Он никуда не делся. Гермиона стояла, как вкопанная и вдруг поняла, что совершенно не представляет, что делать дальше. У нее был план только на один сценарий. На единственный, как ей казалось, возможный исход этого вечера. Но Драко, мать твою, Малфой, и тут умудрился нарушить все правила. Гермиона сделала медленный, беззвучный шаг назад, собираясь поступить самым привычным для себя способом — сбежать. Если не в сон, то хотя бы на первый этаж. Если подумать, это тоже был рабочий план. Если бы не одно «но». Конечно, Малфой. — Ну и как погуляла? Гермиона тяжело вздохнула, сжимая в руке ручку двери своей комнаты. Ничего не оставалось, кроме как толкнуть себя вперед. Толкнуть и встретиться с Малфоем, который всё ещё выглядел сонным, сидя на краю её кровати. Он не дождался ответа — медленно поднялся и прошёл мимо, бросив на неё взгляд, в котором было невозможно ничего прочитать. Драко ушёл в ванну, а Гермиона так и осталась стоять, как вкопанная. Стояла до тех пор, пока не услышала звук воды. Она осторожно подошла к двери и заглянула внутрь. Он стоял там, без футболки, просто чистил зубы. После всего, что случилось… вот так спокойно чистил чертовы зубы. И вдруг Гермионе резко захотелось его ударить. — Что ты делаешь? — спросила она, подойдя сзади. — Танцую, Грейнджер, — проговорил Драко с удивительной четкостью для человека с ртом, полным мятной пасты. Она чуть было не закатила глаза на его сарказм. — Я думала, что ты уедешь. — Это твой стиль, — прищурившись, сказал он, смотря на неё через зеркало над раковиной. — Бегать от проблем. — Это не смешно. Драко прополоскал рот, умылся, вытер лицо махровым полотенцем, а потом развернулся к ней, оперевшись о раковину и сложив руки на груди. — А я смеялся? Гермиона не могла подобрать слов, поэтому просто молча смотрела на Драко. — Могу я поинтересоваться, что за херня это была, Грейнджер? И как я должен на все это реагировать? — Я не знала, что он придет. — О, ещё бы, — хмыкнул он. — Тогда я бы ахуел от этой ситуации ещё сильнее. — Прекрати злиться, — Гермиона выдохнула и сделала шаг вперед. — Я правда не знала. В нашу последнюю встречу он сказал, что больше не хочет меня видеть. — О боже, избавь меня от подробностей своих отношений, — ядовито процедил Драко и схватил свою футболку со стиральной машины, собираясь уйти из ванны. Гермиона подошла ближе, ловко выхватила футболку из рук и прижала Драко к раковине. — Пожалуйста, не злись, — сказала она, скользнув ладонями по его груди и накрыв ими шею. — Мы просто поговорили. Нужно было поговорить. А мне нужно было извиниться. Малфой смотрел на неё почти с пониманием. Или ей так казалось. Но всё равно приятно думать, что это было именно понимание, даже если на самом деле это было что-то другое. — Надеюсь, ты сказала всё, что хотела. Это была последняя ваша встреча, — прохладно сказал Драко. Но сказал это таким тоном, который подразумевал, что ослушаться его было нельзя ни при каких обстоятельствах. — Кажется, ты забыл, что общаешься с Паркинсон, — ядовито напомнила Гермиона. Она прекрасно понимала, что никогда и ничего не сможет сделать с этим фактом его биографии — но не смогла не использовать этот аргумент. Просто потому, что это было очень несправедливо. Нечестно и обидно. До сих пор. Драко сердито выдохнул с прикрытыми глазами. Так, будто в тысячный раз объяснял кому-то, что дважды два будет равно четыре. — Она жена моего лучшего друга. Это был аргумент, с которым ничего нельзя было сделать. Пенси Паркинсон больше не существовало — теперь она носила фамилию Забини и, по мимолетным рассказам Драко, была очень сильно счастлива с Блейзом. Но Гермиона ничего не могла поделать с щемящим внутри чувством при упоминании ее имени. До сих пор. — Я знаю. Но когда-то она должна была стать твоей женой, вроде как. Да. Гермиона знала, что это неправильно, что она сейчас была не права и вела себя не как взрослая. Она все это знала. Знала. И знала, что должна была остановиться, если хочет, чтобы у них с Драко что-то да получилось. Но вовремя останавливаться ей удавалось через раз. Причем во всех сферах жизни. — Планируешь когда-нибудь повзрослеть? Или на всю жизнь останешься такой дурой, Грейнджер? — произнёс Драко спокойно, без злобы, с голосом, полным смирения перед фактом. Гермиона осознавала абсурдность ситуации, но что-то вредное и упорное внутри не давало ей закрыть рот. Эта маленькая провокация даже забавляла: Драко, в отличие от неё, прошёл огромную работу над собой. Они оба это знали. Оба понимали: Гермионе предстояло дорасти до него, чтобы снова быть на равных. Чтобы идти дальше, не цепляясь за прошлое. Чтобы идти дальше, не спотыкаясь о старые раны. Этот разговор был подтверждением очевидного. — Тебе, по-видимому, нравятся дуры, — невинно пожала плечами Гермиона, скользнув руками по его торсу. — Так что, пожалуй, побуду дурой ещё немного. Драко усмехнулся и резко прижал её к себе, обхватив за талию двумя руками. Лбы соприкоснулись, от его тела исходило такое приятное тепло, что Гермионе захотелось прижаться еще сильнее. Впрочем, это было не единственной причиной такого желания. — Я не потерплю такого общения, — спокойно произнёс Драко, скользнув носом по её щеке и игриво прикусив мочку уха. — Первый и последний раз, Грейнджер. Скажи, что поняла меня. Гермиона кивнула, хотя внутри всё было куда сложнее. Она, конечно, и была дурой в каких-то смыслах, но точно не питала иллюзий о том, что сможет остаться друзьями с бывшим. Это было невозможно по многим причинам, одной из которых было то, что Драко был ей дороже всего на свете. Она знала, что он этого не допустит — честно это, справедливо ли это — но это был факт. И она была согласна на это условие. И на любое другое условие тоже, впрочем. Но его руки на талии и теплый шепот на ухо полностью сбивали с мыслей и отвлекали от серьезных вопросов. — Я тебя поняла. — Отлично, — прошептал Драко прямо ей в губы, прежде чем его руки скользнули с её талии и между ними снова появилось пространство. Он украл её тепло, вернув Гермиону в реальность. — Ужин, если что, уже остыл, — с лёгкой долей сарказма сказал он, выходя из ванны. Гермиона усмехнулась и медленно пошла за ним. Драко уверенно направился на кухню, с невозмутимым видом доставая контейнеры с едой со столешницы. — Ты проголодалась, наверно, пока гуляла? — Очень смешно, — усмехнулась Гермиона, подходя к нему. — Правда хочешь есть? — Хочу, — Драко пожал плечами и склонил голову набок. — Ладно. Грейнджер улыбнулась этой своей улыбкой, которая вновь и вновь напоминала Драко, что настоящее оружие было в ее руках. Она медленно подошла ближе и отодвинула контейнеры к стене. И не разрывая зрительного контакта стянула с себя кофту. Вот так просто. Взяла и разделась. Драко наблюдал за Гермионой одними глазами, задержав взгляд на прозрачном лифе. Длинные волосы спадали вдоль её тела, скрывая самое интересное, и впервые он поймал себя на мысли, что стоило бы сделать их покороче. — Всё ещё хочешь ужинать? — невинно спросила Гермиона, расстегнула джинсы и отбросила их в сторону, оставшись перед ним в одном белье. — Да, знаешь… всё ещё хочу, — передразнил он, осматривая её тело. Драко не двинулся с места, и если бы она только знала, каких усилий ему это стоило. — Конечно, мой долг накормить тебя, Драко, — продолжала она, медленно стягивая лямки лифа. — Нехорошо, когда гости остаются голодными. Гермиона спустила его вниз и расстегнула ловким движением. Лифчик упал прямо ему под ноги, но Драко ни на секунду не отрывался от её груди, всё ещё хаотично прикрытой волосами. — Тебе разогреть? — она подошла так близко, что между ними не осталось ни сантиметра, и медленно убрала волосы назад, полностью открыв грудь. Драко выдохнул с лёгкой улыбкой, но по-прежнему не сдвинулся с места. — Да, Грейнджер. Холодное я не ем. — Знаешь, мне кажется, что ты уже не слишком голоден, — невинно сказала Гермиона, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Она накрыла ладонью его пах, ощущая через джинсы, что Малфой хочет совсем не ужин. — Думаешь? — спокойно спросил Драко, держа взгляд на её лице. — Уверена, — выдохнула Гермиона, медленно расстегивая его ширинку. Она не сводила взгляда с его лица, наблюдая, как бегают его глаза, и ощущала почти садистское удовольствие от контроля. Как только она справилась с застежкой и коснулась его, Драко прикрыл глаза и издал короткий стон. — На колени, Грейнджер. И это была не просьба. Приказ. И именно так, как ей нравилось. — Ещё минуту назад ты был голоден, — продолжая медленно ласкать его, передразнивала Гермиона. — А десять назад ты на меня злился, кажется. — Ты действуешь мне на нервы, Грейнджер, — выдохнул Драко низким голосом. — Ты на мои тоже, — тихо сказала она, прижимаясь к его уху, не прекращая движения. — Малфой. — Хочешь, чтобы я применил силу? — Драко протянул руку к её подбородку, слегка оттянув нижнюю губу, внимательно изучая лицо Гермионы. Стоило ли спрашивать? Он ведь уже знал ответ. Она хотела. Хотела, чтобы он переступил границу. — Даже не знаю, — тихо ответила Гермиона, слегка коснувшись языком подушечки его пальца. Ну, и все. Это был ровно тот край терпения Драко, прежде чем они оба замертво свалятся в эту бездну. Он перехватил её затылок рукой и надавил, заставив опуститься на колени. Гермиона скользнула руками по его ногам, ощущая тепло его кожи, влажность ладони от смазки, и где-то внутри уже теряла связь с реальностью. Драко одной рукой спустил джинсы, а другой резко, уверенно, без капли нежности, направил ее рот на себя. Гермиона подавилась, когда головка уперлась в горло, но Малфой не дал ей остановиться — сжимал волосы на затылке, задавая темп, помогая себе бедрами. Она издавала влажные, гортанные звуки, пока он трахал ее в рот на ее чертовой кухне. Там, где она теперь ни разу в жизни не сможет поужинать, чтобы не вспомнить об этом сексе — и думал о том, что, честно говоря, был и вправду чертовски голоден. Драко смотрел, неотрывно смотрел, как его блестящий от слюны член погружается в ее рот практически на всю длину. Смотрел, как она облизывает и сосет его, как леденец. Смотрел, с каким удовольствием она стоит перед ним на коленях и думал, что все же хорошо, что ему так сильно нравятся дуры. — Блять, — простонал Драко, когда она воспользовалась тем, что он ослабил хватку на ее затылке и принялась медленно облизывать его ствол языком со всех сторон. Он не смог удержаться от того, чтобы положить руку ей на скулу и коснуться влажных от слюней губ. Девчонка обхватила его член и снова опустилась вниз. Он уперся головкой ей в щеку, наращивая движения, и неотрывно смотрел, как сквозь кожу проступает очертание его длины. Драко сделал ещё пару влажных, поступательных движений и резко поднял ее за волосы, после чего прижал животом к столешнице и надавил на поясницу, заставив ее изогнуться. Он насадил ее на себя резко, притянув за задницу — и это чувство было лучше всего на свете. Они трахались на ее кухне, в ее доме, где теперь все навсегда было запятнано его присутствием. Где теперь все будет принадлежать ему, потому что чтобы высечь такие воспоминания — пришлось бы залить здесь все бензином и бросить спичкой. И сгореть вместе с домом в этом огне — чтобы наверняка. Драко плотно прижал ее к себе за талию, продолжая двигаться внутри Гермионы. Ее глаза были прикрыты; она стонала так, как, кажется, не стонала никогда раньше. Это был их знакомый способ справляться с болью — и именно сейчас он был нужен ей как никогда раньше. — О чем ты с ним говорила? — хрипло прошептал Драко куда-то ей в плечо. — Что? — почти простонала она, не разбирая слов. — О чем… — медленно произносил он, выходя из нее и снова входя, словно насмехаясь. — Ты… с ним… говорила? Так понятнее? Все, чего Гермионе сейчас хотелось — умолять, чтобы он снова ускорился и больше ни за что на свете не смел сбавлять темп. Она сделала тщетную попытку податься бедрами назад, чтобы углубить проникновение, за что была мгновенно наказана тем, что Малфой и вовсе остановился. — Блять, я не дам тебе кончить. — Ты садист, — простонала Гермиона. — Да, — довольно подтвердил Драко, снова ускоряя фрикции, а потом снова замедляя их. — Я садист. А теперь отвечай. — Не останавливайся, — жалобно простонала Гермиона, отчаянно двигая бедрами. — Не стану, — пообещал Драко, продолжая медленные движения в подтверждение своих слов. — Но отвечай на вопросы. — Что… люблю тебя, — сбивчиво произнесла Гермиона. Она отвечала, а он продолжал двигаться, не меняя ритма. Всё по правилам. Ведь Малфои были из тех, кто держат слово. — Любишь меня? — Д-да, люблю. — Хорошо. Что ещё? — Что я счастлива с тобой. Драко запрокинул голову от удовольствия и обхватил ее бедра, помогая себе двигаться. Гермиона стонала, как сумасшедшая и, кажется, едва удерживалась на ногах. Видит дьявол, если бы не опора — у нее давно бы подкосились ноги. Малфой резко повернул девчонку к себе, бережно поддерживая, чтобы она не упала, и усадил на край столешницы. Они влажно целовались, а головы кружились от смеси страсти и эмоций. Ещё час назад всё казалось важным, а теперь не имело значения ничего, кроме него. Ничего, кроме неё. Ничего, кроме них. Драко развел ее ноги и вошел, наслаждаясь тем, как она стонет, тем, насколько податливо ее тело. Она вся, с головы до ног была как оголенный нерв. Минута правильных движений и девчонка кончит в его руках. Снова — в его руках. Теперь всегда — только в его руках. Они продолжали целоваться, жадно, сливаясь дыханием и телами, и Драко чувствовал, как напряжение переполняет его с каждой секундой. Чувствовал, как собственный рот наполняют слова, над которыми он не раздумывал ни одной секунды. И сам не понял, как умудрился так бездумно произнести это вслух. — Я хочу съехаться. И познакомиться с твоей семьей, Грейнджер. Это было настолько неожиданно для них обоих, что внезапно накрыло общей волной нежности, трепета и, что уж греха таить, нескрываемого волнения. Гермиона ответила самым естественным образом — поцеловала его так нежно, как только могла во всем этом хаосе, в этом грязном безумии, которое Малфой устроил на ее собственной кухне. Правильные слова снова не находились — а потому улыбка сквозь поцелуй и протяжный стон финального удовольствия стали её ответом. Она была готова познакомить его с кем угодно. С кем угодно и даже с бабушкой. Потому что они были созданы друг для друга. И, пусть ещё и не знают об этом, — но когда-то тоже станут настоящей семьей. Когда-то ее мама будет специально для Драко готовить его любимые блюда, а отец с большим интересом расспрашивать об устройстве магического мира со стороны политики и юриспруденции. Бабушка каждую встречу будет причитать, какое у Драко странное имя и пытаться его накормить, а то уж больно исхудал с их последней, недавней встречи. А Гермиона? А Гермиона когда-то больше не будет Грейнджер. Она станет женой. Она станет женой Драко Малфоя. Как и всегда был уверен Тео — это случится. Обязательно случится немного позже. Потому что в четырех жизнях все когда-то пошло наперекосяк. А иногда, как известно, чтобы пойти правильно, все должно сначала пойти не так. И эта история была лучшим подтверждением этой истины.

The end