Под пеплом тлеющие угли

Атос       Вернувшись домой лишь поздним вечером, после затянувшейся прогулки по родным окрестностям, я никак не ожидал, что Гримо, которому доверено следить за порядком — пока меня нет, — впустит эту дрянь Катрин де Браве в мой замок! Когда-то я обожал свою кузину, ведь она выросла у меня на глазах. Оживлённого нрава, подвижная, никак не желающая вести себя как подобает девочке из знатной семьи, черноглазая и рыжеволосая Катрин постоянно рвалась со мной и моими друзьями, когда мы собирались купаться в реке или рыбачить. Как и я, Катрин носила фамилию де Ла Фер — мой ныне покойный отец удочерил её, когда лихорадка унесла жизни родителей бедняжки, и растил как свою собственную дочь. В малышке Катрин не чаяли души няня и гувернантка, слуги в замке и другая челядь. Катрин знала, что для своего воспитателя, который питал самые добрые чувства к своему покойному брату — её отцу, — она бесконечно дорога. Её любил и я, как если бы Катрин была рождена моей матерью, умершей, когда я был ещё совсем мал, чтобы хорошо её помнить. Это я учил маленького рыжего чертёнка чтению, письму, счёту, а также стрелять из лука и рогатки, владеть шпагой и мечом, выструганными из дерева. Именно от меня Катрин научилась обороняться от любого, кто вознамерится её задирать. К её чести, ученицей она себя показала на редкость понятливой и способной. Скорее она была мне за младшего брата, нежели за сестру. Но когда Катрин едва исполнилось шестнадцать, её отдали замуж за моего друга Робера де Браве, часто приезжавшего с семьёй погостить в Берри из Оверни. Катрин не любила своего будущего супруга, поскольку предметом её мечтаний был другой мой друг — Этьен, живший в поместье, соседнем с моим. Все дни подготовки к свадьбе обернулись сплошным кошмаром. Невеста грозилась сбежать и наложить на себя руки, уйти в монастырь или в уличные актрисы. Дня не проходило, чтобы она не закатила бурную истерику со слезами, повторяя, что ни за какие коврижки не станет женой того, кого не любит. Ни за что не отдаст руку, не отдав сердца. Робер, чьи нервы всё это время не знали успокоения, дни напролёт проводил в фехтовальном зале, чтобы не дать мысли из категории «топить горе в вине» завладеть его умом. Нужно быть совсем слепым, чтобы не замечать, какую боль молодому человеку причиняют необдуманно-жестокие слова Катрин, даже не замечающей этого — погружённой лишь в себя и свои страдания. Катрин постоянно говорила, что никто не щадит её чувств. Может, так и есть, но и она сама никогда не задумывалась о чувствах других. Первое время отец пытался быть к ней терпимее и немного смягчить свою названную мятежную дочь, но его хватило на три дня. — Ты не выйдешь из этой комнаты, пока не поумнеешь и не научишься беспрекословно слушаться старших! — в довольно резкой форме заявил отец, практически втолкнув беснующуюся Катрин в её комнату и закрыв дверь на ключ. — Даже не надейся выбраться через окно: всё равно там решётки. Мучимый состраданием к Катрин и беспокойством за неё, я делал множество попыток убедить отца не быть к ней излишне суровым, но все они решительно отметались в сторону. Он и слушать не желал моих просьб хоть немного быть помягче к девушке.       Надеясь, что она перестанет намеренно делать всё для ухудшения своего положения, я решил с ней поговорить. Думал, что мои слова окажут на упрямицу хоть какое-то влияние, ведь я всё-таки её старший брат и товарищ по былым детским играм. Я не говорил с ней тем тоном, в каком с ней говорил мой отец. Всего лишь сказал ей, что она зря противится браку с Робером. Он благороден, умён, ему не откажешь в доблести и безупречности манер. Он из хорошей и порядочной семьи, принадлежит одной из самых родовитых семей овернской знати. Не сказать, что он похож на античного бога, но недурён собой и нрава доброго, хоть и очень пылкого, молод. Всего двадцать три года — мой ровесник. К тому же хороший человек и очень её любит. Но быть услышанным мне было не суждено. С яростными криками: «Так ты с ними заодно, предатель! А я доверяла тебе!» и, швыряясь подушками, Катрин, чьи пронзительные чёрные глаза яростно сверкали и рыжие волосы растрепались, выгнала меня из своей комнаты. Поговорил с сестрёнкой, называется… Хорошо так поговорил. Без летящих в меня тяжёлых предметов, от которых мне лишь чудом и благодаря скорой реакции удавалось вовремя увернуться, не обошлось. Два дня бунтарка не могла унять своего яростного неистовства. Отец выбрал весьма жестокий способ добиться от Катрин покорности и послушания. Так любящая подвижный образ жизни и прогулки — конные и пешие — бедная Катрин была вынуждена целыми днями безвылазно сидеть взаперти. Входить к ней разрешалось только горничной и гувернантке. Даже мне приходилось спрашивать разрешения видеть её, но того не желала она сама, тая на меня обиду за то, что не препятствовал её браку с Робером. Да, с её мнением не посчитались, но ведь Робер неплохой человек, искренний и добрый, воплощение чести, порядочности и канувшего в Лету рыцарства. Умный, всесторонне развитый человек, с которым интересно. Если и можно кому-то доверить заботу о Катрин и её благе, так это ему. Для своих двадцати трёх лет он рассуждает и ведёт себя как довольно зрелый мужчина. При всём уважении и дружбе, которую я всегда питал к Этьену, так любимому моей сестрой, он и Катрин из разного теста. Этьен — мечтатель, мысли его вечно далеки от всего насущного, свой необъятный мир фантазий он всегда находил привлекательнее реальности. Катрин же — материалистка и привыкла обо всём судить с расчётом и практичностью. Совершенно несхожие между собой люди. Добрые чувства к Этьену не мешали мне трезво смотреть на него. Вечный мальчишка-подросток — вот его истинное состояние души, хоть и старше Катрин на четыре года. Отдай отец девушку в жёны ему, моя сестра нашла бы в лице Этьена не мужа, а ребёнка — неусыпная забота о котором легла бы на её плечи. Робер же вполне способен обеспечить ей спокойную, ничем не омрачённую жизнь, стать верной и крепкой опорой, поддержать её и защитить. При всей положительности Этьена, он ей этого дать не сможет. Но Катрин, поняв, что истерики и угрозы не принесут плодов, успокоилась и примирилась с тем, что должно было случиться на следующий день. Задолго до начала церемонии венчания Робер вызвал Катрин на серьёзный разговор. Я не слышал, о чём они переговаривались у колонны в нашем аббатстве, но к алтарю Катрин шла заметно приободрившаяся и с будущим мужем не вела себя как сердитый ёж, выставивший колючки. Даже чуть заметно улыбалась! После свадьбы всё шло более-менее гладко, Катрин постепенно свыкалась с мыслью о своём новом статусе замужней благородной дамы, чем доставила радость отцу, уже потерявшему надежду вразумить всеобщую любимицу. Катрин была настолько в приподнятом настроении — не знаю, на самом деле или наигранно? — что первая пошла на примирение с тем, кто был ей отцом многие годы, любил её и заботился о ней. Пусть покойный мой отец был человеком довольно сурового и непреклонного нрава, строгий и требовательный, но долго держать зло на дорогих ему людей не умел, и с радостью сделал шаг навстречу Катрин. Долгожданный мир последовал сразу после родственных объятий. Неделю молодая чета пожила в поместье. Катрин постепенно научилась ладить с Робером, как и он — искать к ней подход. Ссор между ними не наблюдалось, скорее наоборот, они всё лучше ладили и начинали понимать друг друга. — Знаешь, Оливье, — как-то сказала мне Катрин ещё до отъезда, загадочно улыбаясь, — возможно, насчёт Робера ты во многом прав… Он и впрямь хороший человек, так что мы найдём общий язык. — Я рад, что ты переменила своё отношение к тому, что повернуло твою жизнь по иному пути. Ты же знаешь, Катрин, — взял я мягко её худенькую ручку в свою, поглаживая пальцы, — я всегда любил тебя и желал тебе только добра… Надеюсь, ты обретёшь счастье в браке. — За последними прощальными словами покидающей поместье сестре последовал бережный поцелуй в лоб. Катрин покинула Берри, уехав в Овернь со своим супругом. Первое время они оба исправно писали письма, где неизменно упоминали, что живут очень хорошо и у них почти что нет причин жаловаться на поведение друг друга. Но потом письма стали приходить всё реже, пока молодожёны и вовсе не перестали напоминать о себе. Наверняка, увлечены друг другом, что вполне их извиняет… А потом и вовсе исчезли из виду спустя два года, охватывающие то время, когда я встретил Анну и женился на ней!       Последний раз мне удалось вновь встретиться с Робером под Ла-Рошелью, во время осады. От лучшего друга детства и юности мне и пришлось узнать, что Катрин променяла его на богатого любовника, сбежав из дома пять лет назад и наотрез отказавшись возвращаться. Она и дочь с собой забрала, малышку Мадлен, к которой Робер был безгранично привязан, как и маленькая дочка к нему. Не один год он разыскивал жену и ребёнка, но результатов это не дало. Двойной удар, нанесённый той, кого Робер столь сильно любил, окончательно уничтожил его. Лишь внешняя оболочка осталась от прежнего Робера. Искры азарта во взоре ясных зелёно-карих глаз потухли, голос лишился былой эмоциональной яркости. Вся жизнь ушла из него. Всё выпила эта змея-предательница Катрин де Браве. У меня нет детей, которых бы Анна могла отобрать и сбежать с богатым любовником. Я не был уверен, что она изменяла мне в ту пору, когда мы ещё жили вместе. Не повесь я её тогда без расследования и суда, Анна и по сей день была бы мне верной и любящей женой, но всё разрушил мой поступок на той проклятой июльской охоте. Анна любила меня и была мне верна, а я не удостоил её даже права на справедливый суд. Вернуть бы те времена. Перенестись бы в прошлое с нынешним моим разумом, многое переосмыслившим, и сердцем. Исправить, никогда не совершать то, что разрушило нашу с ней жизнь. Но никому не дана власть повернуть вспять неумолимый ход времени, не поднять мёртвых из водных могил… В моих силах было не допустить всего этого многолетнего и бесконечного кошмара, но осудить человека, даже не попытавшись хотя бы выслушать и понять, оказалось проще. Никакими силами не воскресить Анну, хотя даже за призрачную возможность сделать это я бы многое отдал, пусть бы пришлось пожертвовать своё здоровье и половину отпущенных мне лет жизни. Ладно бы Катрин сама ушла от мужа, но то, что она и дочь забрала… Двое людей, сердце одного из которых отравлено предательством той, кого он любил, и второго — терзаемого бесплодными сожалениями и мечтами всё вернуть с безысходным чувством вины, всегда поймут друг друга. Лишь в одном была разница между мной и Робером: некогда бесстрашный и непреклонный сеньор де Браве вкусил всю горечь предательства любимой женщины, а свою собственную жену предал и убил я сам. Вероломство Катрин разбило сердце Роберу, доведя его до той грани отчаяния, что молодой мужчина всерьёз решил искать смерти на поле боя. И он её нашёл, как и мечтал, — на поле боя, отдав свою жизнь тому, кто видел его многолетние мучения — Всевышнему. В тот страшный день, держа на руках остывший труп боевого товарища и друга детства, моего брата по оружию, я поклялся, что никогда не прощу Катрин гибели Робера и её низости. Ноги её не будет в моём замке, на порог не пущу, даже если она будет на коленях умолять об этом. Я знал жизнелюбивую, задорную весёлую девчонку, которую опекал с самого её детства. Эта женщина, опустившаяся столь низко, что ради состоятельного любовника бросает мужа и лишает несчастного дочери — самого бесценного сокровища, мне не сестра. Покойная Анна казалась мне во всём лучше моей кузины.       В ту минуту, когда Гримо прямо с порога оглушил меня известием о том, что ко мне приехала «дражайшая» кузина Катрин де Браве с дочерью, я думал, на месте придушу его. Но вовремя взял себя в руки и воздержался от смертоубийства. Всё же этот малый был мне предан не один год и всегда добросовестно исполнял мои распоряжения. Но моего решения за волосы вышвырнуть Катрин из замка это не отменяло. Гримо как мог меня отговаривал от задуманного, но гнев настолько затуманил разум, что я уже не слушал никого, посылая к чертям слугу с его увещеваниями. Зря к нему не прислушался. Стремительно ворвавшись в библиотеку, я ожидал увидеть эту бесстыдницу Катрин. Охваченный яростью, я предвкушал, как выдворю прочь эту распутную девку. Вот только не совсем свою кузину я встретил в библиотеке. Несмотря на то, что был абсолютно трезв как стекло, мне казалось будто, я в одиночку опустошил винный погреб и теперь мне явился плод моего воспалённого сознания. Анна, живая, из плоти и крови, крепко прижимающая к себе ребёнка — прелестную темноволосую девочку, на вид восьми лет, чьи огромные и ясные карие глаза взирали на меня с интересом и трепетом, без тени страха. Невыразимый стыд и ужас объяли меня. Подумать только, устроить такую безобразную сцену и бросаться грубыми словами «шлюха-стерва-распутная дрянь» при девочке, сквозь землю провалиться в пору! Чёрт возьми, девчушка, безусловно, слышала всё, что я выкрикивал с яростью, бурным негодованием… Я же кричал на весь замок как сумасшедший, глухой услышит, не то что Анна и ребёнок. А созвучие имён матери и дочери довольно милое: Анна и Жанна. Попытки убедить самого себя, что просто сплю и вижу бредовый сон, были напрасны. Анна и малышка Жанна принадлежали к реальному миру, а вовсе не плод моего воображения, сыгравшего со мной злую шутку, как я считал. Они обе не относились к порождениям моего пьяного бреда, ибо я ничего сегодня не пил крепче воды. Но так и есть, Анна жива и находится в моём доме, просто надо свыкнуться с этой мыслью и принять её как данность. Ума не приложу, как она спаслась. Неужели из рук палача вырвалась, и если да, какой ценой досталось ей это? Так, у Анны есть ребёнок, а я едва не убил её руками нанятого палача. У Анны на попечении малолетняя дочь, а мы намеревались учинить над ней расправу, тем самым обрекая на тягостную сиротскую участь ни в чём не виноватую маленькую девочку! Сейчас я был готов возносить благодарственные молитвы всем святым, каких только помнил, за то, что вижу перед собой Анну живую. Анну, избежавшую гибели, подготовленную ей в Армантьере мною, и которой не суждено было случиться! Получается, правдивы были слухи о ней, и кардинальские ищейки не зря больше полутора лет разыскивали её. Всё это время Анна была жива, а я губил себя в пьяных трактирных стычках и дуэлях с гвардейцами кардинала, заливая горе её мнимой утраты бургундским! Анна жива, значит, сам Бог хотел её спасения и того, чтобы я не стал законченным убийцей и палачом своей жены! Анна всё же осталась жить на этом свете, но мою радость вновь видеть её невредимой отравили чувство вины и растерянности. Никогда ещё мне не доводилось видеть столь яркого и скорбного контраста между матерью и ребёнком. У сидевшей передо мной в кресле женщины, одетой в мои штаны и рубашку с камзолом, были глаза Анны, её лицо с тонкими и нежными чертами, голос и мимика. Что же стало с её светло-золотыми волосами? Как так случилось, что она их обрезала и перекрасила в чёрный? Голубые глаза глядят с немой мольбой и грустной покорностью, к которым примешивается парализующий страх, а под ними отчётливо видны тёмные круги. Нос и скулы с подбородком заострились, и щёки её, лишённые румянца, похудели. Ни кровинки в покрытом восковой бледностью лице, а обветренные губы искусаны и потрескались. Своими худыми руками она крепко прижимала к себе дочь, словно желая целиком и без остатка растворить её в себе, спрятать от чужих взглядов, точно терзаемая страхом, что ребёнка вырвут у неё из рук. Её пугало даже моё кратковременное оцепенение и с трудом обретённое спокойствие после бурной сцены. «Простите меня за столь внезапное вторжение, но мне с Жанной больше некуда идти, не у кого искать защиты». — До сих пор её обречённый, слабый и неуверенный голос горьким эхом отдавался для моего слуха. Господи, она ведь не стала меньше бояться меня и считать жестоким тираном, но всё равно приехала с дочерью искать убежища в Берри, в замок — так и не ставший для неё домом! Облик Анны красноречивее любых слов говорил обо всём пережитом ею. Она по-прежнему оставалась красивой, и её красоты ничто не умаляло и не портило. Ни капли не подурнела, несмотря на остриженные и выкрашенные в чёрный цвет волосы, невзирая на бледность. Анна, столь родная и близкая, но в то же время далёкая и чуждая. Готовая даже ценой собственной жизни защищать самое дорогое для неё — свою дочь, и воплощающая в себе нежность и хрупкость. Смятение, усталость и кроткая печаль отметили её лик своей тягостной печатью. Как ни старался я пробудить в себе застарелую ненависть к этой женщине, чтобы вновь не оказаться в полной её власти, мои жалкие попытки оказались тщетны. Я мог ненавидеть сделавшую другим немало зла миледи Винтер, но, несмотря на все усилия, у меня не получалось воспылать этим разрушающим чувством к её бледной копии. Будто умерла во мне разогревающая кровь ненависть к моей жене, вырвана с корнями, отгорела и оставила после себя лишь пепел, под слоем которого ещё тлело к ней нечто светлое и неомрачённое — не уничтоженное мною и не вырванное с корнями из сердца. Я до дрожи во всём теле ненавидел коварную и беспринципную интриганку, но ненавидеть затравленную и преследуемую — её же бывшим патроном — отчаявшуюся мать с маленьким ребёнком у меня не хватало духу. Не умею питать тёмные чувства к бывшим врагам, которых и добить-то ничего не стоит, и Анна попадала в эту категорию. Да, Анна далеко не ангел, не святая. Но то, что её преследуют те, кому она в своё время ревностно служила, омерзительно. Гадко и подло по отношению к ней со стороны кардинала. У любого народа, в любом государстве, на любом языке предательство остаётся предательством, какими бы красивыми формулировками ни стремились придать ему иное витиеватое обрамление. «Отблагодарил вас, мадам, Ришелье за годы верной службы…» — подумалось мне с грустной, досадной иронией, но вслух эта мысль мною не была озвучена. Слишком много знающих и много сделавших людей для пользы высокопоставленных особ излюбленным методом стало убирать с дороги. Горек на вкус хлеб предательства, Анна? Однако же, моя любезная супруга напрочь позабыла одну вещь: в политике и дипломатии, как одних из самых замысловатых игр могущественных деятелей, нет в правилах и речи о совести и чести. Она думала, кардинал вечно будет ей покровительство оказывать? Избавится от неё, когда выпадет удобная возможность. Судьба одного человека для них не играет роли, человек — лишь пешка, выполнившая свою задачу, и сброшенная с доски. Пешка ведет партию к пату? Пешку с доски долой! Одно предательство — ничто в их понимании, отнюдь не цена за то, достижение чего они ставят себе целью. Как только Ришелье понял, что бывший агент представляет угрозу для его положения, поскольку знает множество вверенных ей государственных тайн, способных бросить тень на имя первого министра, церковник вознамерился стереть неудобного ему человека с лица земли. Начал на неё травлю, как на животное в сезон охоты, объявив награду за её поимку или голову в тридцать тысяч ливров золотом. Едва ли не перекрыл Анне воздух, надеясь сломить её дух и волю. Своре гончих псов безразлична обречённость загнанной лисицы и то, что у Анны есть ребёнок, тревожась о благе которого, наверно, она и вернулась в Берри. Сама бы она ни за что не ступила вновь на те земли, где в своё время изведала немало боли, но у каждого человека есть предел физических и душевных сил. Многие месяцы преследований эти самые силы из Анны выпили каплю за каплей, превратив молодую женщину в скорбное подобие самой себя. Выбирая между опасностью загреметь пожизненно в Бастилию или столкнуться лицом к лицу с одним из призраков мрачного прошлого, но уберечь девочку, она склонила чашу весов ко второму. Поднявшись над своими страхами, Анна всё-таки вернулась, словно сделала мучительный выбор между плахой и костром. Во всяком случае, так это выглядит в её представлении. Между преисподней и замком, госпожой которого до сих пор считается, Анна не заметила бы особой разницы. До этого дня я никогда не думал о своей жене как о человеке со своими достоинствами и недостатками, переживаниями и страхами, сильными и слабыми сторонами, отказав ей во всех тех чувствах, которые испытываю сам. Лишь ангел или демон — третьего не дано, а ведь я никогда и не пытался видеть в Анне человека — которому тоже свойственно совершать и признавать ошибки. Я превратил Анну в живую икону и пытался уничтожить за то, что святыня оказалась не столь безукоризненна, какой мне хотелось её видеть. Пытался убить свою жену за то, что она не соответствовала моим выдуманным представлениям о ней и не вписывалась в рамки взятого из моей головы идеала. Только и знал, что делить всё на чёрное и белое, а ничто не делится только на эти два цвета — всё в мире цветное, как и люди, в нём живущие. Ничто и никто в этом мире не является абсолютным добром или злом, каждый в чём-то хорош или плох, никто не безгрешен. Всё смешалось столь невероятным и абсурдным образом: Анна в Берри, с ней вместе малолетняя дочь — как сказала мне Анна, ребёнку десять лет… Почему-то Жанна возомнила меня рыцарем без страха и упрёка, не уставая говорить о том, сколько хорошего обо мне рассказала её мама! Непохоже, что она лукавила: в её словах звучала искренняя радостная восторженность, и глаза глядели прямо, она не отводила их. Слава Богу, что Жанна не знает всей правды! Минуту, Анна рассказывала своей дочери обо мне много хорошего? Нет, нет, нет! Быть того не может — чтобы Анна… отзывалась обо мне хорошо? Для этого её надо ударить по голове столь сильно, чтобы у неё навсегда и подчистую отшибло память. Хоть четвертуйте меня на этом самом месте, не верю! Но Жанна с такой теплотой и обожанием смотрела на меня своими огромными карими глазами, обрамляемыми пушистыми и длинными ресницами… Она так превозносила моё благородство, в наличии которого со временем усомнился я сам… Разочаровывать ребёнка правдой казалось горьким, лгать и поддерживать эту иллюзию — невыносимо и скверно, и я просто пребывал в растерянности, не зная, как себя вести не то что с Анной — с её дочерью, так и тянувшейся ко мне всей неиспорченной детской душой. То и дело я постоянно пытался вглядеться внимательнее в лицо Жанны, выискивая в девочке сходства с её матерью. Одинаковыми были только овал лица, брови и ресницы, форма губ и глаз — на этом сходство заканчивалось. В остальном Жанна мало чем напоминала Анну: чёрные густые волосы длиной до подбородка, карие глаза и маленький прямой носик. Кожа от природы светлая, на щеках играет здоровый румянец, пушистые и длинные тёмные ресницы обрамляют глаза. Сама роста невысокого, с трудом бы я дал на вид Жанне её десять лет. Максимум девять, но с большой натяжкой. Не похоже, чтобы Анна пренебрегала ею или махнула на дочь рукой, забросила её и не заботилась о Жанне. Скорее совсем наоборот: заботясь о своём ребёнке, Анна совсем перестала заботиться о самой себе. В отличие от матери, девочка не выглядела болезненно истощённой и страшно измученной, её глаза искрились радостью и любопытством, выдавая живой нрав вместе с незаурядным умом, для ребёнка её возраста. Вне всякого сомнения, Жанна самая настоящая красавица. Какую же всё-таки чудесную картину представляла Анна с дочерью на руках, как же мне хотелось вечность простоять на коленях в библиотеке, неотрывно глядя на них!.. Мысленно я сопоставлял возраст Жанны и минувшее время с той июльской охоты, высчитывал до девятого марта включительно прошедшие месяцы с того самого ужасного дня, разрушившего наши с Анной жизни. У Жанны черные волосы — я сам брюнет, карие глаза и аккуратный прямой нос — и в этом похожи, ей десять лет — в марте исполнится одиннадцать. Это время с июля по март прошло ровно девять месяцев… Хотя это может быть простым совпадением, правда, совпадений не так уж и мало, чтобы считать их лишь таковыми… уже это навевало мне смутные подозрения, отмахиваться от которых становилось как-то бессмысленно и непросто. «Может, спросить Анну, мой ли Жанна ребёнок?» — Что за глупости, всё равно правды она не скажет. Побоится, что жестокий муж-деспот отберёт у неё ту, кто ей дороже всего на свете. Даже если Жанна моя дочь, я не достоин зваться её отцом, поскольку в своё время поступил жестоко и бесчеловечно с её матерью. «Дьявол меня забери, неужели беременной её повесил?!» — посетила меня чудовищная догадка, от которой волнами накатывали ненависть и отвращение к самому себе. Я предал Анну, тогда как она верила в меня и глубину моих чувств к ней. Анна верила мне, а я чуть не убил её. Дважды, если вспомнить Армантьер. «А если я девочке не отец, тогда кто является им на самом деле? Девять месяцев, прошедшие со дня июльской охоты… В Англии Анна вышла замуж за лорда Винтера, смерть которого приписывают ей. Сам герцог Бэкингем в своё время, ещё при жизни, потерял от Анны голову. Странно, что Жанна выглядит гораздо младше своих лет… Вдруг моя жена нарочно прибавила своему ребёнку два-три года? Тогда получается, что Анна солгала, и Жанна была рождена гораздо позже девятого марта? В таком случае заколотый кинжалом Бэкингем или покойный лорд Винтер отец девочки? Но если вдруг окажется, что Жанна всё же моя родная дочь?..» — думал я, стоя под дверью комнаты, отведённой для женщины и её дочери, и слушая, как Анна пела старинную английскую песню, чтобы убаюкать ребёнка. Её мелодичный и звонкий чистый голос приятно ласкал слух, в мыслях унося прочь из этого бренного мира. Всю доступную ей нежность и вдохновение Анна вложила в своё пение, а пела она так, что и словами не передать. Проникнутое светлой радостью и умиротворением с нотками кроткой ностальгической печали, её исполнение обычной песни — ставшей колыбельной, переворачивало душу. В её голосе не чувствовались призывные нотки обольстительных сирен, она околдовывала, даже не стараясь установить надо мной власть своих чар. Заворожённый, я был не в силах отойти от двери отведённой ей с дочерью комнаты. Анна пела эту песню по второму и третьему кругу, оттягивая время, чтобы избежать трудного для нас обоих разговора. Стряхнув с себя остатки наваждения, я слегка приоткрыл дверь, собираясь узнать, как долго Анна собирается тянуть кота за хвост, но она сделала мне знак не говорить, и я последовал её неозвученной просьбе. Из комнаты Анна вышла белее мела, обхватив руками дрожащие плечи. Голос безжизненный, сиплый и срывается. О каких её тёплых чувствах ко мне может идти речь, когда один мой вид доводит её до такого состояния? Мне было страшно смотреть в глаза своей жене, ибо лишь потухший взгляд выдавал истинный возраст души этой молодой и по-прежнему красивой двадцатисемилетней женщины. Я глядел ей прямо в глаза, и чувство, что подобный тяжёлый взгляд может принадлежать лишь древней иссохшей старухе — никак не той Анне, которую я знал — не покидало ни на минуту. Когда же после нескольких секунд колебания Анна вложила свою худенькую ручку в мою протянутую ей руку, я ощутил исходящую от неё нервную дрожь, с которой Анна пыталась справиться. Чёрт возьми, её всю трясёт даже от моего прикосновения… Какой бы превосходной актрисой ни была моя жена, даже ей не под силу так притворяться, и поэтому у меня не рождалось сомнений в её искренности… Рука Анны, худая и почти невесомая, когда-то бывшая мягкой и нежной — теперь шершавая и огрубевшая, под тонкой кожей отчётливо виднеются голубые прожилки вен. Ладони и пальцы все в мозолях, явно изведавшие тяжёлый труд… Но какая же у неё рука холодная, будто каменная могильная плита в зимнюю стужу!.. Её и без того бледное лицо побелело ещё больше, от волнения она покусывала губы и едва стояла на ногах, но своей руки у меня не вырывала, спускаясь со мной вниз по лестнице. Приходилось крепче держать её за локоть, чтобы Анна не свела более близкое знакомство с дверными косяками, со стенами или со ступеньками, случайно споткнувшись — а то вниз лететь будет не очень приятно, да и конечности переломать, если не свернуть шею, есть немалый риск. Она покорно следовала за мной в кухню, как идут в сопровождении стражи на эшафот приговорённые к смертной казни, примирившись со своей горькой и тяжёлой участью. Так и есть, я внушаю своей жене лишь панический ужас, что прискорбно осознавать, и острой болью где-то внутри отзывается понимание этого. Но, с другой стороны, чего я хотел от неё после всего?.. После той проклятой охоты, когда я осудил её, не приведя в чувство и не дав замолвить ни единого слова в свою защиту? Даже не спросил её, за что ей впечатали эту лилию: верёвку на шею — и всё разбирательство… Удивляться тому, что она до сих пор не забыла, нечего, да и никогда такое из памяти не изгладить… В Берри она вернулась только потому, что больше своего самовлюблённого и бессердечного супруга, пытавшегося её убить, боится только бывшего покровителя и нынешнего врага кардинала Ришелье. Из двух зол выбрала наименьшее. Равносильно тому, если бы её заставили выбирать между двумя способами быть казнённой: сложить голову на плахе или живьём гореть на костре. Но всё же перед когтями кардинала она отдала мне большее предпочтение, у меня надеялась найти защиту, а это что-нибудь да значит… Что положение Анны поистине тяжёлое и ей больше некуда идти — вот что это значит, а так бы нога её сюда не ступала. Не отрывая от Анны глаз, я ждал её объяснений, но, как видно, ей от этого было неуютно, и она опустила голову, схватившись за виски дрожащими руками и запуская пальцы в волосы — самый распространённый жест у запуганных и неуверенных детей. — Теперь, мадам, — нарушил я наше слишком затянувшееся молчание, обратившись к жене, — когда рядом с нами никого нет, я хочу знать правду: как так случилось, что вы до сих пор живы? — А вам бы хотелось увидеть меня в петле или на плахе? — по привычке огрызнулась Анна в попытке отгородиться от меня, только получилось это у неё грустно. — Не бойтесь, вовсе не мщение привело меня в вашу обитель, всего лишь крайняя нужда, так что ваши друзья могут жить спокойно. — Я задал вам вопрос, Анна, — начала уже меня немного раздражать её скрытность, — и жду вашего ответа. Надеяться увильнуть с вашей стороны совершенно напрасно. — Что же, — Анна тяжело вздохнула и на пару мгновений устремила взгляд в потолок, словно надеясь у него найти поддержку, — я расскажу вам всё, что вы так желаете узнать… «Да, Анна, было бы неплохо, чтобы ты сама рассказала мне всю правду — без утаивания и преувеличений. В твоих интересах не врать мне, ложью меня всё равно не проймёшь. Я тебе не малое дитя в сказки верить, прибереги богатство своего воображения для дочери, а меня кормить вымышленными занятными историями нечего». — Я готов внимательно выслушать вас, мадам, — сказал я совершенно спокойно, поборов в себе раздражение, но в ответ получил лишь подавленное молчание. — Говорите правду, вам нечего опасаться. Резко вздрогнув, Анна вся сжалась и ниже склонила свою остриженную черноволосую голову, беспомощным и тревожным взглядом окидывая кухню — как будто ища обходные пути к отступлению, и, обхватив руками худые дрожащие плечи, нервно покусывала нижнюю губу. Как будто кукла, послушная чужой воле марионетка. Неживая. Потухшая, словно что-то угасло в ней и надломилось. Всё наносное и фальшивое изгладилось из её облика, явив настоящую Анну. Но видеть это было слабым утешением. Миледи Винтер — каменная броня её истинной сущности — погибла в ней, и теперь она ощущала себя беспомощной и загнанной в ловушку, бессильной найти оттуда выход. Зная живую и деятельную натуру Анны, было горько видеть перед собой лишь унылый призрак своей жены. Мысленно я успел раз пять проклясть самого себя за то, что мне случалось допустить в обращении с ней резкость, столь отталкивающую и пугающую её. Надо, надо постараться быть спокойнее, не быть с ней резким, иначе она совсем в себе замкнётся, и я уже ни слова от неё не добьюсь. Ни в коем случае нельзя на неё срываться и кричать. Анна и так решилась на непростой для неё шаг, а необдуманные и суровые слова воспримет как враждебность к ней. Что-то подсказывало мне, узнать у неё правду будет тяжело…