Под пеплом тлеющие угли

В глазах врага светилась человечность, которая уничтожила ненависть.

      — Я жду ваших объяснений, сударыня: как вы остались живы? — по-прежнему не сводя испытующего взора с притихшей и подавленно молчаливой Анны, Оливье скрестил руки на груди. — Вы сказали мне, что поведаете всю правду, так именно правды я от вас и жду, ничего сверх этого. Вам не стоит бояться того, что сказанное вами повлечёт за собой нечто ужасное. Но Анна лишь сдавленно вздохнула и крепко зажмурила глаза, обхватив руками голову и запустив пальцы в свои всклоченные волосы. Вновь взглянув на невозмутимого супруга, она прочла в его глазах решительность и непреклонность. «Всё, теперь я точно в ловушке, — стучала лихорадочная мысль в её голове, как топором по дереву, — в которую сама же себя и загнала! Он ведь так просто не отступится, пока не добьётся своего!» — Анна, что с вами? — Оливье отнял сухие и шершавые руки молодой женщины от её головы, мягко сжав своими руками её ладони, но Анна резко высвободила их и, стараясь спрятать в рукавах камзола, метнула на супруга тревожный взгляд исподлобья. — Оливье, не надо… — проронила она едва слышно, потупившись и бросив беглый взгляд на его руки — изящные, хоть и сильные, белые и мягкие, тепло которых обожгло её подобно калёному железу. — Прошу вас… я… — Что? — Я и так нервничаю… — Позвольте, — он всё же взял ледяные ладони супруги в свои, принявшись мягкими и осторожными движениями их растирать, несмотря на вялые попытки Анны освободиться от его надёжной хватки, — что же заставляет вас нервничать? — Вы… — с трудом Оливье расслышал ответ резко побледневшей жены, читая его едва ли не по движениям её обветренных губ, искусанных Анной в кровь. — Я? — удивлённый взгляд карих глаз графа скрестился с недоверчивым и угнетённым взглядом голубых глаз супруги, как два клинка в поединке. — Мадам, я понимаю, что всё произошедшее между нами никак не способствует желанию доверять, но неужели из вашей головы всё никак не уйдёт произошедшее сегодня в библиотеке? Вас так встревожило моё поведение? Я ведь даже подумать не мог, что вместо своей кузины, которая мне неприятна, увижу вас… — …ту, кто вам омерзительна и глубоко ненавистна, и кого не желаете знать, как и признавать своей женой? — отозвалась она горько-саркастичным эхом, криво улыбнувшись, только улыбка её напоминала оскал раненой волчицы, попавшей в охотничий капкан. — Анна, не передёргивайте и не приписывайте мне мыслей, которых нет, — строго заметил мушкетёр, — для меня стало потрясением видеть вас здесь, да ещё не одну, а с ребёнком… Право, мне стыдно, что свидетельницей подобной сцены была ваша дочь. — Именно это и пугает: вы не велели выставить меня за порог, не оскорбляете и не призываете на мою голову проклятия, — шептала Анна, больше не делая попыток отнять свои руки из рук Оливье, — не приставляете дуло пистолета к моему виску, как в «Красной голубятне». Я всё больше начинаю склоняться к мысли, что вы своими усилиями уничтожили винный погреб, раз ведёте себя так со мной и говорите в благожелательном тоне… — Кажется, я начинаю понимать, — граф пристальным взглядом смотрел на жену, опустившую и вжимающую голову в плечи, — вам бы хотелось, чтобы я сыпал оскорблениями и проклятиями на вашу голову, угрожал вам и вышвырнул вас прямиком на зимний холод из замка? Вы этого хотели, мадам? — Нет, — Анна нервно замотала головой из стороны в сторону, стараясь не смотреть ему в глаза, — но была готова к этому… Я думала, так всё и случится, но мои опасения не подтвердились, что пугает даже больше, чем если бы всё-таки вы сделали это… — Но почему это пугает вас? — Атос не понимал уже ничего. Женщина, сидящая за столом напротив него, никогда не переставала интриговать его и оставаться для него загадкой, душа её всегда была для мужчины запутанным лабиринтом древнего острова Крит, в котором не составляло особого труда заблудиться без всякой надежды найти выход. — Я не ждала к себе человеческого отношения… — призналась Анна со всей доступной честностью, но, спохватившись, прикусила язык и замолчала, добавив после короткой паузы: — Особенно с вашей, — выделила она интонацией последнее слово, — стороны, граф. Не была готова, даже помыслить не смела… Вы же ненавидите меня?.. — робко и неуверенно беглянка смотрела в глаза такому далёкому и чуждому ей мужу, ожидая его ответа, но где-то в глубине души она боялась подтверждения им своей неутешительной догадки. — А вот о моих чувствах, питаемых к вам, предоставьте судить мне самому. Не беспокойтесь, никто вас не тронет и вашим недругам о вашем присутствии здесь не донесёт, — добавил он, заметив, как задёргался в нервном тике правый глаз собеседницы, спасённой от топора палача Всевышним или самим Люцифером, как он считал, не зная всей истории, но желая вникнуть в неё. «Вот тебе и настоящее исчадье Ада: Анна де Бэйль, леди Кларик, Шарлотта Баксон, баронесса Шеффилд, леди Винтер, графиня де Ла Фер… Воплощённое зло в прекрасной оболочке, демон во плоти…» — усмехнулся про себя Атос, внешне ничем не выдав своих мыслей перед сидящей напротив него за столом женой, руки которой он по-прежнему несильно, хоть и крепко, держал в своих. «Хорош демон, ничего не скажешь: леденеет вся от ужаса и дрожит, взгляд затравленный, и голос безжизненный, нервный тик бьёт. Состояние полуобморочное. Только взгляните на эту смертоносную и коварную интриганку, так и норовит принести погибель испорченному и прогнившему до основания миру!» — его мысли приобрели оттенок грустного сарказма, который он, впрочем, старательно держал при себе, и лишь горькая складка в левом уголке губ выдавала мужчину с головой. — Так вы не донесёте на меня? — послышался её слабый и неуверенный голос. — Правда, ведь, не сдадите в руки ищеек? — нечто безумное и дикое промелькнуло в её взоре, что не укрылось от сосредоточенного на ней внимания Оливье. — Даже в мыслях нет, как только вам в голову взбрело! — пылко уверил он её. — Неужели? — не поверила сказанному Анна, пытаясь сжать в кулак тонкие пальцы, избегая глядеть мужу в глаза, боясь увидеть во взгляде издевательскую насмешку над её полумёртвой надеждой, забившейся в потаённый угол души несчастной серой крысой. — Не выдадите меня им, да? — Мадам, я разве непонятно выразился? — в голосе Оливье не чувствовалось раздражения, скорее, спокойная и властная уверенность. — Что же, повторю во второй раз: никто и никуда, — твёрдо чеканил он каждое сказанное слово, а руки его чуть сильнее сжали ладони Анны, — никому, ни одной живой душе никогда на вас не донесёт. Успокойтесь и прекратите изводить себя. Вопреки его сильному внушению, Анна сидела как на иголках и совсем не хотела успокаиваться. Её тревожили дрожащие тени, бросаемые предметами на стены кухни от пляшущих огоньков свеч; на неё давила угнетающая и режущая слух тишина замка, госпожой которого она никогда не была по-настоящему, хоть и носила по-прежнему фамилию его владетеля; всё казалось чем-то абсурдным и нелепым; представлялось в её понимании бредовым и тяжёлым сном, и не суждено ему завершиться; больше проклятий, криков и ругани с угрозами и насилием её пугало поведение мужа, объяснения которому она не могла найти. В его спокойном и уверенном, не лишённым властности голосе она искала скрытую угрозу для себя на уровне подсознания, беспощадно шепчущего ей, что всё это лишь плод её воспалённого и пошатнувшегося разума. В отсутствии враждебности к ней со стороны Оливье она и то умудрялась разглядеть подвох, словно подводный камень на дне мутной реки. Не выплеснувшаяся на неё агрессия (которую она была готова встретить, столкнувшись с собственным мужем лицом к лицу, и словесно отражать атаки подобно фехтовальщику) пугала молодую женщину во сто крат сильнее, чем если бы к её лбу приставили дуло пистолета или кинжал к груди. В ту пору, когда она едва не скатилась по ступеням нищеты на самое дно, помыслив о торговле собой на перекрёстках или в борделе, охваченная отчаянием, её давние враги преумножали свои богатства: удача и успешность были их постоянными и верными спутницами. Жизни её заклятых недругов складывались как нельзя лучше — в то время как Анна, преследуемая своим бывшим покровителем, порой не знала, на что ей кормить ребёнка и хотя бы один раз в день есть самой. Те, кому она отказалась мстить, не чувствуя в себе на это сил и желания, больше терзаясь холодным страхом за будущее своей дочери, не знали тягот, коснувшихся её ребёнка, как и самой гонимой матери. Его Высокопреосвященство по-прежнему занимал пост первого министра Франции, и былые противники молодой женщины стремительно делали карьеру; Анна каждое утро просыпалась, мучимая страхом, не зная, где доведётся в следующий раз ей и Жанне встретить рассвет; и то, что теперь она вынуждена умолять о милосердии того, кого полтора года назад придушила бы с превеликим удовольствием, отравляло Анне душу горьким и злобным бессилием от мысли об унижении — к которому она тоже внутренне готовила себя. Вернувшаяся домой жена (которую не хотел таковой признавать собственный муж), несмотря на страх перед своим несостоявшимся убийцей (больше тревожась о своём ребёнке), ожидала ненависти и презрения с его стороны, и этот удар она тоже готовилась отразить. Но сломило и настораживало её именно спокойное и ровное отношение, воспринятое ею как пощёчина. Человеческое отношение ранило больнее жестокости, куда больше насилия она боялась отсутствия враждебности. — Оливье… — тихонько позвала Анна мужа, не поднимая глаз. — Да? — Можно мне воды… если не затруднит? — Что вы, мадам, нисколько. Отпустив наконец-то руки Анны — чему внутренне она несказанно обрадовалась, испытав слабое облегчение (и тут же стыдливо спрятав руки в рукава камзола), — граф встал из-за стола. Достал из шкафчика для посуды кружку, налив в неё воды из большого хрустального графина, стоявшего на столе, после чего поставил её перед вопросительно глядевшей на него супругой. — Ваша вода. Холодная, надеюсь, устроит? — Более чем, спасибо, — проронила она тускло, взяв кружку обеими руками и припав к ней, принялась жадно пить воду большими глотками и торопясь, точно за её спиной стоял некто невидимый с оружием в руках. Но такая поспешность привела к тому, что Анна подавилась и теперь заходилась в кашле, поочерёдно краснея и бледнея, встревожив собеседника, не преминувшего оказать ей помощь. — Куда вы так спешите, — говорил Оливье, похлопывая её по спине, пока женщина не пришла в себя, — пожар тушить? Нечего так торопиться, пейте спокойно. Никто вас отсюда не выгонит, если вы только сами не захотите уйти, чего бы я вам настоятельно не советовал делать, особенно в свете последних событий. Доносить на вас Ришелье или кому-то из его свиты я не собираюсь. У нас обоих нет никаких оснований верить друг другу после всего, но хоть перестаньте видеть во мне возможного доносчика. Для начала. — Да, наверно, вы правы, — Анна безразлично улыбнулась и пожала плечами, — вам-то ни к чему обещанные тридцать тысяч ливров за мою голову. Вашему состоянию и вам самому это погоды не сделает, извините меня, вы правы. — Опустив голову, она вновь припала губами к стеклянным краям кружки, только пила воду маленькими неторопливыми глотками, равнодушно-задумчиво смотря на дно. Залпом выпив оставшуюся в кружке воду, Анна поставила посуду на гладкую поверхность стола и вновь спрятала в рукавах камзола свои сухие и потрескавшиеся руки. «Дожили, теперь она предо мной ещё извиняться вздумала, тогда как мы оба хороши, оба во всём виноваты… так бы и придушил её на месте!» — немалых трудов Оливье стоило побороть в себе вспыхнувший гнев при виде такого обречённого смирения и печальной кротости в женщине, перед которой он никогда не переставал чувствовать свою вину, многие годы тщетно стараясь убедить себя в обратном. Но мужчина упрекнул себя в мимолётной злости, едва взглянув на грустно отрешённую супругу, устремившую потухший взгляд в одну точку и забравшуюся с ногами на стул, поджав их под себя. Устыдился своих тёмных мыслей, улетучившихся, едва ему случалось взглянуть на молчаливую Анну, исполненную задумчиво-кроткой печали, уязвимую и беззащитную — не только перед ним, но и немилосердным к ней миром, от которого она всеми силами стремилась уберечь своего ребёнка. Оливье, глядя на Анну, всё меньше и меньше был крепок в своём желании придушить её, пальцем бы тронуть не смог. Задумай он ударить её, поднятая для этого рука лишь бессильно опустится, да и отсохнет скорее, чем впрямь ударить или убить жену. Всё чаще мужчина ловил себя на совершенно новой для него мысли, что охотнее бы сам отрезал себе руку, чем поднял бы её на бывшую противницу, сложившую оружие. Не видел чести в издевательствах над уничтоженным человеком, тем более, женщиной. Оливье и хотел бы ненавидеть свою жену, испытывать к ней непреодолимые отвращение и презрение, воскрешая в памяти воспоминания обо всём совершённом ею. Хотел снова увидеть в ней посланного на погибель демона, но не мог. Силы ненавидеть иссякли, духу не хватало. Пытался вновь разжечь в себе ненависть и презрение к ней, но тщетно. «Она ведь по-настоящему не верит, что у меня и в мыслях нет сдавать её в руки кардинала за тридцать тысяч ливров, как и не поверит в то, что у меня нет намерения издеваться над пережитым ею… над ней самой…» — с тоской и горьким смятением думал Оливье, глядя на сидящую перед ним жену, молчаливую и неподвижную, словно мраморное изваяние. — Анна, с вами всё хорошо? — Оливье потянулся через стол и мягко прикоснулся к плечу молодой женщины, но она резко отпрянула от него, чуть не свалившись со стула, тут же потеряв свою неподвижность монолита. — Да, не стоит беспокойства… всё хорошо, правда… — ответила она пространно, не желая вдаваться в долгие разговоры. — А хлеб есть?.. — вдруг задала она вопрос, обратив взор на супруга, и надежда с робостью затеплились где-то в глубине её чёрных зрачков, окаймлённых золотистыми ободками. — Найдётся, — обронил Оливье, поставив перед ней тарелку с ровно нарезанными ломтями хлеба. — Не будете же вы хлеб один есть, может, ещё что-то вам нужно? — Что вы, зачем столько хлопот?.. — Вы точно не голодны? — поинтересовался он скорее из беспокойства, чем ради соблюдения приличий. — Гримо подал отменные куриные котлеты и пирожки, мы с Жанной очень сытно поужинали; я просто переволновалась только что, потому и есть снова захотелось. — Если хотите, найдётся масло и сыр с колбасой, ветчина… — Нет, Оливье, спасибо, — Анна вымучила из себя слабую улыбку, — мне много не надо, правда… — схватив ломоть хлеба, она откусила от него маленький кусочек, крепко зажмурив глаза и широко улыбаясь, словно смакуя вкус того, что не спешила съесть. Застывшая, держащая ломоть хлеба в руках, как будто впервые увидела, и по-прежнему улыбаясь, она внушала мужу холодный ужас всем своим видом. С закрытыми глазами и широкой улыбкой на губах, почти неподвижная, она сидела на стуле, поджимая под себя ноги. Не торопясь, Анна наслаждалась вкусом печёного, приятно хрустящего хлеба, отламывая по маленькому кусочку тонкими пальцами. Какое-то время это давало успокоение её расшатанным нервам, и ей было безразлично, каким потрясённым и тревожным взором граф смотрит на неё. Покончив с половиной ломтей хлеба, лежащих на тарелке, Анна сцепила в замок пальцы рук и скромно опустила голову, разглядывая идеально ровную поверхность деревянного стола. Это дарило временное успокоение. Но, чувствуя себя неуютно под пристальным и сосредоточенным взглядом супруга, женщина нервно поёрзала на стуле и сняла с себя камзол, казалось, давящий ей на плечи, а затем повесила предмет одежды на спинку. — Анна, всё хочу спросить, только не сочтите это стремлением как-то больнее задеть вас… — Мне всё равно. Спрашивайте, о чём хотите, — обронила она с отстранённым равнодушием, сложив руки на груди и устремив безжизненный взгляд в потолок. — Что стало с вашими волосами? — Остригла и продала — есть было нечего, — пробормотала она угрюмо и недовольно скорее себе под нос, уставившись в стол — лишь бы не встречаться взглядом с мужем, — в конце концов, это всего лишь волосы. Отрастут. — Да, всего лишь волосы… — резким движением выхватив кинжал из висевших на поясе ножен, (что заставило Анну в немом испуге отшатнуться, из-за чего она едва не упала со стула, но лишь чудом удержала равновесие), Оливье без всяких сожалений обрезал свои волосы до уровня ушей и убрал оружие обратно в ножны. Теперь некогда длинные густые чёрные волосы лишь обрамляли его лицо, и ещё нескоро они будут красивыми волнами ниспадать на плечи. Встав из-за стола, мужчина бросил всё срезанное в ведро для очистков, не обращая никакого внимания на потрясённо-непонимающий взгляд Анны, порывающейся что-то сказать, но слова точно застревали в её горле, не успевая слететь с языка. — Это лишь волосы, мадам, ещё отрастут, — бросил он с безразличной небрежностью, поставив свой стул рядом с её и присев. — Зачем вы сделали это? — подобного вопроса ему вполне следовало от неё ожидать. — Думаете, я слепой, мадам, и не заметил того, как пристально вы изучали мой внешний облик? — Спасибо, граф, — усталая, но искренняя и благодарная улыбка осветила её бледное лицо, — хотя и не стоило делать это ради меня… хочу вас спросить… — О чём же, Анна? — Пожалуйста, всё же ответьте на вопрос: зачем вы обрезали свои волосы? Только лишь потому, что вам неудобно видеть перед собой остриженной меня? — Я… — замявшись, граф принялся нервно выстукивать пальцами марш по деревянной поверхности стола. — Я… просто мне показалось… Мои волосы — что хочу с ними, то и делаю! — ответствовал он с упрямым недовольством, но от Анны не укрылось, как краска покрыла его загорелое лицо. — Не старайтесь уверить меня, что сделали это лишь из мимолётной прихоти, мне-то ясна истинная причина, — усмехнулась графиня, чуть криво улыбнувшись. — Можно мне ещё воды? — Вы могли бы и не просить: можно, конечно. — Анна протянула руку к графину, но супруг опередил её в этом и едва ли не до стеклянных краёв наполнил кружку прохладной водой, которую женщина выпила довольно быстро. — Надеюсь, теперь вы меньше волнуетесь? — Спасибо, теперь немного лучше. — Но всё же, мадам, как вы очутились здесь? — Мне больше некуда идти, и я вернулась домой, я устала от всего… очень устала, Оливье. — Анна говорила спокойно, но в голосе её чувствовался лишь холод. Подобный тон был свойственен скорее прожившей половину своей жизни в темнице заключённой, которой сообщили о том, что её казнят, но никак не молодой женщине двадцати семи лет. — Ришелье отнял у меня всё, чем я некогда владела, объявив в розыск как государственную изменницу и английскую шпионку, работавшую на Бэкингема, — промелькнула на её бледных губах скорбная ухмылка, — смешно… того самого Бэкингема, на которого я натравила Джона Фельтона, чтобы предотвратить английскую военную интервенцию во Францию, потому что этот идиот был готов послать на смерть тысячи людей — только ради удовольствия видеть королеву на мирных переговорах… Думаете, я не знаю, для чего этот повеса увивался за королевой? — И для чего же, по-вашему, Бэкингему понадобилась французская королева? — трудно далось для Оливье сдержать злость и вспыхнувшую ревность при упоминании покойного герцога. — Чтобы прикрыть шашни со своими любовниками. Содомит вздумал поиграть в Рыцаря одной Прекрасной дамы, заодно войти к ней в доверие и выведать ценную информацию. Вы думаете, Анна Австрийская радеет о благе Франции? Ошибаетесь, любезный супруг. Если и блюдёт королева чьи-то интересы, то испанского и австрийского дворов — Мадрида и Вены. Франция никогда не заботила её, раз наша добрая королева в письмах призывала своих родных развязать войну со страной, корону которой носит на своей пустой голове. — И всё это вам известно, если вспомнить о вашей былой службе? — Да. Увы, Ришелье теперь кажется, что известно мне даже слишком много. Вы можете себе представить, Оливье? Тридцать тысяч ливров! Уму непостижимо… Тридцать тысяч монет за мою поимку или голову, а ведь я всегда была преданна кардиналу, я моталась по его приказам — по обе стороны Ла Манша, убрав в сторону какие-то свои потребности! Все имеющиеся способности я отдала на благо своей страны, всё ради государственных интересов — за деньги. Я дочь свою видела пять раз в полгода от силы, потому что служба не оставляла времени на то, чтобы с головой окунуться в материнство: нужны были деньги, которые бы я могла передать ей по наследству, чтобы Жанна никогда не знала нужды и не зависела ни от чьей милости, чтобы жизнь её была легче моей, чтобы она не выросла такой как я! — задрожал её голос при упоминании о Жанне. — Но… Анна, кардинал ополчился на вас, потому что вы представляете некоторую опасность для его положения — своей даже чрезмерной осведомлённостью, но неужели вам не помогли ваши друзья или хорошие знакомые, которым бы вы доверяли? — спросил Оливье супругу. И вовсе не стремление как-то отделаться от нежданной гостьи в нём заговорило в этот момент. Привыкший бросаться очертя голову, когда друзьям требовалась помощь, как бросались они, когда помощь требовалась ему, он считал, что в жизни каждого человека есть люди, готовые рисковать ради ближнего всем. Но смеющаяся злобным и в то же время грустным, горьким смехом, Анна уж точно не относилась к числу таких людей. — Ха, друзья, — махнула она рукой и презрительно хмыкнула, — нет у меня друзей, оказывается! Нет! Даже тем, кто был ко мне ближе всех, выходит, нельзя верить… Кругом одни предатели, продажные и лживые… в лицо они говорят тебе комплименты, восхищаются тобой и посвящают дифирамбы, сражаются за право танцевать с тобой первыми и наперебой просят руки, а стоит к ним спиной повернуться — при них и нож тут как тут! — молодая женщина стукнула кулаком по столу и с яростью пнула ножку стола. — Да чтоб они тем, что у меня было отнято и досталось им, подавились! — Подавятся и без ваших добрых пожеланий, сударыня, — примирительно проронил граф, похлопав её по плечу, надеясь этим жестом хоть немного подбодрить, — это как раз тот случай, когда месть принадлежит не людям, но Богу. Мне жаль, что так вышло… — Да вы только посмотрите на этого добрейшего католика во всём мире! — надрывные нотки чувствовались в её едком и саркастичном тоне голоса. — Доблестный граф де Ла Фер жалеет нищее отребье, лишённое всего — кроме самого дорогого! Воистину, вершина милосердия, браво! — небрежно закинув ногу на ногу, Анна поаплодировала непонимающе смотрящему на неё мужу. — Да с чего вы вообще взяли, что мне нужна жалость? — Но, Анна, вам скорее хочется сопереживать, — заметил он, — жалость не назовёшь иначе, как подачкой. — А почему вы вдруг решили, будто бы я ищу сочувствия, что нуждаюсь в этом? Быть может, я сама навлекла всё это на свою голову! — Но ведь не могли вы знать, что о вашу верность вытрут ноги, а вас объявят предательницей — стоящей вне закона?.. — Да, конечно, не могла знать всего… — согласилась Анна, умолкнув и опустив голову, обхватив плечи руками. — Я не могла знать, что в три года лишусь матери, а в десять — отца… что тётка по отцовской линии сбагрит меня с рук в монастырь как бесприданницу, где мне придётся задыхаться четыре года и терпеть показное благочестие с ханжеской моралью псевдо-святош — подавляющих любые ростки правды и свободомыслия. Я не могла знать, что этот Кристиан украдёт священные сосуды и захочет их перепродать, не посоветовавшись со мной. Задолго до этого начав приставать и обещая устроить побег, если буду помалкивать о его интересе ко мне — никак не похожему на интерес к духовной сестре по вере… Я не могла предвидеть того, что укрывающий меня и Кристиана его старший брат Жоффруа, работающий палачом, воспылает ко мне уж очень пылким интересом и сдаст в руки ищеек за то, что не уступила. Подумать не могла, что есть люди, способные обвинить тогда ещё мало что понимающую сопливую девчонку в том, что мужчина на десять лет её старше запускал руки к ней под платье… Но суд не посчитал её виноватой и приговорил к водворению в монастырь. Девчонка всё же слишком хотела сама распоряжаться своей жизнью, потому и украла ключи у задремавшего возле её камеры стражника, после побега перебравшись в другой город — где устроилась прачкой. Там и нашёл её палач, заклеймив за отказ делить с ним кровать, хотя она на коленях умоляла не калечить ей жизнь… Заметив, как выражение ужаса отразилось на лице её мужа, Анна улыбнулась своим тёмным мыслям надменно-торжествующей улыбкой вошедшей во вкус Немезиды. Женщина понимала, что нет красоты в жестокости, но ничего не могла с собой поделать. — Я не могла знать, что тот, кто поклялся всегда быть рядом и не предавать, любить и быть надёжной опорой, поддерживать во всём, в горе и в радости, в здравии и в болезни, — вела Анна пространный разговор не столько с мужем, сколько сама с собой, бесцельно глядя в потолок, — пока смерть не разлучит, сам же и вздёрнет меня, увидев незаконно поставленную лилию на плече и воспользовавшись моим обмороком, на первом попавшемся дереве; и лишь благодаря аббату Этьену — проходившему мимо и снявшему меня с дерева, я осталась жива, тогда как по твоей милости должна была умирать долго и мучительно! — Что же ты, чёрт бы тебя побрал, раньше ни о чём не рассказала?! — взвившись и подскочив со своего стула, Оливье метнулся к стулу супруги, схватив её за плечи и резко встряхнув. — Что же ты раньше молчала?.. — гнев опустившего голову и тяжело вздохнувшего Оливье сменился бессилием и чувством вины, но руки крепко держали Анну за плечи. Бессильная злость и ненависть к самому себе обуревали мужчину, чувство вины — напрасно гонимое им от себя многие годы, поймало его в свою паутину. — Что же я раньше не рассказала? — эхом повторила она, пристально глядя ему в глаза, точно издеваясь, видя, как тяжело Оливье переносить её взгляд. — Хороший вопрос. Пожалуй, я смогу ответить. Не вы ли, благородный граф де Ла Фер, прямо и бескомпромиссно заявили мне, услышав историю «моей знакомой», что клеймённым место в петле, даже не став слушать — за что «ей» была впечатана эта метка? Не вы ли однажды сказали, что если человек носит на своём теле эту отметину, то он с лихвой её заслуживает и потому вопросы о его невиновности отпадают сами собой, а значит, с ним можно поступить как угодно — лишь руководствуясь доброй или недоброй волей? Не вы ли решительно отвергали мои малейшие робкие попытки признаться? И стоило ли мне делать это после всех тех категоричных заявлениях о петлях, правосудии и клеймённых, что слышала от вас? — Вы и так прекрасно знаете ответы на ваши вопросы, впрочем, как и я, — бесцветно и тускло звучал ответ молодого человека, доставшего из-под стола три бутылки вина, намереваясь посредством алкоголя снять объявшую его нервозность с тревожностью, и присевшего обратно на свой стул, разливая вино по стаканам. Свой стакан Анна придвинула ближе к себе и осушила в несколько глотков, поставив на стол. Оливье же смотрел на тёмно-красную жидкость в своём стакане и думал о чём-то постороннем, пригубляя вино маленькими глотками. — Вот вы сами и ответили на свой вопрос, заданный мне, милый супруг, — едкий сарказм Анне не удался, получившись проникнутым каким-то чувством горечи. — Кем я была для вас? Лишь подвластным лицом, вашей собственностью, а я не предмет мебели, я тоже человек — пусть вы и заранее для себя лишили меня всего человеческого! — женщина гневно смотрела ему прямо в глаза, не мигая и не отрываясь. — Конечно, я всего лишь прилипшая грязь к вашим ботфортам, мерзкая и отвратительная дрянь, не заслуживающая ни капли сострадания и понимания! Зачем оставлять жизнь таким, разве они её достойны? Вы даже не захотели узнать у меня правду, не посчитали нужным меня выслушать, и не удостоив того права, которое есть даже у закоснелого висельника — на правосудие! Считали меня виновной, так почему не провели своего расследования, не собрали доказательства — подтверждающие или опровергающие мою вину, — и лишь на основании этого не вынесли мне приговор? — криво усмехаясь, она наслаждалась видом бледного и несчастного лица супруга, который не находил, что ей возразить. — Нет, зачем вникать в историю появления на моём плече этой лилии, когда можно просто затянуть потуже верёвку на шее и вздёрнуть на ветке ближайшего дерева? — подавив всхлип, что его можно было принять за икоту, Анна протёрла кулачками наполнившиеся слезами глаза, чтобы не выдать слабости. — Придуманная вами Мадонна оказалась в вашем представлении шлюхой, так пусть умирает в муках — в наказание за разрушенный идеал! Вы осудили меня и вынесли приговор, не дав прийти в себя и замолвить хоть одно слово в свою защиту… О, я же забыла упомянуть Армантьер и эту жалкую пародию на справедливый суд, где несколько обвинителей и палач — напрямую заинтересованные люди, а остальные — исключительно для поддержки, вдесятером на одну женщину… Ничего не скажешь, благородные шевалье, лишь перья в такт качаются на шляпах! Графиня выдержала паузу, откровенно упиваясь тем, какое угнетающее воздействие её жестокие слова оказали на человека, с которым её связывали разрушенные надежды и разбитые мечты с затаёнными гневом и болью, данные пред алтарём обеты Богу. — А кто меня обвиняет? Супруг, повесивший много лет назад за то, в чём не было моей вины, и брат покойного мужа — пытавшийся меня отравить пять лет назад, но меня спасла моя дочь — выскочила из шкафа, где пряталась, выбив бокал с отравленным вином из моих рук… Кто же исполнял приговор? Палач, заклеймивший обвиняемую — когда ей было четырнадцать лет, — только за то, что она отказалась с ним спать и якобы виновна в «совращении и подталкивании к воровству» его «невинного как голубь» брата! Я была живым зеркалом всех пороков каждого из вас в отдельности, а значит, вы не посчитали меня достойной жить — надо уничтожить зеркало и стереть в порошок осколки! Ладно — я одна, на меня наплевать всем, но Жанна чем провинилась перед всеми вами? Что вам плохого сделала она? Маленькая и добрая девочка, за всю свою жизнь не обидевшая даже кошки! Конечно, мысль о том, что я тоже могу быть чьей-то матерью, никому из вас не приходила в голову, об этом вы не думали — толпой учиняя надо мной самосуд! А что? Убрали с дороги женщину, виновную лишь в том, что сильно мозолила вам глаза — остальное неважно! Девчонка же пусть бродяжничает, скитается по стране и попрошайничает, пусть сгинет ко всем чертям от болезней и голода — босая и оборванная! Да, мать Жанны — то есть я, далеко не ангел и не святая, совершавшая поступки, о которых сейчас глубоко сожалеет… так что же, моя дочь не имеет права жить по-человечески? У неё нет права на крышу над головой, ей нельзя жить в благополучии и достатке, она недостойна счастья? А ведь у Жанны больше никого нет — только я одна, лорд Винтер малышку всегда ненавидел и не стеснялся обзывать приблудной… Случись со мной что-нибудь, разве оставил бы этот жестокий человек — убийца собственного брата, её под крышей своего дома? Нет, выгнал бы жить под мост — пусть хоть околевает, главное, чтобы подальше от него самого… — Знаю! Премного благодарен, теперь мне многое достаточно известно! — сорвался Оливье на крик. — Я давно переосмыслил и взглянул под другим углом на всё, что когда-то совершил, не единожды раскаивался в содеянном и искал пути искупления своего преступления. Потому и записался в полк де Тревиля, искал смерти на дуэлях или в трактирных стычках, нарочно подвергал опасности свою жизнь под Ла-Рошелью. Мне омерзительно было жить, но самому наложить на себя руки — всё же тяжкий грех, пусть и уступает убийству. Скажи ты мне раньше о том, что одна растишь ребёнка… — Неужели наличие у меня ребёнка как-то повлияло бы на события? — Во всяком случае, ни за что бы не нанял палача, чтобы избавиться от тебя. И не позволил сделать это другим. — О, право же, ещё никому не удавалось так меня удивить, — обронила Анна не без ехидства, но с оттенком какой-то робкой признательности. — Я не отрицаю своей вины, не ищу себе оправданий и понимаю, что о совершённом мне предстоит сожалеть ещё не раз, что ничего в прошлом уже не исправить. Мне тяжело это признавать, тем не менее понимаю, что виновен пред тобой. Но кем я был для тебя? — встречный вопрос графа напоминал ответный выстрел в этой словесной дуэли. — Кем же ты считала меня, Анна? Деньги, состояние, земли и титул, крестьяне, роскошь, выезды в свет и балы — вот, чем я был для тебя, но ты никогда не видела во мне мужчину… Дорогая моя супруга, для тебя я был лишь средством к тому, что тебе хотелось больше всего! — Ошибаешься, — прошипела женщина с плохо скрываемой злобой, скорбью и дрожью в голосе, — я любила тебя, Оливье, в самом деле, любила, — Анна схватила бутылку вина, наполнила свой стакан и быстро опустошила, — обожествляла… Ты так напоминал отдалённо моего отца, а я его очень обожала… Я восхищалась тобой и старалась во всём хорошем походить на тебя, мне хотелось прожить с тобой всю свою жизнь… я хотела, чтобы мы всё делали вместе, вместе делили радости и тяготы, путешествовали… Я хотела семью, дружную, счастливую, где все друг друга оберегают и поддерживают, уважают и любят — какой не было у меня. — За вторым стаканом вина последовали третий и четвёртый. Оливье начал как-то неодобрительно посматривать на неё, но женщину это не трогало. — Боже, я просто хотела всю жизнь прожить бок о бок с тобой, хотела стать хорошей женой тебе и матерью для наших детей, которые могли бы родиться! — Анна, почему же вы молчали тогда, одиннадцать лет назад, почему ничего не сказали прямо, как сейчас? — Оливье поставил свой пустой стакан на стол и потёр виски, обхватив голову руками и запустив пальцы в волосы. — Мне очень жаль, что так всё вышло, граф, — Анна вздохнула и опустила голову, — наверно, я должна была рассказать обо всём раньше, вы бы поняли. Частично здесь есть и моя вина, я тоже признаю это… Если бы я знала, — шептала она, прижав руку к левой груди и кусая губы, — если бы я только могла знать тогда, что вы не отвернётесь от меня, узнав всю правду… что не оттолкнёте… и если бы вы меня спросили обо всём тогда, когда увидели отметину, я бы всё рассказала, вот как сейчас. Господи, Оливье, что же мы оба натворили?! — И почему вы говорите мне правду только после того, как вольёте в себя четыре стакана вина?! Вам уже достаточно, — добавил он мягче, словно извиняясь за вспыльчивость, — за десять с лишним лет мне этого вина за глаза хватило, не советую вам прибегать к этому способу ухода от проблем. Он ничего не даст вам, не поможет справиться с трудностями — лишь отсрочит их. — Просто я так от всего устала за эти полтора года, столько крови у меня выпил этот красный деспот, чтоб его проказа поразила, — схватив бутылку и проигнорировав робкие протесты мужа, Анна разлила вино по стаканам, — ну, что же, любезный супруг, за нашу встречу… которая никогда бы не состоялась, не отправь я к праотцам палача из Лилля, исковеркавшего мне всю дальнейшую жизнь… предлагаю также тост за Его Высокопреосвященство, кардинала Ришелье! С опаской поглядывая на опустошающую стакан супругу, Оливье выпил своё вино. — Чтоб ему в Аду местечко потеплее нашли, желательно в котле! — вырвалось у неё в сердцах. — Анна, так что там за история с палачом? — встав со стула, Оливье подошёл к жене и коснулся рукой её худого плеча. — Да что там рассказывать? — попыталась было она отвертеться. — Пока он меня со связанными руками в лес тащил с целью отделить мне голову от тела, я наплела ему, будто воспылала к нему страстью и вместе мы могли бы провести время гораздо веселее, чем если бы он просто обезглавил меня. Немножко его подразнила и убедила развязать мне руки, с получением желаемого жестоко разыграла, да ещё и прикончила его же кинжалом, позаимствовав одежду убитого, которую он снял. Плохо палач выполнил свою работу, за что ему следует в какой-то степени сказать спасибо, потому что иначе я бы сейчас с вами не разговаривала. Ну, скажите же, идиот наивный — этот палач, да? Наверно, надо совсем мозгов не иметь, чтобы поверить в мои внезапно вспыхнувшие чувства, в моё желание ему принадлежать… Если я тринадцать лет назад отказалась становиться его любовницей, с чего он взял, что стану его игрушкой теперь? Одно слово — болван… Внезапно Анна прыснула со смеху и закрыла лицо руками, плечи и всё тело её дрожали, как будто в комнату ворвался морозный зимний ветер. Но, ощутив на себе недоуменный и немало встревоженный взгляд мужа, затихла на какое-то время, после тихонько затянув ту самую песню, которую пела дочери. Истерика — когда самому смешно от того, насколько плохо, и молодая женщина, чувствуя её приближение, разгоняла пением отчаяние и стылую тоску. — Анна, скажите, — прервал он её пьяное музицирование, чтобы хоть как-то отвлечь жену от не самых светлых воспоминаний, — что вы теперь намерены делать? У вас есть идеи, как вам быть дальше? Вы могли бы какое-то время пожить здесь. Потом бы нашли для вас и Жанны тихое безопасное место. — Спасибо, но я уже давно придумала, как мне быть. Во Франции мне оставаться нельзя, — опомнилась Анна, услышав заданный ей вопрос, — Ришелье меня ещё не скоро в покое оставит, да и не забудет. Вознаграждение за мою поимку будут объявлять всё больше, в конце концов, даже искренне привязавшиеся ко мне люди всё равно соблазнятся звоном и блеском монет. Укрываться здесь или у ваших знакомых я не могу: вам и им грозят не самые приятные последствия, если моё укрытие обнаружат. Я подумывала уехать в Испанию… — Испания? — Да, Оливье, Испания. В Англии меня никто не ждёт с распростёртыми объятиями, Франция тоже небезопасна. Остаётся Испания. — Но зачем вам уезжать в другую страну? — Надеюсь найти там работу… честно, я хорошая работница, многое умею: готовить и мыть посуду, стирать, прибирать, чинить одежду, плести кружева, шить, вязать и вышивать, к тому же — скажу без ложной скромности — получила некогда хорошее образование, могу устроиться гувернанткой в какую-нибудь богатую семью. Заработаю немного денег, потом открою свою гостиницу или лавку. Правда, не знаю, как мне быть с Жанной. Она из-за всей этой истории с моими розысками ни одного дня спокойного не видела и немало перенесла за полтора года, чтобы тащить её с собой в неизвестность… — Анна схватилась за голову и закрыла глаза. — Наверно, лучше оставить ребёнка на время в другой семье… — высказал Атос своё соображение. — Да, но мне важно знать, что эти люди будут с Жанной хорошо обращаться, что её будут любить… — Тогда в монастыре, там за ней хорошо присмотрят. У девочки будет крыша над головой и постель, одежда и еда. Ей не придётся ночевать на улице и просить милостыню, она будет в безопасности… — Смеётесь? — миледи скептически, но в то же время грустно усмехнулась. — Я с десяти до четырнадцати лет росла в монастыре. Скажу одно: вкалывать как проклятая в трактирах и гостиницах с тавернами и харчевнями, спать в неотапливаемой комнате на чердаке — Рай, если сравнивать с монастырём. Особенно, когда тебя там насильно удерживают против воли, принуждая к постригу. Уж поверьте моему опыту. Я ещё не сошла с ума, чтобы подвергать своего ребёнка этому Аду. Я не хочу, чтобы её человеческое достоинство и её саму мешали с грязью. Да, мы скитались, работали за еду и комнату на чердаке. Я продала свои украшения, обувь с одеждой и бельём… Но зато моя дочь находилась при мне и не подвергалась насилию, никто её не унижал и не попрекал за отсутствие приданого. К тому же все эти монастыри не внушают мне доверия — они подотчётны кардиналу. — Но есть же у вас родственники где-нибудь, которые бы могли оставить Жанну у себя? — Была у меня тётка по отцу, Жервезой де Бэйль звали. После смерти моих родителей уничтожила все свидетельства их брака, объявила меня внебрачной и сдала в монастырь — естественно, пожадничав приданого. Ну, что думаете? Я ей отомстила, едва поступив на службу к Ришелье — угостила отравленными яблочками. — Невесёлая история, тётушка не так уж и безгрешна, — только и смог сказать мушкетёр, поведя плечами. После всего услышанного от своей жены, что она сама открыла ему после нескольких стаканов бургундского, мужчину перестал удивлять сквозивший в её голосе холодный и горький цинизм. — Согласна. Примерно минуты две или того меньше они сидели в полном молчании и не отрывали глаз друг от друга. Каждому хотелось что-то сказать, но ни один не решился разорвать повисшую тишину. — Оливье, — Анна тихонько встряхнула мужа за плечо. — Да? — Хочу вам сказать, — она встала из-за стола, — попросить… одна маленькая просьба… — почувствовав, как запылали щёки и краска бросилась в лицо, она опустила голову и сцепила пальцы рук в замок. — Какая же, мадам? — Вы бы не могли совсем ненадолго оставить Жанну у себя? — решилась молодая женщина озвучить то, о чём думала неоднократно — на пути в Берри и приехав в замок. Кровь в её жилах будто стала холоднее и ноги отказывались её держать, голос дрожал. Анна и не надеялась, что сразу получится уговорить мужа, потому заранее приготовилась к возможному отказу, которого всё же боялась. — Оливье, пожалуйста… Жанна очень тихая, неконфликтная и послушная, она не доставит вам хлопот, правда… Ей больше за книжками сидеть нравится, чем везде носиться сломя голову, покладистая. У вас не будет с ней проблем. — Анна, это даже… неожиданно, я не знаю, не доводилось раньше заниматься детьми, вернее я часто присматривал за кузиной, но это было очень давно… Конечно, против того, чтобы Жанна пожила тут, пока вы не устроитесь и не встанете на ноги, я ничего не имею, но вот только… — Что «но вот только»? — тут же перебила она его тревожным вопросом. — Оливье, прошу, поймите… я не могу взять её с собой сейчас, я правда за ней вернусь, мне нужно только найти работу, — принялась она сбивчиво объяснять, иногда заикаясь. — Я не собираюсь оставлять её у вас навсегда, только на первое время — пока у меня нет никакой работы! Анна вцепилась в рубашку мужа, глядя ему в лицо. — Оливье, я знаю, всё это звучит для вас очень странно и глупо, — она умоляюще смотрела супругу прямо в глаза, — но так получилось, что вы — единственный человек, которому я могу доверять… — Единственный? — граф перехватил её запястья и мягко отстранил от себя. — Разве, кроме как бывшим противникам, вам некому довериться? — Вы хотя бы не сдадите меня преследователям, в этом я могу быть уверенной. Так что же, моя дочь может остаться с вами? Требование и страстная мольба, страх и надежда, готовность добиваться своей благой цели и робость — все эти нотки, улавливаемые слухом мужчины в её голосе, терзали душу, но Оливье настолько был потрясён, что не мог и слова вставить в весь этот бурный поток речи, который жена обрушила на него. — Прошу вас, не молчите: да или нет! Поймите, меня преследуют могущественные люди, на которых я раньше работала. Они не оставят в живых мою дочь — избавятся от ненужных свидетелей, когда покончат со мной, они не пожалеют ребёнка! И Жанна… Меня мучает только то, что будет с нею! Оливье, я не прошу вас заниматься устройством моей судьбы, поверьте мне… И деньги мне ваши не нужны, ничего для себя мне от вас не нужно, я не собираюсь сидеть на вашей шее… — Анна совсем не следила за тем, что говорит, но именно поэтому говорила она лишь то, что думала на самом деле. — Я обещаю, Оливье, как только разбогатею — сразу вернусь за дочерью, заберу её в Испанию, и вы больше никогда обо мне не услышите, я не буду навязывать вам своё присутствие — сама понимаю, что в тягость… Я прошу вас только приглядеть какое-то время за Жанной — и всё, мне много не надо! — Да хорошо, вы только успокойтесь, Анна. Я вас понимаю. Нет необходимости по нескольку раз объяснять мне одно и то же. Если нужно, я присмотрю за ребёнком — столько, сколько вам потребуется, чтобы вновь разбогатеть. Она будет в безопасности, не тревожьтесь. — О, как замечательно! — воскликнула женщина, прижав кулачки к подбородку, — Знаете, я недолго буду вас обременять своими заботами. Оливье, вот только я не сказала одного… — Чего вы не сказали? — Мне нужны документы, чтобы по ним выехать за пределы Франции. Денег у меня осталось только на три-четыре дня, так что я думала занять у вас на первое время. — С этим проблем не будет, достанем вам документы — подключу своих знакомых в Париже, насчёт денег не беспокойтесь. — О, нет, Оливье, вы не так поняли! — Анна схватила его за плечи. — Мне деньги нужны ненадолго. Неизвестно почему, но ей показалось, будто граф в мыслях скептически усмехается её словам и считает, будто бы она намеревается сбежать по другим документам с его деньгами из страны и оставить ему в память о себе дочурку. Уже этот придуманный ею вывод графа о ней, показался женщине оскорбительным. — Как только я открою в Испании своё дело, верну вам всё, что заняла, да ещё с процентами — в полтора или два раза больше. Вы не беспокойтесь, — уверяла она мужа, — я их употреблю с толком. Нигде проматывать не буду, не просажу ни в какие азартные игры, правда, поверьте мне! — Анна, да верю я вам, верю! — начали Оливье немного утомлять её попытки оправдаться перед ним, словно его жена совершила тяжкое преступление и теперь всеми правдами-неправдами пытается уйти от ответственности, изворачиваясь перед судьёй и присяжными заседателями подобно ужу на сковородке. — То, как вы распорядитесь данными деньгами, ваше дело — лишь бы впрок пошло. И незачем передо мной отчитываться, точно вы не взрослая женщина, а провинившаяся девчонка. — Как скажете, — промолвила она кротко, — но я подумала… ведь если вы дадите мне деньги, то вы имеете право знать, как я собираюсь их потратить. — Анна, я хотел вам сказать, во всём том сумбуре ваших слов не успел, — Оливье пару раз кашлянул прочищая горло, — у меня ведь тоже своя жизнь, к размеренному течению которой я привык… У меня служба, не таскать же с собой десятилетнего ребёнка по казармам, да ещё девочку… и её образованием надо заниматься, нужны учителя. Я и сам мог бы её образование взять на себя, но в учёбе важна упорядоченность, систематичность. Разве может это Жанне обеспечить человек, который большую часть времени не живёт дома, а находится в Париже? И одежда, обувь — не будет же она выглядеть бедной родственницей… Анна, внезапно и резко побледнев, крепче вцепилась в мужа, перебив его: — А, я поняла… ну конечно! Мой ребёнок — моя проблема, потому вы ищете сейчас отговорки! Вам неприятно видеть меня здесь, вы мечтаете только поскорее спровадить меня отсюда — так я уйду! Оливье, я вас всеми святыми умоляю, меня вы можете хоть первым торговым судном отправить подальше от себя, но не отталкивайте Жанну! Пожалуйста… — до этого блестевшие от выпитого ею вина, глаза измученной матери сейчас блестели от слёз, которым она не давала пролиться. — Вы понимаете, что она пропадёт одна? Кроме меня, у неё никого нет, Винтеру она без надобности — да и я никогда не оставлю ребёнка с человеком, который хотел меня отравить, он её ненавидит… Ну что мне сделать, Оливье, что?! — сорвалась она на крик, резко разжав руки и закрыв ими лицо. — Чего вы от меня хотите? Может, мне ещё на колени встать? И не успел мужчина ничего возразить ей в ответ, как его бывшая противница рухнула на колени и буквально впилась пальцами в рубашку, подняв остриженную голову. Лихорадочно горящие голубые глаза подёрнуты слезой. Лицо бледное, и чёрные волосы лишь усиливали это впечатление, горькие складки пролегли в уголках дрожащих губ. Точно боясь лишиться сознания и упасть на пол, женщина мёртвой хваткой держалась за потрясённого представшей картиной мужа. Слабая и беспомощная, в висевшей на ней мешком мужской одежде и босая, с надеждой взирающая на человека, которого до последних событий ненавидела, Анна смягчила бы и каменное сердце. — Ради Бога, прекратите это сейчас же! — видеть жену коленопреклонённой было свыше его сил, Оливье рывком поднял её с пола и встряхнул, крепко держа за плечи. — Что вы здесь устроили, чёрт возьми?.. Ничего умнее не придумали, кроме как полы собой протирать? Без вашей помощи их протрут… Мадам, зачем всё это, не понимаю, — немалых трудов стоило Оливье отстранить от себя упорно цепляющуюся за него жену и усадить её на стул. — Прекратите, прошу вас, со стороны выглядит отвратительно. — А если бы я стала платить вам за содержание дочурки? — Анна взяла за руку мужа, взглянувшего на неё так, будто она на его глазах превратилась в единорога или отрастила себе вторую голову. — Конечно, моих денег не хватит на месяц, но я буду высылать больше — мне бы только до Испании добраться и найти работу… — Анна, да вы в своём уме? — Атос в испуге отшатнулся от неё. — Вы хоть понимаете, какой бред сейчас несёте? — тыльной стороной ладони он пощупал её лоб и щёки. — Странно, вроде бы жара у вас нет… — И вовсе не бред! — пылко возразила молодая женщина, схватив бутылку вина и сделав прямо из горла пару больших глотков. — Кстати, прекрасное вино в ваших погребах. Не поделитесь секретом приготовления? — Но граф мгновенно отобрал у неё бутылку и смерил строгим взглядом, казалось, способным вогнать в краску любого. Правда, не принадлежала его собственная супруга к числу легко смущаемых женщин. — Эй, что вы делаете, отдайте! — выразила она своё возмущение, потянувшись за отнятой бутылкой. — Вам вина достаточно, — безапелляционно заявил Оливье, убирая бутылки обратно, — вы уже сами под его воздействием не понимаете, о чём говорите. — Это я-то не понимаю?! — взыграло в ней возмущение, подогретое алкоголем. — Да за кого вы меня держите, Оливье? — Анна взвилась и подскочила со стула, точно подброшенная пружиной. — Я прекрасно понимаю, о чём говорю! Вы помогаете мне с документами и деньгами, я устраиваюсь на работу в Испании, открываю своё дело и высылаю вам деньги на содержание дочери. Жанна будет на пансионе, не взваливать же на вас во всём заботу о ней. Потом я вернусь за ребёнком, как дела пойдут лучше. — Может, хватит уже нести всякую несусветную чушь, которая в вашем воображении кажется заслуживающей внимания?! — Оливье с нескрываемым раздражением стукнул по столу кулаком и покосился на Анну. — Ничего лучше не придумали, кроме как предлагать мне деньги — которых у вас ещё нет? Можете деньги не возвращать — для меня они лишь средство к поддержанию того уровня жизни, к которому привык, но не сама цель. Так что и думать забудьте о том, чтобы предлагать мне какое-либо денежное вознаграждение. — О, я вас прекрасно поняла, Оливье! — женщина засмеялась каким-то безумным, леденящим душу смехом, расстегнув пару верхних пуговиц на своей рубашке и вплотную приблизившись к мужу. — Просто так оставить у себя Жанну вы не хотите, даже мои мольбы на вас не имеют никакого действия… Вид уничтоженной и сложившей оружие противницы, лишившейся всего, что у неё было, не трогает вашего сердца: подумаешь, разбитый на голову давний враг молит о помощи у ваших ног… — Да послушайте же вы!.. — граф, несмотря на все старания, никак не мог отделить от себя крепко вцепившуюся в его плечи жену. — Хотя бы вдумайтесь в то, что вы говорите… Анна, вам не стоило так много пить, вы к такому непривычны!.. — Вам непременно нужно за это хоть какое-нибудь воздаяние, но от денег вы отказываетесь, не желая принимать их от женщины вроде меня. Женщины, которую вы мечтали увидеть поверженной… так радуйтесь! Ликуйте! Всего, кроме самого дорогого — моей дочери, я лишилась! У меня ничего нет: ни титула, ни земель, ни богатых экипажей с украшениями, обувью и бельём с одеждой — ничего! Я практически нищая! Вы правы, Оливье, — Анна отпустила плечи мужа и обвила руками его шею, прижимаясь всем телом, а руки графа обхватили её талию — угадывающуюся даже сквозь висевшую на женщине рубашку, — у меня нет денег, пока что мне нечем заплатить за содержание дочери — те деньги, что у меня остались, не в счёт, их надолго не хватит. Всё моё имущество было арестовано и поделено между теми, кто когда-то добивался моего расположения, так что идти мне некуда, — шептала она ему на ухо. — Но Анна, я же сказал, что не возьму с вас денег и вы можете остаться здесь, — поддавшийся чарам жены, которые она не растеряла, Оливье заворожённо слушал всё, что она ему говорила, а руки плотнее сжимались вокруг её талии, — вас никто не прогоняет, даже наоборот… — Нет, Оливье, вы снова не так меня поняли, — кокетливо хихикнув, она сильнее обняла его за шею и провела пяткой по щиколотке мужчины, — пусть у меня ничего нет, Ришелье об этом позаботился со всеми присущими ему добросовестностью и рвением. Мне нечего вам предложить, — правой рукой она принялась поправлять воротник белой рубашки супруга, — да и денег вы всё равно с меня не возьмёте: они вам не нужны, при вашем богатстве… Будучи богатыми, нам так легко презирать тех, кому повезло меньше! Не хотите брать денег, чем же мне тогда расплачиваться с вами, натурой, что ли?! — Анна, да вы вообще в своём уме?! — объятый потрясением, мушкетёр вырвался от неё и всматривался в её лицо, выискивая признаки помешательства. — Как вам такое в голову пришло?.. — А чем вас такая плата не устраивает? По закону никакого прелюбодеяния или блуда нет — мы связаны узами брака, по-прежнему остаёмся мужем и женой, — зазвучали истерические нотки в её страстном шёпоте, — просто так — безвозмездно — ничего не бывает, никто и никогда тебе ничего на золотом блюдечке не принесёт. Уж это я очень хорошо усвоила, повторять изученное необходимости нет. Я эту кухню вдоль и поперёк изучила. — Не нужно мне от вас никаких денег, умолять на коленях нет нужды — мне не доставляет удовольствия видеть кого бы то ни было унижающимся предо мной, про оплату натурой я вообще молчу… Нет, вино точно помутило ваш разум! — Это единственная монета, которую я имею в своём обращении, единственная! У меня больше ничего нет, мне нечего предложить, кроме этого… Нечего! Я практически всю свою одежду заложила с украшениями и бельём, свои волосы продала на парик! Меня травят как дикое животное, как лисицу или лань, вы понимаете? У меня всё отобрали, за мою поимку или мой труп назначена награда в тридцать тысяч ливров золотом, и дальше обещанное вознаграждение будет только расти, за помощь мне в укрывательстве от прихвостней кардинала — Бастилия! — выкрикивала она эти слова осипшим и севшим голосом, опустив голову и прижав руки к груди. Всё тайное рано или поздно становится пьяной исповедью, что сейчас и происходило с Анной. Только она этого даже и не осознавала. — А я хочу жить, хочу неомрачённой жизни для своего ребёнка, хочу воспитать Жанну и чтобы все просто оставили меня в покое! Они ведь не остановятся, меня одной им будет мало, доберутся и до моего ребёнка, а Жанна ни в чём не виновата! И что с нею будет? — горестно шептала Анна, схватившись за голову и кусая губы. Слёз она больше не пыталась сдержать, не мешая им стекать по щекам и замирать на слипшихся ресницах. — Неужели упавшая на меня тень должна и её накрыть? Они же убьют её без малейших сантиментов и жалости… я не хочу, чтобы моя дочь кормила собой рыб в Сене, гнила живьём в Бастилии, ночевала под мостом и просила милостыню на паперти, ходила в холода босая и в отрепьях! Обняв ножку стола и дрожа всем своим исхудалым телом, отвернувшись от остолбеневшего мужа, Анна давала выход всему тому, что скопилось в её душе за эти полтора с лишним года. Рубашка сползла, оголив плечи и лопатки, так что её истощённость сильнее бросалась в глаза. — Не смейте говорить мне про монастырь, вы там никогда не жили — так откуда вам знать, что за этими стенами Рай? При видимом благополучии… но это самая настоящая тюрьма для тех, в ком нет склонности к религии и служению Богу, кого в эту обитель упрятали насильно — из корыстных побуждений! И упаси вас все высшие силы там воспитываться, будь вы сейчас мальчиком или девочкой десяти лет, без семьи и вашего состояния… Вам неведомо, насколько мелочными и злобными могут быть монахини и матери-настоятельницы, — прерывались её слова судорожными всхлипами и рыданиями, — в особенности по отношению к хоть как-то отличающимся от них людям, и сколько подлости порой способно вместить в себя сердце Христовой невесты — ласковой и кроткой только с виду… какие только ухищрения они не применяют, чтобы никто не выносил сор из святых стен! Не в силах больше наблюдать за истерикой, которой предавалась молодая женщина — отталкивая Оливье, подошедшего и протягивающего к ней руки, — граф не придумал ничего лучшего в этой ситуации, чем схватить графин и вылить из него воду ей на голову. Вскрикнув и резко подскочив, стукнувшись по неосторожности головой об стол, Анна со смесью недовольства и непонимания во взгляде опухших голубых глаз смотрела на Оливье, опустившегося рядом с ней на колени и протирающего её лицо своим платком. Закончив вытирать покрасневшее лицо, теперь он наскоро сушил этим самым платком её волосы. — Х-хоть к-какая-то п-польза от того, что острижены — не н-нуж-жно с ними м-м-мучиться, — покрывшаяся мурашками от холодной воды и дрожащая, она сидела на полу — растирая свои плечи и уставившись в одну точку. Онемевшая, притихшая и как будто ставшая каменной, Анна не мешала своему супругу. Зубы её стучали, холодная от воды рубашка неприятно липла к телу. — А теперь, мадам, будьте любезны выслушать меня внимательно и не перебивайте, помолчите хотя бы одну минуту, — руки мужчины проворными движениями расстёгивали пуговицы мокрой рубашки, но Анна настороженно наблюдала за его действиями, перехватив запястья. — Надо переодеться, иначе вы простудитесь. Мне бы этого не хотелось, — сняв с себя рубашку, он только потом сделал то же самое с рубашкой супруги, повесив на спинку стула предмет её одежды. Анне, прикрывающей обнажённые грудь и плечи, он отдал свою рубашку, которую она тут же поспешила надеть — ведь эта вещь хранила тепло человеческого тела, а она замёрзла. Сам же Оливье надел тёмно-зелёный камзол. — Вам лучше, вы успокоились? Вместо ответа Анна несколько раз кивнула, такая реакция устраивала его всё же больше рыданий и криков вперемешку с мольбами и предложением отплатить за всё предложенное собственным телом. — Надеюсь, теперь вы дадите мне вставить хоть слово после сказанного вами? Так вот, никакой платы деньгами или телом от вас не требуется, протирать собой полы и умолять вам тоже ни к чему. Вы просили присмотреть за ребёнком, так я и не отказываю вам. Просто надо будет поговорить с господином де Тревилем о моём уходе со службы. А служба отнимает очень много времени, которое гораздо нужнее ребёнку. Признаться, давно хотел, но всё как-то из головы вылетало. Жанна может остаться у меня — вам не надо высылать ничего на её содержание, обеспечить девочку и мне по силам. Но только надо как-то объяснить, кем она мне приходится. Вот и всё. На этот счёт у меня есть идеи. В монастырь или куда-нибудь ещё я её ни за что не отправлю, ваша дочь будет жить здесь, у неё будет всё необходимое. Вы просили занять вам денег под проценты, но я не хочу, чтобы вы мне эти деньги возвращали вообще. И вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что ваше присутствие для меня отвратительно. Я вас не выгоняю — живите здесь, сколько хотите, не придётся ехать в Испанию и разлучаться с ребёнком, только Берри не покидайте — мой вам совет из лучших побуждений. — Присев рядом с женой, Оливье притянул её к себе и взял на руки. Уставшая от своих же криков и рыданий, выпитая до дна и смирившаяся со всем происходящим, она не возражала, не проявляла недовольства. Она больше не хотела ничего, молчала и ничего не говорила. Позволяла супругу гладить своё пылающее лицо и торчащие как у ёжика волосы в разные стороны, растирать виски и похолодевшие маленькие ладони. И хоть уста её оставались безмолвны, мысли в голове кружились не хуже смерча. «Нет, мне точно привиделось всё это, у меня начался бред. Да, я просто помешалась. Хотя, это может быть и от вина, перебрала малость. Всего лишь горячка. Оливье прав, не надо было мне столько пить. Всё это не со мной происходит. Быть того не может, чтобы он не проклинал меня, не грозил всеми небесными карами и не причислял к демонам. Что-то подсказывает мне, я сошла с ума, потому что не мог сказать тот Оливье, которого я знаю, эти слова. Он не оскорбляет меня, не приставляет дуло к виску, не угрожает отправить к прародителям, предлагает мне остаться жить в его замке, готов безвозмездно дать мне денег и помочь с документами, пообещал позаботиться о Жанне… Нет, то, что он не оттолкнёт от себя мою дочь, я предчувствовала… Но никак не смела представить, что он отнесётся без враждебности ко мне. Конечно, Оливье мог перемениться за эти полтора года: я-то уже не та, что прежде, и его будто подменили. Мало ли… столько лет мы мнили друг друга порождениями зла, исчадиями Ада, готовы были вгрызться друг другу в глотки и ненавидели. Он считал меня гнусной предательницей и лгуньей, шлюхой, а я его — бессердечным и самовлюблённым выродком, не знающим сострадания. Наверно, мы оба ошибались. И оба всё осознали. Всё произошедшее между нами не перечеркнёшь в одночасье, не разгладишь смятый лист — чтобы он стал идеально ровным. Довольно забавно получилось: все те, кто клялись мне в любви и выказывали свои дружеские чувства, были готовы сражаться на дуэлях за одну только привилегию за мной ухаживать, отвернулись от меня в самые тяжёлые дни моей жизни; те, кому я служила лучше и преданнее всех, теперь спят и видят, как бы от меня избавиться; а руку помощи мне протягивают те, от кого я этого совсем не ожидала, даже не могла надеяться… наверно, не такой уж Оливье жестокий человек, если готов помогать мне, ничего не требуя взамен, и я напрасно видела в нём своего смертельного врага?.. Но как может быть врагом человек, который прекрасно знает о риске загреметь в Бастилию за одно только живое участие ко мне, но всё равно готов укрывать у себя? Как будто весь мир встал с ног на голову. Всё так запутанно!..» — мысли в голове Анны бушевали одна другой противоречивее, поэтому она просто позволила себе расслабиться и дать долгожданный отдых своему усталому разуму. — Действительно, зачем обременять себя всеми этими излишними размышлениями, строить догадки? Оливье не открестился от меня, как все остальные, помогает мне совершенно бескорыстно и ни за что не выдаст, довольно и этого». — Теперь вы наконец-то верите, что мне ничего от вас не нужно? А то устроили тут игру на повышенных ставках, примешали торгово-рыночные отношения. Анна, поймите уже, что деньги играют далеко не главенствующую роль в жизни. Не всё на свете измеряется только в них, не всё за деньги можно купить. И, сказать по совести, вы изрядно взорвали мою голову всеми этими своими высказываниями «Умоляю, я буду высылать вам деньги на ребёнка и верну с процентами то, что заняла у вас, не хотите деньгами — так заплачу натурой» до такой степени, что у меня сейчас голова не то что распухла — она квадратная. Вашими стараниями, сударыня, — ласково усмехнувшись, как когда-то много лет назад, граф погладил её указательным пальцем по щеке. — Вам-то легко рассуждать о таких вещах, если учитывать, что вас никто не сбагривал с рук и не лишал состояния; у вас умерла мать, когда вы были ещё слишком малы, чтобы её помнить… я вас понимаю и сочувствую, но отец-то у вас оставался, а я потеряла своего в десять лет. Он не лишал вас всех тех благ, привычных вам с рождения, и алчные родственники не обирали вас до нитки, сдав в приют и объявив внебрачным. Перед вами не стояло в юности такой проблемы, как забота о самом себе. — Анна тихонько засмеялась, но как-то невесело и тускло звучал её смех. Натянуто, фальшиво, искусственно. — На сытый желудок легко философствовать о высоком, когда нет недостатка в деньгах и погреб ломится от яств. Когда тебя никто не преследует и не объявляет награды за твою поимку или хотя бы твой труп с простреленной головой. Вы никогда не таскали тяжёлые вёдра с колодезной или речной водой в любое время года, не мели и не драили полы на постоялых дворах, не мыли посуду, не стирали бельё в холодной воде — особенно зимой, не скитались по всей стране без гроша в кармане… Надеюсь, никогда этого не испытаете. Не валились с ног от смертельной усталости, и не ваш ребёнок отбирал у вас вёдра с тряпками, видя это, как и не продавал свои волосы. Да, Оливье, — горестно усмехнулась Анна и кивнула, встретившись с Атосом взглядом, — раньше волосы Жанны были гораздо длиннее — ниже талии, как у меня когда-то. Она продала их: наверно, проследила за мной, когда я шла к дижонскому цирюльнику. Я, когда увидела её остриженной, хотела отругать, а смысл? Волосы ей уже обратно на прежнее место не приделать. Вы думаете, у Жанны чёрные волосы, а она на самом деле блондинка — мы обе их перекрасили. Вот, посмотрите, — молодая женщина открыла створку медальона и показала мужу цветную миниатюру, изображающую золотоволосую кареглазую девочку — Жанну. Там же, аккуратно перевязанный голубой тонкой ленточкой, был срезанный золотистый локон. Глаза ребёнка на портрете излучали спокойствие и тепло, еле заметная улыбка трогала губы. — Правда, она красавица? — Да, Жанна очаровательна, вырастет — ещё больше похорошеет, — согласился Оливье, устроив Анну удобнее, — у вас есть заметное сходство. Форма глаз, губы, брови и ресницы, овал лица… Сколько ей здесь? — Погодите, дайте мне вспомнить… — миледи погладила тоненьким указательным пальчиком изображение дочурки. — Сейчас 1629 год, декабрь. Жанне десять лет. Миниатюру с её портрета сделали в 1627 году, тоже в декабре. Тут ей восемь лет. — Можно ваш медальон на минутку? — Оливье спросил это скорее ради приличия. Анна и не возражала, чтобы он взял украшение в руки и рассматривал с разных сторон. — Мой подарок в день свадьбы? — удивился мужчина, чувствуя себя так, словно кто-то нанёс ему удар в грудную клетку. — И вы до сих пор его храните? — Вам это кажется странным? — Анна закрыла створку медальона и спрятала его под рубашку, перед этим с особым трепетом коснувшись губами. — Да, храню у себя и по сей день, он мне очень дорог. Это часть моей жизни, воспоминаний… Рука дрогнула отдать ростовщикам. Хоть и на хлебе с водой сидела, за еду и комнату на чердаке вкалывала, а всё равно не продала. Обещала Жанне, что когда она вырастет, подарю медальон ей. — Я хочу извиниться перед вами за то, что вылил воду из графина вам на голову. И за недавно прозвучавшие слова, так обидевшие вас. Простите, — проговорил он смущённо, тяжело вздохнув. — Мой вам совет, Оливье, никогда не судите с непоколебимым апломбом о том, чего не знаете. Я не сержусь на вас за это, как и за то, что вы облили меня из графина. Ваша помощь была кстати, в себя пришла быстрее. — Хорошо, но и вы сперва научитесь не только слушать собеседника, но и слышать, и давать людям высказываться до конца. Меня, например, очень задели упоминания о деньгах, займах под проценты и о том, чтобы вы расплачивались своим телом. И то, как вы упрашивали на коленях… Вы ошиблись, думая, что мне радостно видеть вас в таком состоянии. Нет доблести в издевательствах над теми, кто слабее, даже если это бывший противник. Всё-таки мы люди… — Да, теперь я это понимаю. Приношу и я вам свои искренние извинения, Оливье. Мне казалось, что вы испытываете тайное злорадство и тёмное торжество, видя, до чего я дошла, рады моему краху… Боже, я в самом деле считала, будто вы меня презираете и ненавидите, что охотнее вышвырнете из замка и выгоните из владений, если не приставите дуло к виску. Признаю, насчёт вас я была несправедлива и во многом неправа. — Извинения приняты, больше эту тему поднимать не будем. Анна, всё хочу спросить вас с тех пор, как вы здесь… — напрасно старался мужчина скрыть от жены дрожь в голосе. — Есть нечто, причиняющее мне… не дающее покоя… — Но что вас тревожит? — она положила голову ему на плечо, а он гладил её всклоченные чёрные волосы. — Прошу вас, Анна, только не лгите мне! — Оливье помог жене сесть, придерживая за плечи и глядя ей прямо в глаза. — Скажите… Жанна… на момент тех событий в июле… — тяжело давались ему эти слова. — Жанна моя родная дочь, да?.. Вы сами сказали, что она была рождена девятого марта, сейчас ей десять лет. Как видите, арифметика — вещь полезная… в моих подсчётах всё сходится… «Если мои догадки верны и Анна сама их подтвердит, значит, Жанна — моя родная дочь, и как её отец, я несу ответственность за судьбу девочки вместе с её матерью. У меня все права на них обеих, это может послужить им хорошей защитой, потому что в таком случае Анна и Жанна — не англичанки, а француженки, принадлежащие к знатному и древнему роду. В розыск объявлена миледи Винтер/Шарлотта Баксон/баронесса Шеффилд/леди Кларик, но про Анну де Бэйль и графиню де Ла Фер ни слова, как и не говорится ничего о ребёнке… Никто не имеет права безнаказанно возводить поклёп на одну из первых дам Франции. Все документы, насколько мне помнится, всегда хранились у друга моей семьи — аббата Этьена. Дело за малым — заново освятить брак и признать Жанну, и всё! По закону Анна — моя жена, значит, и рождённая в этом браке дочь тоже считается моей. Тогда выходит, раз Жанна — моя дочь, что я едва не убил её мать с ещё нерождённым ребёнком в утробе, даже не став разбираться? И достоин ли после этого считать себя родителем, если сам подверг опасности жизни своих жены и будущей дочери?» Сами эти мысли казалась ему воткнутыми в сердце раскалёнными гроздями. «Но как быть, если я в своих догадках ошибся, если Жанна не имеет ко мне никакого отношения? Ну, от одной маленькой подтасовки фактов хуже никому не станет. Всё равно ни девочка, ни её мать не могут открыто и без риска для себя носить имя Винтер. Потом, когда кардинал обо всём забудет или его не станет, они смогут вернуть вновь своё имя», — размышлял молодой человек, стараясь хоть как-то разобраться во всём том хаосе, но уже в своих мыслях. Оливье одновременно желал узнать ответы на все свои вопросы и боялся этого. Затаив дыхание, не смея двинуться с места, он ждал ответа Анны. Боялся самого предчувствия, что последними словами он разрушил то хрупкое спокойствие, воцарившееся в кухне после недавней сцены. Сам же и свёл на нет столь шаткое равновесие. Он пожалел о сказанном, едва увидел разлившуюся мертвенную бледность на лице своей жены, в страхе отшатнувшейся от него. — Она не ваша — не от вас рождена, у неё другой отец, — Анна отползла подальше от него к своему стулу, — не вы её отец, нет! Она моя, не де Ла Фер! Она Винтер! Жанна Мария Элизабет Винтер… Да, я родила Жанну в марте, но она появилась на свет раньше срока — на восьмом месяце, я её двух недель не доносила, в апреле должна была по идее родить… Мой муж Эдвард Винтер умер от яда, подсыпанного его братцем, когда я на шестом месяце была… Сами видите, я не могла быть беременной в июле! — шептала она как будто в бреду, настороженным взглядом пристально смотря на мужа и судорожно цепляясь за стул. От внимания Оливье не ускользнуло, как вновь задёргался в нервном тике правый глаз Анны. Отчаяние, тревога, страх и смятение можно было прочитать на её лице, как в открытой книге. Какое-то выражение затравленности и в то же время ярости появилось во взгляде. «Да, любезная супруга, разучилась ты убедительно врать. Вот только я не вчера на свет родился. Боится, наверно, до сих пор, если врёт. Иначе бы не стала говорить всё это, заранее зная, что её могут и разоблачить». — Но этим его мыслям так и не суждено быть озвученными. — Так, Анна, — встав с пола, Оливье налил в стакан оставшуюся в графине на донышке воду и подошёл к жене, практически заставив взять стакан в руки и выпить его содержимое. Опустошённый сосуд поставил на стол. — Раз вы сказали, что не были беременны в июле и дочь ваша родилась недоношенной, значит, так оно и есть, я не собираюсь с этим спорить, — о своих подозрениях он счёл благоразумным тактично промолчать. — Винтер — так Винтер. Я вам верю. Всё хорошо, отбирать у вас ребёнка никто не собирается, успокойтесь. — Присев рядом с женой, он приобнял её за плечи, что всё же помогло снять исходившее от неё напряжение. Во всяком случае, она перестала нервничать и смотреть на него так, точно готова собственноручно выцарапать глаза. Теперь молодая женщина переводила дыхание, прижимала его руку к своей щеке и чуть улыбалась, склонив голову набок. — Мама, мессир Оливье! Так вы не спите? Отпрянув друг от друга, Оливье и Анна резко обернулись на голос и застыли от изумления. В дверях стояла сонно потирающая глаза Жанна, одетая в ночную рубашку и левой рукой удерживающая мамину шерстяную шаль на плечиках. — Жанна, ты почему не спишь, скажи на милость? — Анна протягивала дочери руки. — Я проснулась среди ночи, а тебя рядом не было. Вот и подумала, что ты можешь быть где-то в замке, — девочка подошла к сидящим на полу мужчине и женщине, погладив маму по волосам. — Пойдём, ты тоже устала за день. Ты должна выспаться. Я так поняла, вы уже обо всём поговорили? — Нет, ещё не всё мы обсудили. Жанна, ты иди к себе в комнату, я скоро приду к тебе, — Анна мягко пожимала дочери руку, поглаживая пальцы. Но тут же нахмурилась, оглядев дитя с ног до головы. — Так, ты почему босая? — Но мам, мне жарко в домашних туфлях, да и топят тут хорошо, — возразила девочка, сев рядом с мамой и прижавшись к ней. — Ничего не знаю, немедленно вернись к себе и живо под одеяло, только простудиться тебе для полного счастья не хватало, полы ведь холодные, — Анна легонько потрепала ребёнка по щеке. — Мама, а можно мне с тобой и мессиром Оливье побыть, раз уж вы всё равно не спите? — по очереди Жанна смотрела на маму и графа, надеясь, что хоть кто-то из них разрешит. — Нет, Жанна, ложись спать. Ты знаешь, сколько времени? Очень много, так что отдыхай, милая. — Взлохматив волосы дочери и улыбнувшись, Анна поцеловала её в висок. — Завтра, Жанна. Обещаю тебе, всё завтра. Сейчас ты должна делать то, что мама говорит, хорошо? — поддержал Оливье жену. — Не тревожься, за мамой твоей лично присмотрю, если тебя волнует это. — Да, это тоже меня заботило. Спасибо, мессир, доброй вам ночи. И тебе приятных снов, матушка, — пожелала девочка им перед тем, как покинуть кухню. Слова графа возымели своё действие на ребёнка. Не желая огорчить маму и того, к кому она чувствовала симпатию задолго до первой встречи, Жанна отправилась к себе в комнату. — Как думаете, Оливье, она могла слышать то, что тут происходило? — вдруг прозвучал тревожный вопрос из уст озадаченной Анны. — Жанна могла случайно застать ту сцену, что я устроила? — Не терзайте себя, — Оливье снял с себя камзол и накинул ей на плечи, — даже если Жанна и слышала каждое слово, она уж точно не станет вас за это ненавидеть и презирать, она для этого слишком добрая и любит свою мать. Видите, как о вас заботится… — Это и пугает меня, Оливье, — тихонько всхлипнула она, — то, что Жанна обо мне по-своему заботится, я понимаю. Но порой мне кажется, что она стремится взять на себя больше, чем в силах вынести. Она слишком взрослая для своих десяти лет. Когда мы обе на постоялых дворах работали, Жанна у меня постоянно отбирала мётлы и половые тряпки. Нарочно старалась во всём меня превзойти. Иногда кричала на меня, когда я отказывалась отдать ей ведро с метлой и тряпкой, и идти спать. Люди нам на пути в основном попадались не злые. Одна пожилая маркиза, у которой я бельё брала стирать, дала мне мешочек с деньгами — купить себе и дочери новые платья. — Анна облокотилась на мужа и спрятала ладони в рукавах рубашки. — Постояльцы Жанну угощали сладостями и фруктами, она половину отдавала мне… ей было не важно, хочу я их есть или нет, всё равно ведь заставит. Порой у меня складывалось впечатление, что Жанна берёт на себя мою роль, мои обязанности… — Жанна платит тем же, что вы даёте ей. Девочка стремится вас поддержать, помочь. Вы её родная мать, Жанна любит вас и очень вами дорожит. Ни один достойный человек не может спокойно смотреть на то, как тяжело его близким. Вы должны гордиться своей дочерью, хорошо её воспитали. Сердце у неё не очерствевшее, чуткое, а это самое главное. — Вы правы во многом, — согласилась она, кротко улыбнувшись, — но ведь Жанна ещё совсем дитя, ей десять лет… мне хочется, чтобы её детство было счастливее моего. Разве это нормально, когда ребёнок взрослеет так рано, меняется местами с родителем?.. Как мать, имею я право позволять своей дочери перекладывать на себя мою ответственность? — Как мать, вы должны прислушиваться к своему ребёнку. Если Жанна считает себя достаточно взрослой, почему бы и не помогать ей в этом? Вы же всегда будете рядом с ней, если она вдруг не справится. И она знает, что вы её в трудной ситуации не бросите. — Оливье, она чувствует и мыслит не как все дети в её возрасте. Слишком всё принимает близко к сердцу, слишком добрая — когда-нибудь эта доброта выйдет ей боком. Иной раз, видя, как мой ребёнок перекладывает часть моего груза себе на плечи, я и сама была не рада, что Жанна выросла такой. Временами мне хочется, чтобы она была чёрствой и эгоистичной, самовлюблённой и не видящей дальше своего носа, поверхностной и глупой, безответственной, равнодушной. Так и хочется, чтобы в один день Жанна узнала всю подноготную обо мне, стала меня презирать и ненавидеть, отвернулась от меня и перестала считать безгрешной… быть может, потеряй я её любовь и уважение, Жанне было бы безразлично, легко мне или трудно. Увы, любое моё несчастье она воспринимает как своё. Я понимаю, грешно так говорить, но очень горько видеть, как Жанна пытается переложить на свои плечи мою ношу… — Анна, вы правы: грешно говорить о таких вещах. Жанна выросла такой, какой её воспитали вы: доброй, чуткой, сострадательной и сильной девочкой, которая не боится брать на себя ответственность. Да, в плане ума ваша дочь повзрослела очень рано. Прежней наивной и беспечной Жанны уже никогда не будет. Но девочка не ожесточилась, несмотря на трудности. Это ваша общая заслуга. — Но я так не хочу, чтобы моя дочь становилась взрослой так рано, подольше бы она оставалась ребёнком… Жанна теперь не та, что прежде. Никогда такой как раньше, уже не станет. Я тоже. Хотелось бы мне быть такой, какая Жанна сейчас, но это невозможно… — Да, ваша правда. Так что, вы думаете до утра просидеть на этой кухне или пойдёте спать? Вы устали, вам сейчас особенно необходим отдых. — Наверно, последую вашему совету. Встав с пола, Анна перекинула камзол через согнутую в локте руку, обменялась с Оливье пожеланиями в духе «спокойной ночи и приятных снов», вышла из кухни нетвёрдой походкой и отправилась наверх, в отведённую ей с дочерью комнату. Оливье успел нагнать жену у лестницы, взял под руку и проводил до комнаты. Разговор, который она оттягивала до последнего из страха потерпеть неудачу, обернулся для неё совершенно неожиданно, что Анну даже радовало. Опасения, возведённые ею на песке без крепкого фундамента, рухнули. Всё, что она себе вообразила, исчезло. Свойство любого миража. Душа её была спокойна, будущее страшило её меньше. Мысли, одна радостнее и светлее другой, теснились в голове Анны, переступившей порог комнаты, где в ожидании её сидела на кровати по-турецки Жанна. — Мамочка, так о чём ты говорила с мессиром Оливье? — девочка посчитала, что лучше говорить с мамой прямо и открыто. — Мессир Оливье не имеет ничего против того, чтобы мы остались у него. — Анна поспешила скорее залезть под одеяло, чтобы согреться, но это не был холод спальни, так как в камине горел огонь: холод разливался с кровью по её венам. — Сказал, что мы можем жить в замке столько, сколько понадобится. Я же говорила тебе, что мессир Оливье не оставит нас без поддержки и защиты. — Значит, граф де Ла Фер именно такой, как ты о нём рассказывала… — Жанна забралась под одеяло и прижалась к матери, с её личика не сходило выражение радости и восхищения тем, кого она называла «добрым мессиром Оливье». — Ой, какие у тебя ноги холодные! А меня гоняла за то, что босой увидела. Сама-то больно хороша! — шутя упрекнула она маму, гладя её по щеке. — Спокойной ночи. — И тебе приятных снов, моя родная, — пожелала Анна дочери, поцеловав на ночь и покрепче обняв, — спи… Отрешившись от всего, что произошло с ними за день, мама и ребёнок вскоре погрузились в глубокий сон, который бы не смогли нарушить даже стреляющие у них над головами пушки. Жанна засыпала с мыслями о том, что принесёт ей завтрашний день, с нетерпением ждала утра, ведь завтра у неё будет больше времени пообщаться с мессиром Оливье, который сразу завоевал её симпатии. Анна думала немного об иных вещах, чем те, о которых грезила её дочь. С приездом в Берри только часть забот рухнула с её плеч. Она больше не боялась враждебности к ней со стороны мужа. Не сомневалась в чистосердечности его намерений. Ни тени сомнения не зародилось у женщины насчёт того, позаботится ли он о её ребёнке, пока Анны не будет во Франции. Уж в чём она была уверена, так в том, что её муж — человек не только слова, но и дела. Конечно, на первый взгляд всё это казалось абсурдным, по-настоящему доверять сейчас кроме него, ей было некому. Мысль о том, что супруг может готовить ей ловушку, даже не приходила ей в голову. Привыкшая изворачиваться и лгать, она всё же научилась отличать честность от пустословия. В поведении Оливье она не увидела ни капли фальши. О том, как быть дальше, можно поразмыслить и утром, как и позаботиться о том, чтобы раздобыть документы. Сейчас Анна предавалась тому занятию, которое ранее не могла себе позволить — спала в своё удовольствие.