Под пеплом тлеющие угли

Миледи       Утро в доме моего мужа встретило меня не ласковыми солнечными лучами, бьющими в окно сквозь полупрозрачные занавески, а головной болью в сочетании с ужасной сухостью в горле и звоном в ушах. Будто кто ударил меня чем-то тяжёлым по голове. Кастрюлей, к примеру. Надел мне на голову эту самую кастрюлю и ещё сверху стучал ложками и половниками — для пущего эффекта барабанной дроби. Что было вчера, я помнила плохо. По-моему, начало всему положил мой разговор с Оливье. Граф требовал от меня объяснений, обещал не выдавать кардиналу, выказывал мне поддержку и подбадривал. Сказал, что готов помочь с деньгами и документами, переездом в Испанию, а также позаботиться в моё отсутствие о Жанне. А я? Что же делала я? Именно выяснением того, что произошло вчера, я и занималась, вяло встав с кровати и переодевшись в висевшую на стуле мужскую одежду и обув свои сапоги. Надо же, чистые! Не иначе Гримо постарался. Жанны в комнате не было. Наверно, девочка давно проснулась и сейчас занята тем, что исследует каждый уголок замка моего супруга. Доброго мессира Оливье, как она его часто называет в разговорах со мной наедине. Знала бы моя дочь о том, что с графом де Ла Фер меня связывает нечто большее, чем так называемая дружба, хотя обо всём в подробностях ей лучше никогда не знать! Нашла, немного осмотревшись вокруг, записку на тумбочке, в которой Жанна сообщала, что решила покататься верхом в пределах владений Оливье. Это даже к лучшему. Хотя бы ребёнок не увидит меня в таком состоянии: опухшие и красные глаза, зеленовато-бледная кожа, шаткая походка из-за головокружения. Нет, всё-таки Оливье был прав, когда сказал, что мне вредно так много пить! К моему благу, на трюмо стоял поднос с источающей аромат сыра лазаньей, чашкой чая и бокалом вина на донышке, кувшином воды и кусочком яблочного пирога. Кто-то обо мне, видимо, с утра пораньше побеспокоился. Судя по вину в бокале, принести мне завтрак в покои распорядился Оливье. Перво-наперво, чтобы избавиться от неприятной сухости во рту, я выпила вина. Всё равно там было совсем немного. Слабое облегчение дало мне это. За вином последовала вода в кувшине. Никогда бы не подумала, что простая холодная вода покажется мне такой вкусной. Ну ещё бы, после вчерашнего, когда мне случилось перебрать… С завтраком покончила быстро и отнесла посуду на кухню. Старалась всё сделать как можно незаметнее, чтобы не попасться на глаза кому-нибудь из слуг, собственным мужу или дочери, или Гримо. Не хотела, чтобы мой не совсем респектабельный вид стал достоянием общественности. К моему везению, Жанны и Оливье нигде не было видно. У слуг были дела более существеннее, чем таращить глаза на «госпожу графиню», как они называли меня, случись нам пересечься в коридорах замка, и преклонив колено. Гримо тоже был занят делами поважнее, чем моя скромная, свалившаяся на голову его хозяину персона. Привычка этого доброго малого раскланиваться предо мной неимоверно раздражала, но у меня достаточно самообладания, чтобы держать себя в рамках. И поведение Гримо, и поведение прочей прислуги доводило до зубовного скрежета. Ха, знали бы они, кому отвешивают поклоны и величают «дорогая госпожа графиня»! Признаю, не единожды я испытала маленький соблазн во всех подробностях рассказать им о своих приключениях после того, как кардинал Ришелье начал на меня травлю. То-то бы у них глаза на лоб полезли: их дорогая госпожа графиня, как выяснилось, — законная жена перед Богом и людьми их дорогого господина графа, образованная и столь печально-кроткая, нежная и хрупкая, потомственная дворянка… работала посудомойкой, кухаркой, водоноской, горничной, прачкой, портнихой за еду и комнату на чердаке, продала все свои роскошные одежды с украшениями и бельём, не пожалев даже своих волос! Ах, я же супруга их господина, вернувшаяся домой графиня де Ла Фер! Интересно, им когда-нибудь встречались графини с дёргающимся в нервном тике правым глазом, сухими и потрескавшимися от тяжёлой работы руками, с выступающими под тонкой кожей венами, бледные и тощие как смерть от постоянного недоедания, да ещё и остриженные? Их наивность касательно того, что я не из их мира и круга, вполне объяснима. Неудивительно, что за полтора года странствий по родной Франции я научилась лучше понимать домашнюю прислугу и знаю, чем эти люди живут, какие у них нужды, так что теперь у меня точно духу не хватит накричать на лакея или камеристку. Всего, испытанного на своей шкуре, никогда не пожелаешь другому человеку. До четырёх часов дня я с удовольствием предавалась безделью или вышиванию, читала, упражнялась в фехтовальном зале (надеюсь, Оливье не будет на меня сердиться за то, что брала без его ведома принадлежащую ему шпагу), бродила по замку и рассматривала скульптуры с картинами. Иногда, когда так и тянуло на озорство, спускалась вниз не по ступенькам — как положено, а съезжала по перилам. Немного поупражнялась в игре на клавесине, стоявшем в библиотеке Оливье. Играю, конечно, безобразно. Ещё бы, полтора года не практиковалась. К тасканию вёдер и мытью полов мои руки привыкли, но вот играть придётся учиться заново. Распорядившись, чтобы никто не беспокоил — если только это не граф де Ла Фер или Жанна, я уединилась с томом Платона у себя и хотя бы пыталась отвлечься от невесёлых мыслей о произошедшем вчера. Перед Оливье чудовищно стыдно за своё вчерашнее поведение. Вот так впускай к себе «приехавших в гости кузин»! Несла ему всякую чушь про оплату содержания дочери деньгами, потом предложила воздать за всё своим телом. Конечно, я замужем за Оливье, нет здесь места никакому прелюбодеянию или блуду. Всё законно, у графа есть право видеть свою жену в супружеской спальне и тем более в кровати. Но то, как я ему недвусмысленно об этом праве намекнула и сама к нему приставала… Сквозь землю теперь хочу провалиться! Надеюсь, что свидетелем моего позора был только мой муж! От проститутки, завлекающей клиента и предлагающей ему в обмен на какие-то блага собственное тело, я отличаюсь только своим статусом замужней женщины и тем, что пыталась сделать клиента из моего мужа. Наверно, отчаяние и страх, усугублённые выпитым сверх меры вином, лишили меня рассудка в ту ночь… Оливье оскорбился вполне обоснованно. Не очень приятно, когда женщина просит о помощи и в лицо говорит о своей готовности расплатиться за неё натурой. Оливье не оттолкнул меня потому, что оказался всё же добрым человеком, хотя многие годы я считала его последней скотиной, и не захотел принимать от меня никакой оплаты деньгами или моим телом, потому что никогда не пользуется чьей-то слабостью. Другого поведения от него и ожидать бессмысленно. Мне хотелось извиниться перед ним за то, что вчера устроила. Я прокручивала в своей голове не один вариант диалога с мужем, который как раз вернулся с прогулки к тому времени, когда я уединилась в своей комнате и давно покончила с принесённым мне обедом. С Оливье была и Жанна. Сквозь стены и дверь мне было слышно, как стучали игрушечные деревянные шпаги и как граф рассказывал ребёнку про азы фехтования, как смеялась звонко находящая в этом удовольствие Жанна, и как Оливье подстёгивал её фразочкой «зевающих лентяев не берут в мушкетёры». — Уже лучше, Жанна, — хвалил он свою ученицу, — быстро учишься. Следи за ногами. — Звук скрестившихся деревянных шпаг. — Вот умница. Хорошо. Голова! — Стук. — Хорошая реакция. Противник бы тебя не пожалел… — Граф, — слышался голосок девочки, который не мог заглушить даже стук скрещивающихся игрушечных оружий, — а долго мне ещё так учиться, вы же замолвите за меня слово перед господином де Тревилем? Я бы хотела, когда стану взрослой, служить вместе с вами, под вашим началом. — Спина открыта! — Стук. — Об этом не беспокойся, постараюсь помочь тебе чем смогу. Корпус! — Отбитая Жанной атака Оливье. — Так, прекрасно… — Ведь если я научусь владеть оружием, — серия коротких атак, которые Оливье оказалось не так-то просто отбить, — то смогу лучше защищать себя и маму, тогда кардинал не рискнёт к ней сунуться. — Пока ты учишься, я защищаю вас обеих. — Вот, мама мне тоже говорила, что вы нас никому не сдадите! — Ришелье, радея о государстве, сильно перегибает палку в отношении твоей мамы. В этом он явно не прав. — Граф отбил выпад Жанны. — Ты не бойся, вместе найдём способ прикрытия. Может быть, уже хватит шпагами махать? — Но мне нравится с вами заниматься! — В лесу не нафехтовалась? — Да. — Завтра тоже будут занятия. Сейчас идём ужинать, скажи об этом маме. И всё. Только слышно, как Оливье стремительно сбежал вниз по лестнице. Это к лучшему. Всё равно показаться ему на глаза пока не решилась. Завтра, завтра я обязательно извинюсь за то, как повела себя с ним вчера. — Мама, так вот ты где! — Жанна буквально влетела в комнату, резко опустившись на кровать и утянув за собой меня. — Это даже хорошо. Я так здорово провела время: мы с мессиром Оливье катались вместе верхом, гуляли в лесу… Он рассказывал мне, как распознавать следы животных или птиц, ориентироваться на местности. Даже показал, как палатку разбивать, а костры разводить я и сама умею. Мама, ты б видела, как он метко из пистолета или ружья с мушкетом стреляет, метает ножи, фехтует!.. — все эти восторженные перечисления Жанной талантов графа я слушала с рассеянной улыбкой, присев и усадив дочь к себе на колени, а она обняла меня за шею. — Граф де Ла Фер и меня учил стрельбе, ножи метать, на шпагах драться. Правда, шпаги деревянные — мы их сами сделали. Но как же он сражается!.. О, матушка, мне так жаль, что тебя с нами не было, — досадливо вздохнула девочка, немного остыв, — мессир Оливье и тебя бы научил. Раз у меня к этому есть способности, про тебя и говорить нечего… — Думаю, со мной бы мессиру Оливье понадобилось только закрепить изученное, — я крепче обняла дочь и поцеловала в её вспотевший лоб, — метать ножи, фехтовать и стрелять я умею тоже. — А почему же ты молчала? — Я полагала, что тебе это будет не столь интересно, — об истинных причинах, почему я не учила Жанну стрельбе и фехтованию с метанием ножей, предпочла умолчать. Мне так хотелось, чтобы моя дочь не имела ничего общего с привычным мне миром насилия, так мечтала вырастить Жанну полной противоположностью мне. Но девочка наследовала от меня тот же дух свободолюбия и независимости с авантюризмом, готовность брать ответственность за себя и другого человека, тягу ко всему новому и неизведанному — в сочетании с пытливым и гибким умом. Она у меня храбрая, но вот только излишняя доверчивость и доброта… Надеюсь, со временем Жанна научится быть более осторожной и не раскрывать свою душу нараспашку. Я на этом в своё время обожглась довольно сильно. Настолько, что ожоги дают о себе знать до сих пор. — О, мамочка, так мне это было неинтересно до всего произошедшего за полтора года, а теперь — вполне! Значит, учить меня сражаться будете с графом вместе, раз ты тоже в этом разбираешься. — Непременно, милая. Ты хотела что-то, ведь так? — Мессир Оливье попросил меня тебе сказать, что ужин готов, так что приходи в столовую. — Жанна слезла с моих колен, взяла меня за руку и потянула за собой, но я осталась сидеть на прежнем месте. Вот как ребёнку объяснить, что я вчера напилась и приставала к графу — предлагая натурой заплатить Оливье за оказанную мне помощь, и потому сегодня мне стыдно показаться ему на глаза? Остаётся надеяться, что Жанна не видела меня приложившейся к бутылке и предлагающей себя графу, не видела моей истерики. — Мама, ты идёшь? — девочка вопросительно поглядела на меня. — Пойдём, мам… — Милая, — мягко отстранив ребёнка, я улеглась обратно на кровать и свернулась клубком, — я не могу, мне нужно отдохнуть, полежать в постели… — Но мессир Оливье сказал, чтобы ты тоже спускалась… — Ты мне очень поможешь, если передашь от меня мессиру Оливье, что я неважно себя чувствую, потому и хочу остаться в своей комнате, — отвернулась и закрыла лицо руками, только бы Жанна не увидела, как я покраснела. — Мне жаль, что я вынуждена так огорчать его отказом. Надеюсь, он не будет на меня обижаться. — Мама, ты меня пугаешь, — Жанна гладила мои волосы, плечи и спину, — твоё поведение очень странное. Насколько я знаю, ты и господин граф не ссорились, он к тебе хорошо относится. Так в чём же дело? — Я всего лишь не хочу портить настроение тебе и господину графу своей мигренью, — выбрала я первую пришедшую на ум отговорку, — ничего личного. Пусть граф де Ла Фер меня извинит. — Мама, так может тебе настойку какую-нибудь приготовить, как ты учила? Врача позвать? Если тебе так плохо, может быть, мне лучше попросить мессира Оливье послать за врачом? — Не стоит беспокойства, я выпила отвар — скоро всё пройдёт. Ты иди, милая, — убеждала я Жанну, глядя перед собой в одну точку, — графу передай, пожалуйста, что я благодарна ему за такое внимание ко мне. Приятного вам аппетита. — Хорошо, мам. Я тебе тарелку сырных булочек отложу. — Поцеловав меня в макушку перед уходом, Жанна милосердно предоставила мне уединение — в котором сейчас я очень нуждалась. Всё же в ней куда больше от леди, чем от меня. Такта у моей дочери не отнимешь. Вежливая, нрав преимущественно спокойный. Порой несдержанна, но это у неё уже от меня. Как бы ни старалась воспитать дочь полностью мне противоположной, всё равно мои черты проскользнут в её поступках или словах. Обняв подушку и закрыв глаза, я постаралась уснуть. Получалось не очень убедительно, но усилия мною правда прилагались. Во всяком случае, сон казался мне наиболее предпочтительным выходом сейчас. Вот если бы кое-кто по имени Анна (то есть я) не напивался до розовых летающих слонов перед глазами и не предлагал мужу воздать за его живое участие в спальне, не пришлось бы сейчас краснеть и прятаться в комнате, потому что стыдно. Не сразу удалось перестать думать - и уснуть, но это всё же удалось. Сны оказались куда привлекательнее реальности. Во сне хотя бы меня никто не преследовал с утроенным рвением, у меня были свой особняк и гостиница в Испании, я была вновь знатна и богата, образованием Жанны вновь занимались самые лучшие учителя — каких только я смогла нанять. О, на заднем дворе особняка был вырыт небольшой пруд, где плавали рыбки и два лебедя, а также фонтан и грот, небольшая конюшня. И весь задний двор полностью в распоряжении моей дочери, которой понравилось кататься там верхом на Марсе. Я и мой ребёнок снова не зависели ни от чьей милости, не ночевали на чердаках, не работали как батраки и поденщики. Снова в своих снах я могла устраивать богатые приёмы, только теперь больше денег тратила на благотворительность. Жители Мадрида меня обожают и готовы носить на руках, к моему мнению прислушиваются даже при дворе короля. Художники пишут мои портреты, поэты и певцы превозносят в своих сочинениях. И не нужны мне никакие представители местной буржуазии и знати в качестве претендентов на мою руку и сердце, чтобы крепко стоять на ногах. Вполне будет достаточно поддерживать тёплые отношения с Оливье, который ясно дал мне понять, что вовсе не хочет быть отдельно от меня. Его руки, сжимающие вчера мою талию, и то, как он вчера успокаивал меня, когда со мной случился нервный срыв, с какой заботливостью протирал своим платком мои волосы и лицо, как взял на руки и обнимал… Нет, уж точно не входит в его планы отторгать меня от его сиятельной графской персоны. Одна маленькая неувязочка: действительно ли Оливье помогает мне встать на ноги только лишь из милосердия? Если, кроме как помочь мне жить нормальной жизнью, у него в планах ничего нет — всё предельно просто. В моём новом доме, когда я разбогатею, мужа всегда будут радушно принимать. Но как быть, если граф хочет оставить меня при себе, как он согласился взять на себя заботы о Жанне? Ведь если мой супруг по-прежнему меня любит, он не станет помогать мне уехать из страны. Как тогда быть мне в такой ситуации? Я не могла судить с уверенностью, что чувствую к своему законному мужу. Граф де Ла Фер протянул мне руку помощи, стоило только об этом попросить, укрывает в своём замке, устроил меня и ребёнка со всеми удобствами. Он приютил меня и мою дочь, хорошо к нам относится, успел привязаться к Жанне, как и она к нему. Наверно, он представляет себя в роли её отца, а Жанна видит себя в роли его дочери. Лорд Винтер — стараниями братца, столь сильно его «любящего», покинул этот мир много лет назад, задолго до рождения Жанны. Есть у меня к Оливье особая нежность, тепло, глубокая признательность — и всё. Любовью назвать это не могу. Иначе будет потом очень обидно, если перепутаю с этим чувством простое человеческое сострадание со стороны графа к тем, кому повезло меньше. От иллюзий надо избавляться сразу, чтобы не грызли потом обиды. Не знаю, как мне поступить. Захочет Оливье восстановить то, что погребено под руинами и пеплом — я не стану ему мешать, но и навстречу не смогу пойти так сразу. Но если его любви ко мне больше нет, не стану ему навязываться, дам добро на аннулирование брака и навсегда освобожу от себя. Пусть потом делает что нравится. Женится на какой-нибудь скромной и тихой благонравной девушке, не запятнавшей себя никакими преступлениями, из порядочной семьи. Я выйду замуж, когда встречу мужчину, который бы хорошо относился к моей дочери и был достоин меня, который будет выбран в спутники лично мною. Просто останемся с Оливье хорошими приятелями или близкими друзьями. Глупо, наверное, сейчас планировать по пунктам свою дальнейшую судьбу. Всё равно жизнь как всегда подбросит свои сюрпризы. Такие мысли не оставляли меня в покое даже во сне. Проснулась я уже от того, что кто-то настойчиво теребил меня за плечо и пытался мягко растолкать. Глаза слипались и никак не хотели открыться, всё моё существо пассивно протестовало против навязчивых попыток вырвать меня из моего состояния. — Кому понадобилось будить меня? — сонным голосом озвучила я недовольно свой вопрос. — Поспать нормально — и то не дали… — Всего лишь ваш супруг, мадам, проснитесь уже, наконец-то. — Сомнения в сторону, нормально поспать мне помешал точно Оливье — голос его. Так и тянет его покусать, но с учётом всего сделанного им для меня и Жанны это будет не очень вежливо. — Граф, чем обязана вашим визитом? — присев на кровати, я вяло протёрла глаза и взглянула в лицо Оливье, чуть улыбнувшись. — На столике стоит поднос с чаем и булочками. Жанна сказала мне, что вы дурно себя чувствуете, поэтому приберегла для вас лакомство — раз уж вы не смогли спуститься к ужину. Я хотел лично убедиться, что с вами всё хорошо. — Признаться, меня обрадовало ваше посещение, — удержаться от присущего мне кокетства не получилось — всё равно чуть улыбнулась мужу, как бы ни старалась себя сдержать. — Я ценю вашу заботу. — Как ваша мигрень? Надеюсь, прошла? Вы можете не стесняться сказать об этом кому-нибудь из слуг или мне. Не обойдёмся подручными средствами, так пошлём за врачом. Вы только не умалчивайте о том, что вас беспокоит. — Не сомневайтесь, мессир, — опять я не смогла воздержаться от игривой полуулыбки, — если меня будут беспокоить проблемы со здоровьем, вы узнаете об этом первым. — Вот и прекрасно, — Оливье слегка хлопнул меня по плечу, — всё-таки этот замок принадлежит вам так же, как и мне. — Оливье, я хочу сейчас на трезвую голову извиниться перед вами за своё вчерашнее вульгарное поведение: я не должна была на вас кричать, не должна была так много пить, как и предлагать вам плату — деньгами или натурой! — набралась я смелости, выпалив всё это в лицо супругу, сцепив пальцы рук в замок. — Простите меня, если имела неосторожность оскорбить вас! — Оставим это, Анна. Я не в обиде на вас за то, что было вчера. Вы немало пережили, и естественно, что захотели на время утопить в вине всё на вашу голову свалившееся. Да, вы перебрали и несли всякую несусветную ерунду, которую здравомыслящим людям нормально воспринимать невозможно. Но вы были в отчаянии, измучены и поэтому не отдавали себе отчёт во всём сделанном и сказанном. Это я тоже понимаю. Вы думаете, со мной такого не случалось? Всё, что было вчера, вчера и осталось. Всё хорошо. — Могу я просить вас об одном маленьком одолжении? — Можете, если оказать вам его в моих силах. — Не будете ли вы так добры, предоставить мне уединение? Я хочу немного вздремнуть… И не позволяйте Жанне сидеть допоздна за книгами. В одиннадцать хотя бы она должна уже спать. Я боюсь, как бы она не испортила себе зрение. — Мадам, не тревожьтесь, — улыбка Оливье одновременно вселяла уверенность и ободряла, — я смогу за ней приглядеть. И засиживаться после одиннадцати не дам. Как видите, меня она тоже слушается. Мы хорошо ладим, Жанна очень общительная и добрая. — Я так рада, что вы нашли общий язык… — Ну, это само собой, мадам! Раз вы попросили меня позаботиться о девочке во время вашего отсутствия, мне важно уже сейчас научиться её понимать, а в понимании нуждаются многие. Добрых вам снов, Анна. — Чуть поклонившись, Оливье покинул комнату и прикрыл дверь. Оставшись наконец-то наедине с собой, я утолила голод чаем и булочками, а после вновь предалась своему излюбленному занятию на ближайшие две недели — сну.