Под пеплом тлеющие угли

      Часы в просторной гостиной, погружённой в тишину рождественской ночи и украшенной праздничными венками и гирляндами, пробили полночь. Горевшие свечи в канделябрах и огонь в жарко натопленном камине рассеивали тьму, богато наряженная ель отбрасывала большую тень. Выл за окном холодный зимний ветер, стучали в закрытые окна ветви деревьев. Замок будто утонул в этом окутывающем безмолвии, когда вся домашняя прислуга, переделав все свои повседневные дела и убрав со столов, давно спит, не говоря уже о господах. Лишь одному человеку не спалось в эту ночь. Сидя на медвежьей шкуре возле камина и накинув на плечи шерстяную шаль поверх белой рубашки, темноволосая девочка лет десяти вполголоса считывала с листка бумаги всё написанное немного размашистым детским почерком: — Хочу, чтобы мама не уезжала ни в какую Испанию, чтобы осталась со мной и мессиром Оливье, ведь он так тепло относится к нам обеим. Я хочу, чтобы мама и мессир Оливье были вместе, и нам не пришлось разлучаться, — прошептала Жанна, бросив листочек в огонь, который тут же обратил бумагу в горсточку пепла. Об этом способе загадывать в праздник желание ребёнку рассказал Оливье ещё в рождественский сочельник. — Напиши на бумаге, чего бы тебе хотелось больше всего, и брось в огонь, — были слова графа. — Должно исполниться. Жанна это запомнила очень хорошо, чтобы потом испробовать. Несмотря на то, что в свои десять лет Жанна мыслила как взрослые, в глубине её души всё ещё сохранилась наивная вера в чудеса, присущая ещё не успевшим повзрослеть детям. Как приросшая к своему месту и околдованная, Жанна смотрела на пляшущие в завораживающем танце языки пламени. Немного поворошив угли кочергой, девочка улыбнулась своим мыслям и растянулась во весь рост на шкуре. Чуть прищурив глаза, Жанна оперлась на локти и склонила голову набок, продолжая своё праздное наблюдение за разгоревшимся ярче огнём. — Жанна, ты не спишь? — услышала девочка за своей спиной. Вздрогнув и резко сев, девчушка обернулась — и тут же довольная улыбка тронула губы. — Мессир Оливье, это вы… — Да, это я, — граф присел рядом с Жанной и слегка потрепал её по щеке, — не бойся, твоей маме я о твоих ночных хождениях не скажу. — А я испробовала тот способ загадывать желания, о котором вы мне рассказали, — поделилась Жанна. — И что ты загадала, если не секрет? — До того, как сюда приехать, моя мама говорила, что оставит меня на вашем попечении, пока не станет богатой в Испании и не сможет забрать к себе, — девочка грустно вздохнула и опустила голову. Этот вздох красноречиво говорил о том, что девочка думает по поводу планов мамы. — А тебе не нравится мамина идея, я верно понял? — граф сочувственно глядел на ребёнка. — Словами не передать, как не нравится! — воскликнула Жанна, подскочив и сев по-турецки. — Слышать не могу про эту её Испанию! — А если не секрет, что ты загадала? — полюбопытствовал Атос, погладив ребёнка по спине. — Вы правда хотите это знать? — Да, хочу. — Так вот, мессир Оливье, — Жанна сделала маленькую паузу, раздумывая, говорить или нет, — я попросила, чтобы мама никуда не уезжала, и осталась здесь, с вами. — Жанна, милая, пойми: твоя мама — взрослая и самостоятельная женщина, я не могу запереть её в одной комнате. — Но вы можете сделать так, чтобы мама передумала уезжать отсюда. Если вы думаете, что я не заметила, как вы относитесь к маме, то глубоко ошибаетесь. — О чём ты говоришь, Жанна? — А то, мессир Оливье, что вы её любите, только стараетесь этого не показывать! — Жанна! — вспыхнул Оливье, а краска бросилась ему в лицо. — Да, интуиция тебя не подвела, но только я сомневаюсь, что мама согласится остаться в Берри навсегда. — Почему, мессир Оливье? Разве вы с мамой в ссоре? — Нет, милая, ссора — это мягко сказано. Много лет назад — это задолго до твоего рождения — я совершил то, что не так-то просто вычеркнуть из памяти и простить. — Граф де Ла Фер несколько раз кашлянул, чтобы скрыть, как предательски дрогнул голос. — Так получилось, что я сильно виноват перед твоей мамой. Она тогда очень нуждалась в понимании и поддержке, а я… оттолкнул её, — мужчина закрыл лицо ладонями, дабы не показывать слёз ребёнку. Протерев глаза, он только тогда отнял ладони от лица. — Подобное тяжело простить, даже если моё раскаяние — не секрет для твоей мамы. — Но мессир Оливье, — Жанна встала со шкуры и подошла со спины к мушкетёру, обняв его за шею, — самое главное, что вы раскаялись и что мама это видит. У неё доброе сердце, я это знаю, — девочка похлопала молодого человека по плечу, — мама мне о вас говорила очень много хорошего… — Боюсь, твоя мама немного преувеличила мои достоинства… — Ничего подобного! — горячо возразила Жанна. — Вы так радушно приняли нас в замке, заботитесь обо мне и маме, дали кров — тогда как старые знакомые мамы отвернулись. Вы ещё лучше, чем мама рассказывала о вас! — Не надо делать из меня святого, юная мадемуазель, — Оливье освободился из крепкого кольца объятий Жанны, встал и подхватил её на руки, закружив в воздухе, от чего девочка залилась радостным смехом. После он поставил её на пол. — Мессир Оливье, я могу вас кое-о-чём попросить? — Конечно, если это в моих силах. — Пожалуйста, переубедите маму уезжать в Испанию. — Обещаю, — Оливье преклонил колено, будто подражая рыцарям из так любимых Жанной легенд, — сделаю всё от меня зависящее, чтобы мама осталась. — Спасибо вам, мессир Оливье, — Жанна сделала реверанс и направилась к двери, — доброй ночи и приятных снов. — Желаю того же тебе, Жанна, — Оливье сел в кресло напротив камина и устремил взор на извивающиеся точно в танце языки пламени. Переступив порог и прикрыв дверь, Жанна отправилась к себе в комнату, оставив Оливье одного. — Анна останется, — прошептал он чуть слышно самому себе, — это я себе и Жанне обещаю…