Под пеплом тлеющие угли

Атос       Со дня приезда Анны и Жанны в Берри миновало десять дней. Первое время мне было непросто привыкнуть к мысли, что теперь я в своём замке живу не один, не считая домашней прислуги. Если раньше мне случалось крепко выругаться, помянув чёрта, то теперь приходилось держать себя в рамках: не ругаться же при собственной жене и её малолетней дочери. Не хватало только, чтобы десятилетний ребёнок нахватался от меня моих дурных привычек. Не думаю, что Анна скажет мне «спасибо», услышав такие словечки из уст своей милой дочурки. Все эти дни я присматривался к матери и дочери, ища между ними сходства и различия. Первого оказалось больше, нежели второго. Очень редко было, когда Жанна и Анна о чём-то спорили. В основном ладили они прекрасно. Жанну нельзя было упрекнуть в неуважении и плохом отношении к маме — девочка старалась оградить её от трудностей, как умела. Анна — напротив, всячески не давала дочери проявлять самостоятельность в быту. Увидев свою дочь, убирающую за собой посуду и крошки со стола, наводящую порядок в своей с мамой комнате, чистящей свою обувь и стирающей одежду, вытирающую пыль со шкафа, готовящей вместе с Гримо и кухаркой Жакетт на кухне, моя жена отбирала у ребёнка любую работу, за которую девочка бралась добровольно. Жанна оскорблялась, причём вполне справедливо.       С одной стороны, Анну можно понять: в том возрасте, в котором сейчас Жанна, ей пришлось немало вынести. Анна мало в ком встречала понимание и поддержку, тепло, заботу и внимание, искреннее и живое участие. Будучи трёхлетней девочкой, она лишилась матери, а в десять — отца, тётка обманом лишила её состояния и сбагрила подальше от себя в монастырь и объявила внебрачной. Меня нисколько не удивляло, почему она так оберегает свою дочь, но ведь Жанна — тоже человек, в свои десять уже мыслит почти как взрослая, поэтому нельзя обращаться с ней как с тепличным растением. Анна до сих пор видит в ней маленького ребёнка, которого ни на минуту нельзя оставить одного. В этом и заключается трогательная, но по-своему губительная иллюзия многих беззаветно любящих матерей: они не замечают, что их дети повзрослели. Ни один враг не причиняет нам столько зла, как бережно и преданно любящие люди — по неосторожности, но из желания сделать как лучше. Часто Жанна по секрету делилась со мной тем, что попытки мамы оградить её от всевозможных трудностей обижают её. Я Жанну хорошо понимал и поддерживал. Вместе, но действуя исподволь, нам удавалось убедить Анну поощрять в дочери желание быть самостоятельной и не мешать Жанне, если ей хочется брать на себя чуть больше ответственности, и приходить на помощь только тогда, когда сама попросит или не справится. Хорошо уже было то, что к моим тактичным замечаниям супруга прислушивалась и не принимала в штыки. Конечно, в родительстве я понимал гораздо меньше Анны, но тем не менее мои слова каким-то образом всегда приходились к месту и ко времени, Анна находила их разумными. Порой мы могли часами сидеть вместе за столом и обмениваться мнениями о культуре, общественной жизни, политике, кулинарных предпочтениях, даже обсуждали воспитание детей. Анна могла подолгу и самозабвенно рассказывать о своём ребёнке, которым, как выяснилось, она дорожила больше всего. После всего поведанного супругой о детстве Жанны они обе как-то стали мне ближе и дороже. Я узнал, чем жили все эти годы мать и дочь, как Анна привыкла строить отношения со своим ребёнком, об их общих вкусах и предпочтениях с разногласиями. Единственное и самое главное отличие Жанны от матери заключалось лишь в том, что девочка была куда более открыта для людей и мира, привыкла во всём видеть как можно больше хорошего, была готова доверять другим как себе. Про Анну этого сказать было нельзя. Нет, ей хотелось доверять людям и во всём видеть преимущественно плюсы, хотелось научиться быть более открытой и миролюбивой. Но жизненный опыт — лучший лекарь от чрезмерной наивности, как Анна сама однажды сказала мне в ходе беседы.       За эти десять дней удалось подружиться с Жанной и установить хоть какие-то хрупкие доверительные отношения с её матерью. Каждый день мы хотели заполнить хоть чем-то приятным. Вместе гуляли или катались верхом, устраивали небольшие театральные постановки прямо в доме по литературным произведениям — Жанна почему-то особенно тяготела к ролям трагических героинь Софокла — и изредка упражнялись в фехтовании на деревянных шпагах. Соревновались в стрельбе по мишеням. Мне и Анне случалось делать поблажки для Жанны, которая очень на нас досадовала, если замечала это. Вот уж кто не нуждался в снисхождении, так это Анна — навыки её в обращении с оружием не уступали моим, так что мы на равных. Помогало нам не растерять форму, заодно наглядный пример для так рьяно интересующейся этим Жанны. Да, учить фехтованию и стрельбе ребёнка мне тоже понравилось, так что нередко я и Анна занимались с ней по очереди. Не только искусством ведения боя, но и теми дисциплинами, которые должна знать и уметь любая девочка из уважаемой и знатной семьи. Небольшие сложности у Жанны вызывали математические науки и игра на музыкальных инструментах. Но зато она очень любила изучать лекарственные свойства различных трав, ей нравилось петь, да и голос у неё приятный. Неравнодушна была Жанна и к литературе с философией. Немного пробовала писать короткие рассказы сама. Обычно в её первых произведениях вероломный королевский советник отбирает власть у прекрасной вдовствующей королевы и её дочери-принцессы, беглянки просят защиты у главаря бунтовщиков против узурпатора — обычно благородный разбойник дворянского происхождения преимущественно живёт со своими людьми во Дворе Чудес. В конце преданные королеве и принцессе люди создают свою армию, свергают тирана-советника, а прекрасная королева вновь обретает свой трон и правит вместе с робингудствующим дворянином, который ей во всём помогал. Дальше все положительные герои живут относительно долго и счастливо, до самой своей естественной смерти. Что-то мне подсказывает, в виде таких вот коротких повестей и рассказов Жанна пытается хоть как-то выплеснуть свою скопившуюся ненависть к человеку, по вине которого она и мама столько скитались. Я уже давно понял, что роль свергнувшего добрую королеву вероломного советника неизменно отдана кардиналу Ришелье. Роль прекрасной и доброй королевы — матери, себе — роль принцессы, мне — робингудствующего дворянина из Двора Чудес. Ребёнку в пылком воображении не откажешь. Ох, уж эта буйная детская фантазия! Чтобы порадовать Жанну, пытались сделать хорошие постановки всего ею придуманного и написанного. Заботясь также об эстетических потребностях других людей, девочка охотно давала возможность наиболее способным из домашней прислуги проявить себя в главных ролях. Так что жертвой обаяния этой маленькой плутовки пал не я один. Да, слуги, не исключая Гримо, тоже испытали на себе очарование этого живого солнечного лучика. Когда было настроение, затевали по инициативе Жанны игру в прятки. Условие одно — не покидать пределов замка. Не знаю, как так получалось — может быть, у меня дыхание и шаги не настолько бесшумные, как я привык думать, может, кто подглядывает, но только не получалось у меня затаиться столь же хорошо, как юная мисс Винтер и её мать. Анна оказалась непревзойдённым мастером маскировки, да и места она умела выбирать хорошие. Хитроумию этой женщины оставалось только завидовать. Как-то раз я нашёл её лишь с тридцать шестой попытки — моя супруга додумалась спрятаться в пустой винной бочке, что стояла в погребе. А ведь мне приходило в голову искать её только на чердаке или в спальнях замка, на кухне или за портьерами, под кроватями и в шкафах… Не знаю, в полной ли мере Жанна унаследовала хитроумность своей матери… Девочка не придумывала множество запутанных схем, не избирала местом своего укрытия труднодоступные места, не пряталась под кроватями или в шкафах. О, нет! Чаще всего она пряталась за моей спиной или маминой — в зависимости от того, кого выбирали ведущим! А потом, чтобы не дать себя обнаружить, догадалась маскироваться под груду брошенного постельного белья с одеждой. Под сваленными в одну кучу простынями, пододеяльниками, наволочками и одеждой трудно было заметить свернувшуюся клубком девчушку невысокого роста. Как-то раз вообще спряталась в нише за креслом в библиотеке, где просидела за чтением «Божественной комедии» и стихов Лоренцо Медичи. А я с Анной искал её по всему замку и даже на заднем дворе!.. Уставали, конечно, страшно к концу дня, но приятно проведённое вместе время того стоило.       Сейчас мне уже было как-то непросто представить замок без Анны и её дочери: ребёнок и супруга вносили в серую обыденность нотку чего-то светлого и радостного, так что исчезни Жанна с матерью из моей жизни, замок снова превратится в роскошный и хорошо полируемый склеп. Мне же не хотелось жить как в могиле. Когда-то так желавший у себя дома наслаждаться одиночеством, по прошествии минувших десяти дней я бы не променял свою нынешнюю жизнь ни за какие коврижки. У меня дружеские отношения с Жанной, мы очень сильно успели друг к другу привязаться за эти десять дней. Идиллию омрачало то, что Анна намеревается всё же уехать в Испанию и открыть там своё дело, а потом и забрать с собой дочь. Хочется верить и надеяться на то, что она позволит хотя бы приезжать к ребёнку — не говоря уже о том, чтобы Жанна гостила какое-то время у меня. Вот только с Анной налаживать контакт труднее, чем с её дочерью. Нет, ко мне она больше не относилась враждебно и доверяла, между нами не разгоралось конфликтов. Мы во многом друг с другом советовались. Но всё равно чувствовалась временами какая-то отчуждённость и апатия во всём её облике и настроении. Приступы пассивности вновь сменялись у неё жаждой непрерывной и бурной деятельности. Эта женщина не выносила монотонности и неспешности, ей непременно была необходима стремительная активность вокруг неё и устроенная ею. Отчаянно рвалась в Испанию, желала покинуть Францию как можно скорее, и её не волновало: есть деньги с документами и прикрытие, нет всего этого — не важно, только бы никого не подставить под удар. На мои уговоры, что отъезд в Мадрид ей лучше отложить, Анна поддавалась не очень охотно. Не столь уж давно мне пришло в голову дать Анне полномочия управляющего, с занимающим эту должность пожилым Тьерри Лораном она поладила довольно быстро. Вдохновившись жизнеописаниями Лоренцо Медичи и почитав другие источники о Флорентийской республике, моя жена загорелась идеей превратить Берри во вторую Флоренцию. Её идею поддержала родная дочь, Тьерри и я, а также крестьяне-арендаторы и лавочники с ремесленниками. Раз уж Анне нечем себя занять и она скучает, пусть хоть плоды её трудов — порождённые скукой, приносят пользу окружающим. Хочет открыть со временем своё дело — пусть учится организовывать работу людей, чтобы все действовали слаженно. Получалось у неё это прекрасно, скажу без преувеличений, да и жителям провинции нравилось работать на неё. И людям хорошо, и ей не скучно. Неплохой она человек, правда, не представлялось возможности и не давали ей другие шанса проявить то лучшее, что было заложено в ней. Но то, что Анна живёт в постоянном страхе перед своим бывшим покровителем и потому остерегается слишком долго стоять возле открытых окон, заметно невооружённым глазом. Нет-нет, да и проскользнёт в разговоре с ней тема Испании… В один из дней, когда любознательная и обожающая хорошую литературу Жанна нашла в моей библиотеке книгу Кристины Пизанской «О граде женском», устроившись с книгой в кресле гостиной — куда Гримо подал девочке булочки с маком и безалкогольную грушевую наливку, я и Анна уединились в библиотеке. Анна и я расположились на диване. Я читал вслух «Утопию» Томаса Мора, Анна, прислонившись ко мне, внимательно слушала с закрытыми глазами. На первый взгляд могло показаться, что моя жена спит, на самом деле она просто не открывала глаза, иногда выражая своё мнение о прочитанном. В том, что Анна и я вместе проводим время, как в былую счастливую пору до июльской охоты, я находил особую прелесть. Быть может, жизнь дала мне ещё один шанс, чтобы я более не совершал фатальных для Анны и для себя ошибок, вдруг мне правда выпал шанс построить с Анной на обломках былого нечто новое — что непременно будет лучше прежнего?.. Анна с её дочерью в Берри, в моём замке, обо мне моя жена вспомнила в самую тяжёлую пору её жизни, у меня надеялась найти защиту и помощь, хотя это было нелегко для неё. Но, что радует, она училась вновь мне доверять, она больше не боялась меня, и я дал себе клятву никогда больше не предавать её зародившегося робкого доверия ко мне. Пока я читал вслух жене «Утопию», Анна немного поёрзала и легла на диван, положив мне на колени свою голову, по-прежнему улыбаясь. И я был готов много отдать, чтобы Анна навсегда осталась со мной и не уезжала ни в какую Испанию, чтобы моя жена и малышка Жанна всегда были рядом со мной, за всё прожитое ими время в моём замке я всё сильнее понимал и чувствовал, что Анна и Жанна очень дороги мне. И я ни за какие деньги не согласился бы, чтобы Анна и Жанна исчезли из моей жизни, собственная жена и эта маленькая лисица Жанна привнесли тепло и свет в мою небогатую на радости жизнь. Я откровенно наслаждался тем, что я и Анна рядом друг с другом, проводим вместе время, узнаём друг друга лучше с разных сторон, Анна посчитала меня лучшей на свете подушкой, а я сижу неподвижно — чтобы её не потревожить. Есть в этом всём какое-то особенное счастье. Но мою идиллию с Анной нарушил стук в дверь библиотеки. — Войдите, — велел я, откладывая книгу. Анна вновь села на диване и слегка зевнула, прикрывая губы ладонью. — Кто это может быть? — прозвучал сонно её голос. Дверь в библиотеку отворилась, и порог её переступил Гримо, поприветствовав меня уважительным поклоном. В руках у слуги был какой-то запечатанный конверт. — Гримо? Что-то случилось? — поинтересовалась Анна. — Никак нет, госпожа графиня, — Гримо покачал головой. — Письмо для господина графа, — Гримо прошёл до занятого мной и Анной дивана, отдав мне письмо. — Ты можешь идти, Гримо, — отпустил я слугу. — Будут ли распоряжения, господин граф? — учтиво спросил Гримо, готовый внимательно меня слушать. — Почисть одежду и обувь мою, госпожи графини и мадемуазель Жанны. Пока всё, — отдал я распоряжение Гримо. — Будет исполнено, господин граф, госпожа графиня, — поклонившись перед тем, как уйти, Гримо покинул библиотеку и прикрыл за собой дверь. — Оливье, скажите, что там? — слегка тревожно и нетерпеливо спрашивала Анна. — Сейчас посмотрим… — Я решил взглянуть на конверт, потом сломал восковую печать и достал в несколько раз сложенный лист бумаги. Развернув его, я едва не выронил послание, как только увидел его текст и узнал знакомый почерк. Вполголоса я зачитал содержание письма: «От графини Катрин де Браве де Бриссак — к графу Оливье де Ла Фер. Здравствуйте, мой дорогой кузен! Надеюсь, что Вы не разорвёте в клочья моё письмо или не бросите его в зажжённый камин, едва увидев моё имя. Год назад я узнала, что мой супруг Робер погиб в битве при Ла-Рошели, и решилась написать Вам, нашла в себе силы прервать моё молчание. Вы могли подумать, что я порочная и вероломная женщина, бросившая мужа ради богатого любовника и забравшая единственную дочь, но Вы не знаете всего, что творилось за закрытыми воротами замка вашего давнего друга и боевого товарища. Я сбегала не к Андре де Бриссаку, а от Робера. Вы и члены нашей семьи можете осудить меня, только я спасала себя и мою дочурку Мадлен. Все думали, что Робер — хороший, любящий отец и муж. Только этот образцовый супруг попал под влияние заезжего и оставшегося жить в нашем замке религиозного фанатика, и запретил мне кормить грудью мою собственную дочь, заявив мне, что грудное кормление уподобляет женщину животному. Своим фанатичным следованием христианской вере он отравил мне жизнь. Я жила наполовину узницей в его доме, мне даже нельзя было держать в доме литературу — кроме религиозной. Он запрещал мне занятия творчеством, считая, что это не подобает добродетельной жене и матери. Для прогулок мне и дочке дозволялось только посещать церковь. Всем молодым замковым служанкам и дояркам он приказал своим людям выбить передние зубы — считая, что так они не смогут склонять мужчин к греху. Меня же он хотел заставить постоянно рожать детей, пока не родится сын и наследник. Так что, когда я познакомилась в церкви с Андре, и когда он предложил мне забрать дочь и бежать вместе с ним от ставшего тираном супруга, я не раздумывала долго и согласилась. И ни одного дня я не сожалела о своём решении. Месяц назад я и Андре поженились, он любит меня и тепло принял мою дочь, я счастлива с ним, он не ограничивает мою свободу и не мешает мне заниматься творчеством, я даже стала держать свой салон. Дочку и меня Андре не обижает и заботится о нас, я люблю его, мне с ним легко и спокойно. Я не жду, что Вы меня простите, да и не прошу прощения. Всего лишь хочу дать Вам знать, что я здорова и жива, что я счастлива, моя дочь тоже не знает огорчений. Я прощаю Вас и дядюшку за то, что вы принудили меня выйти замуж за Робера. Не держу зла. Поэтому найдите в себе силы простить самого себя. Желаю Вам жить счастливо и прошу беречь дорогих Вам людей. С наилучшими пожеланиями, Катрин де Браве де Бриссак». В полном ошеломлении я положил послание от кузины на тумбу рядом с диваном. — Боже, я ведь даже не знал о том, что творится в семье Катрин, с чем ей пришлось столкнуться… бедное дитя, — проронил я с сожалением, покачав головой, мучаясь чувством вины за то, что в своё время не помог Катрин сбежать от нежеланного для неё брака, что не смог разглядеть в Робере тиранические черты. — Оливье, я понимаю, что вы сейчас терзаетесь чувством вины перед кузиной, но ведь она сама хочет, чтобы вы простили себя. Катрин любима и любит, она счастлива, — предприняла Анна робкие попытки меня утешить. — Только я себя чувствую первой скотиной на свете, — проронил я, горько усмехнувшись. — Я же не препятствовал отцу в том, чтобы Катрин отдали замуж за Робера, а он превратил в сущий ад жизнь моей сестры… Я сестру свою предал — думал, что Робер будет ей хорошим мужем… Я и вас предал, Анна, когда вы нуждались в защите, любви и тепле больше всего… — Оливье, вы не сможете сожалениями и раскаянием изменить прошлое, нам это не дано. Я тоже много бы отдала, чтобы никогда не совершать некоторых откровенно омерзительных поступков. Но вину за содеянное мы можем искупить своей жизнью, — изящная рука Анны ласково коснулась моей щеки. Я перехватил её тонкое запястье, прикоснувшись губами к ладони жены. — Вы думаете, что мне ещё не поздно искупить вину перед сестрой и перед вами? — со смесью неверия и робкой надежды я смотрел в лицо кротко улыбающейся Анны. — Не поздно, Оливье. Никогда не поздно. Я помогу вам, — Анна прильнула ко мне с трогательной доверчивостью, а мои руки крепко обняли её стройный стан.

***

      Со службы ушёл навсегда два месяца спустя, твёрдо намереваясь больше никогда не иметь ничего общего с казармами и дешёвыми квартирами. Господин де Тревиль, Портос, Арамис и ДʼАртаньян первые три дня воспринимали моё решение не радостно. Все остальные последующие четыре дня, что мне пришлось задержаться в Париже, четвёрка пыталась убедить меня остаться. Постоянно давили на то, мне нужно развеяться и пропустить пару кружек вина в каком-нибудь трактире, устроить дуэль с каким-нибудь гвардейцем кардинала или завести любовницу. Вот только любовницы мне для полного счастья с пьянками и гвардейцами не хватало! И это были ещё только цветочки! Трое моих друзей безуспешно пытались заразить меня идеей устроить пирушку в моём замке. Ещё лучше! Конечно, против того, чтобы друзья у меня погостили, я ничего не имел, но только не сейчас! Какое-то нехорошее предчувствие не давало покоя. Ни в коем случае нельзя, чтобы Анна и эта «святая» троица столкнулись нос к носу. В надёжности и верности моих друзей, в отношении меня, я был уверен. Вот только не питал я иллюзий насчёт того, как отреагируют мои друзья на появление Анны и её ребёнка в моём замке. Портос и Арамис, скорее всего, отнесутся к их присутствию без враждебности — пусть и без особого интереса. Правда, всегда есть вероятность, что первым из них под обаяние Жанны попадёт Исак де Порто. Сколько знаю Рене ДʼЭрбле, он никогда не выказывал восторга касательно детей, хоть и относился к ним нормально. Тревогу внушал один ДʼАртаньян. До сих пор не оправившийся после смерти Констанции Бонасье, молодой человек пытался взять себя в руки. Старался соответствовать возложенным на него ожиданиям и оправдать данное ему звание лейтенанта. Съедающую его изнутри тоску он пытался заполнить кутежами каждые выпадавшие ему выходные и дни отпусков. Обычно после таких бурно проведённых выходных и отпусков в компании девиц сомнительного поведения и морали в рядах кардиналистов становилось тремя-пятью ранеными больше. Шарль и сам был бы рад покончить с этим, но очень часто мысли о покойной возлюбленной добивали его. Образумился гасконец и перестал намеренно искать смерти в дуэлях благодаря вмешательству господина де Тревиля, пригрозившего лишить моего друга лейтенантского звания и вычеркнуть его имя из списка королевских мушкетёров. Я сопереживал Шарлю в его утрате, но и законную жену бросать в столь тяжёлой ситуации считал себя не вправе, к тому же у неё ребёнок, и буквально разрывался между ней и другом. Мало ли, вдруг Шарль до сих пор ненавидит Анну за убийство Констанции и, встретившись с виновницей, не упустит возможности выдать её властям? Не хотелось даже думать об этом, но мой друг отличался буйным и вспыльчивым нравом, слова и поступки чаще всего опережали здравые и взвешенные мысли. Я не могу рисковать Анной и её дочерью, приглашая погостить друзей, один из которых (если допускать такую возможность) мог по неосторожности сболтнуть какому-нибудь кутиле в таверне о моей жене за бутылкой вина: Анна только сейчас научилась доверять кому-то другому, кроме себя; Жанна так вообще не чувствует границ между мной реальным и мной по рассказам своей матери — ну, точно ребёнку больше нравится жить в придуманных мирах. Подвести их обеих равносильно предательству. Жанна, может быть, станет искать мне оправдания, Анна — в жизни не простит и завещает вновь пробудившуюся в её душе ненависть своей дочери. Меньше всего я желал, чтобы Жанна выросла изломанной внутри и озлобленной на весь мир, а потом и повторила судьбу своей матери. В ребёнке я видел не исковерканный портрет жены: всё то самое лучшее и доброе, искреннее и светлое, что не погибло в Анне, воплотилось в её дочери. Наверно, сложись по-иному судьба Анны, будь рядом с ней если не родители, то хотя бы заботливые опекуны, она бы тоже росла такой, как Жанна. Страшно представить, какая участь может ждать девочку с её матерью, прознай о них кардинальские ищейки. Потому я и воздерживался от того, чтобы приглашать в замок кого-бы то ни было из моих друзей, а также сослуживцев. Кормил их вымышленными историями, что затеял в замке ремонт, ко мне приехали боящиеся незнакомых людей и очень замкнутые двое «младших братьев» — после женитьбы моего дядюшки (по линии двоюродной бабушки), «мальчики» чувствуют себя лишними, я дал обет и готовлюсь уйти в паломничество — в Компостеллу, в одиночку, и потому мне нужно уединение. Как и следовало ожидать, градом посыпались заявления Арамиса и Портоса с ДʼАртаньяном, что я совсем умом тронулся — ведь жизнь куда прекраснее и захватывающая в сравнении с монашеством. Стены трактира «Сосновая шишка» — безмолвные свидетели нашего разговора перед моим отъездом в Берри. — Так молод, богат и красив, а в монахи подался, — покачал головой Портос, грустно усмехнувшись, — что же это получается: теперь с вами, дорогой друг, даже в кости сыграть нельзя и позлить гвардейцев? — Да сдались мне эти гвардейцы! Портос, только вы не предавайтесь меланхолии! — приятельски толкнул я здоровяка в плечо, он ответил мне тем же — чуть не спихнув со скамьи, малость не рассчитав сил. — Тем лучше, — Арамис деловито поправил перчатки и подкрутил усы, — никогда бы не подумал, что однажды у меня появится сосед по келье… — Слегка ехидная улыбка промелькнула на тонких губах мушкетёра, который никак не сменит плащ на сутану и не уйдёт в аббаты. ДʼАртаньян оставался задумчив и печально молчалив, глядя в мою сторону, но как будто сквозь меня. — Мой друг, с вами всё в порядке? — обратился я, озадачившись его поведением, к молодому человеку. — Вы выглядите грустным… — Атос, — Шарль выпал из своего состояния задумчивости, — вам действительно столь необходимо пешком идти в Компостеллу? Я понимаю, что бы ни говорили нам, но вы по-прежнему любите эту одиозную женщину леди Винтер. Даже смерть Миледи не освободила вас от неё в полной мере. Признаться, мне по-своему горька её участь, но вашей жены больше нет, она мертва — вы живы. Так стоит ли вам тратить свою жизнь на то, чтобы живьём похоронить себя? Думаете, там, где сейчас покойница, ей станет от этого легче? «Да, конечно, Шарль. Мертва миледи, как же! — думал я, с трудом скрывая под маской серьёзности свои истинные чувства и мысли. — Такие, как моя жена, хоть с самим дьяволом сторгуются и останутся в выигрыше. Считай её мёртвой, если тебе так нравится». — Любой грех требует искупления, ДʼАртаньян, — обронил я отстранёно, пригубив своё вино из кружки, — уже давно изучающий богословие Арамис вам скажет, что первая заповедь христианина — не убий. Не отрицаю, что леди Винтер при жизни была убийцей, но ведь и мы в свою очередь — тоже убийцы, пусть и свершалось деяние не нашими руками. — Если вы любили её и любите по сей день, даже когда её давно нет, несмотря на бредни спятивших — на почве «интересов государства», что она жива, — зачем допустили всё это? Зачем наняли палача? — голубые глаза молодого лейтенанта в упор смотрели на меня, точно прожигая насквозь. — Неужели нельзя было просто освободить себя и её от брачных уз, настолько вас обоих сковывающих? Нельзя было помочь ей обосноваться подальше от Англии и Франции, чтобы она могла жить соответственно её положению и вдали от всех этих дворцовых интриг? — ДʼАртаньян, да с чего вы вообще решили, что я люблю эту ведьму? — хмыкнув, я отпил пару глотков из кружки. — Что заслужила, то и получила. Всего лишь изрядно меня замучила, являясь во сне и угрожая отомстить. Вот и решил помолиться везде, где только можно на пути в Компостеллу, чтобы она от меня наконец-то отстала и упокоилась с миром. — Мысленно я попросил прощения у Анны за всё сказанное. Что поделать, врать себе и людям я научился превосходно. Судя по скорбно-осуждающему лицу моего гасконского друга, которого давно считаю за сына или младшего брата, я здорово сыграл перед ним пренебрежение к своей будто бы казнённой жене. — Не старайтесь отговорить меня от моего паломничества, а также отправиться со мной. Я давал обет одному дойти до Компостеллы. Так что давайте просто проведём этот день все вместе и не будем вспоминать о некоторых неприятных вещах. — Переубедить меня, когда я уже что-то для себя решил, — занятие бесполезное и годится для любителей наиболее глупо убить своё время.

***

      Расчёт мною был получен, имя Атос вычеркнуто из списка королевских мушкетёров, и снова я — граф Оливье де Ла Фер, больше мне нет нужды скрываться от всех и каждого. Непонятное, не знакомое так давно чувство, что отныне свободен от всего. Почти. Но в остальном… Самое главное, что теперь служба не будет отнимать у меня свободное время, которое принадлежит ребёнку и Анне. Больше смогу находиться рядом с ними. Кто знает, может и передумает Анна уезжать в Испанию, даже согласится остаться насовсем, и тогда можно будет путешествовать втроём: Анна, я и Жанна. Думаю, им обеим понравятся дальние страны. Новые места и города, природа, культура… То, что надо для их деятельных и любознательных натур. Любимой забавой Жанны стало крепко зажмуривать глаза и пальчиком тыкать в любую точку на картах и глобусе в моём кабинете. Так девочка выбирала города и страны, которые хотела бы посетить. Индия, Китай, Египет, Греция, Италия — города этих стран попадались ей чаще всего. В ответ на слова Жанны, что ей бы хотелось совершить вместе со мной и своей мамой путешествие по этим странам, Анна отвечала нечто в этом духе: «Непременно, милая, куда же без мессира Оливье… Но ближайшие полгода я хочу пожить на одном месте, кочевая жизнь мне уже поперёк горла». Девчушка соглашалась с матерью, садилась рядом с занятым ею креслом и предлагала Анне самой выбрать, куда бы та хотела поехать. Во многом их вкусы совпадали. До того как уехать из города, я бродил по рынку и многолюдным улицам шумного Парижа, присматривался к товарам на витринах лавок. Деньгами располагал немалыми, а привезти своим гостьям нечто красивое и полезное, что пригодится лично им, хотелось. Средств истратил гораздо больше, чем планировал, но после походов по лавкам, неся упакованные вещи, до своего экипажа я шёл в приподнятом настроении. Всю дорогу до Берри мне представлялись довольные лица Анны и её дочери. Не знаю, нравится ли Жанне ирландская и скандинавская мифология с мифологией так полюбившегося ей Китая, но в тех купленных книгах довольно красивые иллюстрации. Холст, кисти и краски у неё теперь тоже есть, как и всё необходимое для рисования. Может, что-нибудь из книг почерпнёт для своих будущих картин. Перья, бумага и чернила у неё есть, обувь и новая одежда. Не зная столь хорошо вкусы ребёнка, приобрёл на всякий случай одежду для мальчиков и девочек — камзолы и штаны она носит так же свободно и непринуждённо, как и платья. Несколько комплектов на каждый день и по особым случаям. Костюмы для верховой езды и фехтования лишними точно не будут. Для Марса — новая попона и седло, плюс набор щёток. Пригодится, если учитывать, как мать и дочь ответственно относятся к уходу за конём. Немного колец, браслетов, серег и ожерелий, нити жемчуга — на тот случай, если Жанна захочет принарядиться. Не забывал и про Анну, для которой купил несколько новых платьев с обувью и всеми теми украшениями, которые есть у Жанны. Из тканей Анна сможет сама себе пошить наряды на свой вкус, в наличии которого ей не откажешь. Пяльца, ткань и самые разные нити с бисером и лентами для вышивки. Книги по истории и художественная литература, трактаты по бухгалтерии — надеюсь, это её заинтересует. Бухгалтерские трактаты могут оказаться для неё полезны, если Анна хочет, чтобы её дело процветало. Пока пусть изучит труды Луки Пачоли. Дабы моя дорогая супруга не таскала постоянно у меня крема для лица и рук, приобрёл для неё пять баночек и ещё четыре — про запас. Ну и косметику, если Анне придёт в голову немного поколдовать в своё удовольствие над собственной внешностью. Поскольку заимствовала у меня жена не только средства по уходу за собой, но и предметы гардероба, дилемму решил очень просто: купил ей мужскую одежду — повседневную, праздничную и для поездок верхом с занятиями фехтованием, — разных фасонов. Надеюсь, на первое время им всего этого будет достаточно.

***

      Вернувшись домой, я застал Анну за рисованием на холсте рыбацкой хижины и штормящего моря. Жанна сподвигла тех слуг, кто только согласился, на то, чтобы поставить «Гамлета». Видно, что жена и эта её маленькая плутовка, даже и не подозревающая о своей власти над людьми, сложа руки не сидели и не скучали. И я был рад за них. Девочка подарки приняла с восторженными словами благодарности, выражая искренний восторг. Анна — смущённо проговорив «спасибо» и чуть улыбнувшись, разглядывая носки своих домашних туфель. Но светящееся тихой радостью лицо говорило больше, чем могут сказать самые изысканные слова. Жанна не скупилась на эмоции, Анна немного растерялась и не знала, как их выразить. Обе они поднялись наверх в свою комнату, чтобы разобрать все подарки. К ужину мать и дочь явились в столовую, в своих обновках. Жанна не растеряла манер настоящей леди, даже одетая как мальчик. Волосы перевиты жемчугом, столь ярко выделявшимся на её чёрных волосах с отросшими светлыми корнями. Видно, что-то из подарков приглянулось и Анне. Сиреневая шёлковая лента, повязанная вокруг головы на манер ободка, белые домашние туфли. Полуприлегающее сиреневое платье с кружевными манжетами и воротничками подчёркивает ещё больше светлую от природы кожу, идеально сидит — по её стройной фигуре. На шее тоненькая серебряная цепочка с подвешенным топазовым дельфином, в ушах жемчужные серьги. Видя такую перемену во внешнем облике жены, мне было трудно первую минуту сказать ей хоть одно слово: как будто язык отсох или окаменел. — Граф де Ла Фер, не смотрите на меня так, словно я наследовала способность у медузы Горгоны превращать людей в статуи, — заметила миледи немного ехидно. — Да так, не обращайте внимания, мадам. В этом наряде вы особенно хороши, — ответил ей первое, что пришло в голову, стоило взглянуть в её лицо. — Удивлены, что я снова начинаю походить на себя прежнюю, мессир Оливье? Перестаю походить на ожившее пугало? — лукавая улыбка какое-то время трогала её губы. Не знаю и не могу сказать с уверенностью, что на уме у этой лисицы, какие чувства на самом деле питает она ко мне… но если в её словах, жестах и мимике проскальзывает задор и кокетство, значит, Анна понемногу приходит в себя после всего. Цвет лица стал здоровее, взгляд менее измученный, улыбаться стала чаще, иногда слышно, как смеётся за чтением какой-нибудь комедии. — Вспомнить, что я всё-таки ещё очень молодая женщина, так приятно… — Переглянувшись с Жанной и обменявшись с ней улыбками, Анна принялась потихоньку уплетать лежащие нарезанными на блюде апельсиновые дольки, вместе с шариками из теста — которые окунала в блюдце с мёдом. С одной стороны, было нечто абсурдное и невероятное в том, что я и Анна с Жанной сидели вместе за столом и обедали как самая обычная семья: муж, жена и их ребёнок. Непривычно, незнакомое ощущение тихого уюта и тепла с умиротворением. Как будто не со мной всё это происходит, точно во сне живу, и в любой момент сон может оборваться: я снова буду жить один, устраивать пьянки, нарываться на драки в трактирах и дуэли с гвардейцами кардинала, видеть во сне полумёртвую Анну. Ни её, ни Жанны не будет рядом… Но всё же их присутствие скрашивало каждый проведённый под крышей замка день. Никогда не знавшая своего отца, Жанна тянулась ко мне; не знавший радости быть родителем, я всеми фибрами привязался к ней. Но вот Анна… как быть со всеми прожитыми порознь годами? С былыми гордыней, злобой и ненавистью, недоверием и желанием стереть друг друга с лица Земли? Чтобы своими невесёлыми мыслями, отражавшимися на моём лице, не смущать жену и девочку, не портить им аппетит, я предпочёл не думать о плохом. Мой уход со службы надо отметить мирно. О сложностях этой жизни — порой подлой и коварной штуки — можно подумать в любой другой день, но только не сегодня. Сегодня я буду счастливым и довольным человеком, который не станет портить настроение своим постным выражением лица другим людям. К чёрту уныние и апатию!