Дракотур по Хогвартсу

Письма

      Пергамент шелестит в руках. Подушечками пальцев Гермиона проводит по буквам, чтобы узнать у них, выведать, что за таинственный отправитель их создал. Буквы упрямы до невозможности — они молчат, сколько бы Гермиона их не умоляла поговорить.       Она изучила жалкие клочки бумаги вдоль и поперек. Даже просила лупу у мадам Пинс. Вдруг найдется что-то, что выдаст загадочного господина никто, который совершенно не хочет быть пойманным. Гермиона даже пыталась уловить необычный запах, исходящий от пергамента. Вдруг там будет запах мужского одеколона, который, она, разумеется, услышит на нерадивом пуффендуйце и удивится тому, что пухлощекий восемнадцатилетний парень может ей писать.       Но этого не происходит. Ни в этот раз, ни в следующий. Пергамент ничем не пахнет. То есть не пахнет ничем необычным, ничем таким, что хоть немного бы выдавало человека, подкинувшего ей его.       Обычный запах ее амортенции — не более.       Гермиона откидывается на кресле и раздраженно убирает с лица кудрявую прядь. Волосы успели стать очень длинными, но она и не думает их отрезать. Он пишет, что ему это нравится.

***

      Гермиона улыбается.       Звенит посуда, Гарри и Рон о чем-то перешептываются между собой. Гермиона смотрит, как Малфой брезгливо откидывает голову Пэнси со своего плеча. Она доверительно прижималась к нему, но Малфой точно не тот человек, которому нужно доверие.       Сила, власть, безнаказанность — но доверие… Гермиона хмыкает.       Пэнси обиженно поджимает пухлые губы и, перехватив ее взгляд, яростно глядит на нее. Гермиона поспешно отворачивается — не хватало еще ворошить логово змей, чтобы те показали свои клыки.       — Гермиона, что ты там увидела? — вспоминает о ее существовании Гарри. Рон, проследив за взглядом подруги, поддерживает его:       — У тебя аппетит не пропадает — смотреть на этих? — кривится он. — Меня сразу тошнит, как я вижу физиономию Малфоя.       Он делает красноречивый жест, притворно вздрагивает.       Гермиона хмурится. Рон шутит — конечно же, шутит. Это же все тот же добродушный Рон, которого она знает. Тот, который жертвовал собой ради друзей. Тот, который шел за Гарри, как бы страшно ему ни было. Тот, которого в средние века называли бы «верный оруженосец» и доверяли бы ему свою жизнь.       Мальчиками руководило предвзятое отношение. Не более. Такое бывает.       — Малфои вечно что-то замышляют, — кивнул Гарри, — держу пари: как только Волан-де-Морт воскреснет, они тут же вернутся под крыло своего дорогого хозяина.       Гермиона не видит смысла с ними спорить. Она слышит одно и тоже вот уже восемь лет. И этот год обучения не отличается ничем от предыдущих. Кроме того, что теперь она замечает торчащий из своей сумки пергамент.       Кто бы ей его не отправил — он отлично владеет магией перемещения.

***

      «Я бы целовал твои губы так ласково, что твои ноги отказывались бы тебя держать», — писал он.       Градус писем постепенно повышался и, если раньше они звучали как описание ее внешности с небольшими намеками, то теперь таинственный отправитель перешел к действиям. Сейчас он обещал целовать ее, а потом… что будет потом? Сердце Гермионы забилось от предвкушения.       Ей так нравилось перечитывать: «В твоих глазах плещется доброта», «Люблю смотреть, как ты ешь», «Твои ответы на уроках правильнее, чем в книгах», «Твои волосы идеально бы смотрелись на моей подушке», «Твои стройные ноги подошли бы к моим плечам», «Твой голос прекрасно звучал бы, выстанывая мое имя», «Ты бы умоляла меня брать тебя сильнее».       Но «Я бы любил тебя так нежно и страстно, как ты того заслуживаешь» стало ее фаворитом.       Как много мужчин умеют писать красивые слова? И как многие умеют действовать?

***

      Она хотела найти их отправителя. Пыталась, тратила на это несколько часов ежедневно. В одной книге было написано, что, чтобы добиться успеха в деле, — надо каждый день выделять час на занятие им. И ты достигнешь прогресса, даже если лишена таланта в этой области. Гермиона не знала, сколько недель, месяцев или лет придется тратить час времени, чтобы раскрыть личность тайного отправителя. Ее время было ограничено. Через три месяца у них выпускной, и их дороги разойдутся, возможно, на целую жизнь, а она так и не узнает, чего больше было в его словах — правды или лжи?

***

      Ночные коридоры пусты. Набрав одну стопку книг для подготовки к экзаменам, а вторую для наложения заклятий поиска поклонника, Гермиона понуро бредет в гриффиндорскую гостиную. Сегодня она явно засиделась в библиотеке.       В полутьме коридора она замечает приближающуюся к ней фигуру. Развевающаяся мантия, ровная осанка, светлые волосы и подозрительный прищур.       — Грейнджер, — тянет он, поравнявшись, — шляешься ночью одна по коридорам? Не страшно?       — Малфой, — не собирается трусить перед ним Гермиона, — а чего мне бояться? Тебя? Одна мысль об этом чужда ей. Презрение, предвзятость, осторожность, но страх? Малфой ничего не делал — только языком молол.       Он едко улыбается, обнажая свои кристально-белые зубы.       — О да-а-а, — соглашается он, — меня. Кого же еще? Я же враг номер один.       Он будто насмехается над ней или над Гарри и Роном, чье отношение к нему было невозможно не заметить. Всегда подозрительное. Всегда хлесткие слова и перебранки в коридорах. Всегда.       Гермиона точно решила не посвящать в свои личные дела друзей, но сейчас, столкнувшись с Малфоем в пустом коридоре, она жалеет об этом. Держать удар втроем было бы проще.       — Вот только не надо строить из себя невинную овечку, — отвечает та, — уверена, у тебя шкаф доверху забитый скелетами.       Он, немного склонив голову, не отвечает яростью или агрессией. В нем — только смирение.       — А у кого их нет? Может, у тебя, если ты бродишь ночами без своих прихвостней? Спешишь на свидание?       Он замечает огромную сумку, оттягивающую ее плечо. От таких тяжестей осанка Гермионы давно испортилась, потому что тяжелые ноши не были для нее чем-то особенным.       — Не твое дело, — бросает Гермиона, отталкивая его плечом и уже собираясь удалиться.       Он хватает ее под локоть, не дает пройти. Теперь, вот теперь, в его глазах — ярость. И злость. И что-то еще, чему Гермиона сразу находит название.       Стальные глаза сочатся ядом.       Он прижимает ее к стене, нависая над ней, и заглядывает в глаза, ища там раскаяние.       — Ошибаешься, — хрипло выдыхает он, — очень ошибаешься.       Гермиона не может понять, что его так разозлило, ведь в ее речи не было ни одного обидного слова. «Белобрысый ублюдок», — плевался Рон. «Скользкий змееныш», — называл его Гарри. «Хорек», — поддерживала их Джинни.       Их приватный разговор был лишен взаимных оскорблений, но Малфой злится так, как не злился, слыша любые нелестные выражения о себе.       — Пусти, — твердо произносит Гермиона. Таким тоном она говорила с братом Хагрида — Гроххом. С ним это работало. С Малфоем — нет.       Он опускает руки по обе стороны от ее головы и, наклоняясь ближе, шипит:       — И кто этот счастливчик? Кому выпала эта честь — встретиться ночью с самой Гермионой Грейнджер?       Все, что видит Гермиона, — это его лицо. Впервые — так близко. Горящие глаза, ровный нос, идеальные губы и ярость. Так много ярости, что Гермиона норовит захлебнуться в ней.       — Ты больной, Малфой. Правы были мальчики — ты просто больной. В тебе столько злости, что порой мне кажется, будто все, что в тебе есть — это только злость. Ты отталкиваешь Паркинсон, ты грубишь учителям, ты провоцируешь всех вокруг, тебя даже однокурсники боятся! Ты просто невыносим!       Она отталкивает его со всех сил, что в ней есть, и он позволяет ей это сделать. Хмуро глядит ей вслед, как она гордо удаляется вдаль, борясь с желанием перейти на бег.       Поклажа ее сумки внезапно становится легче, точно кто-то невидимый и невозможный накладывает заклятие облегчения, которые сама она всегда забывает использовать. Легкий вес книг позволяет ей выпрямить спину и удалиться с места стычки ровно, как и надо. Не потеряв лица. Не выказав удивления. Не испугавшись.       В сумке появляется новое письмо.       От него пахнет морем, свободой и тишиной. И ревностью.

***

      «Я оторву голову любому, кто приблизится к тебе», — читала она.       Совпадение?       Нельзя было исключить. И все же. Червяк сомнений, догадка, единственная, которая у нее была, приобретала форму, росла и грозила вот-вот стать чем-то большим. Любые догадки требовали проверки — иначе Гермиона перестанет спать.       — Гарри? — окликнула она друга, когда третья игра в шахматы закончилась победой Рона. — Не одолжишь мне карту?       Гарри, поправив съехавшие от досады поражений очки и пригладив волосы, принялся рыться в сумке. Карту Мародёров он носил с собой с третьего курса и до сих пор не нашел сил расстаться с ней. Гермионе даже казалось, что в сумке у Гарри отдельный отсек для мантии-невидимки и для карты Мародёров. Чтобы самое необходимое всегда было под рукой.       — Зачем тебе? — спросил Рон, удовлетворенный победой. Играть с ним в шахматы — это как пинать лежачего. Ни единого шанса выиграть.       — Я же не спрашиваю, Рональд, зачем тебе учебник по заклинаниям, который, кстати, ты ни разу еще не открывал для написания эссе! — оборвала его Гермиона, протягивая руку и забирая карту у Гарри, который, слишком хорошо зная своеобразный нрав подруги, даже не пытался выяснить, что та задумала. Придет время — сама расскажет.       — Будь осторожна, — просто сказал Гарри.       — Как всегда, — бросила она в ответ.       — Как всегда: себе на уме, — обиженно буркнул Рон.

***

      Точка с именем Драко Малфой зависла в ванне старост. Несмотря на приближение отбоя, Гермионе очень захотелось прогуляться.       Конечно, для собственной безопасности можно было попросить у Гарри еще и мантию, но тогда бы мальчики ее одну точно бы не отпустили. А нужно было прийти одной. Прийти и выяснить, зачем Малфой распускает руки и есть ли связь между ним и ее тайным поклонником.       Возможно, она сама себе все напридумывала и совпадение содержания последнего письма и бурной реакции Малфоя на его же, ничем не подкрепленную, теорию, было случайностью. Но… Гермиона Грейнджер была Гермионой Грейнджер и в случайности не верила. У всего есть рациональное объяснение. У всего. Даже у Малфоя. Потому что если подумать, то презрения она к нему не чувствовала.       Но точно — оказаться на месте Пэнс не хотела. Чтобы он ее отталкивал, а она ручной болонкой вновь тянулась к нему — нет. Вот уж точно — нет. И из-за этого она злилась.

***

      Каждый шаг к ванне старост наполнен раздумьями. Что ему сказать? Как начать разговор?       Когда до нужного места оставалось пара шагов, Гермиона останавливается. Вероятно, он принимает ванну и не обрадуется гостям, так что она собирается подождать его здесь, где она могла видеть, как он выйдет из ванны.       Как только она занимает позицию наблюдения, дубовая дверь скрипит, и Малфой, с мокрой головой, выходит в коридор.       Гермиона спешит к нему.       — Опять ты? — не радуется он. — Что тебе нужно?       Гермиона не хочет вести столь щепетильный разговор на виду у возможных свидетелей, поэтому она принимает единственно верное решение.       — Пошли, Малфой, есть разговор, — она кивает головой на комнату ванны старост, — ты же знаешь пароль?       От удивления Малфой не сразу успевает взять себя в руки и превратиться в ледяную глыбу. Прежде он произносит:       — Хвойная свежесть.       Гермиона смело шагает внутрь. В комнате пахнет свежестью: терпким мускусом, соленым воздухом. Пахнет морем. В огромной ванне еще кружатся остатки пузырей, которые сопровождали Малфоя во время принятия ванны и еще не успели исчезнуть. Гермиона смело поворачивается к нему. Малфой стоит, засунув руки в карманы, и, чуть склонив голову, ждет ее слов.       — У меня не было свидания, — говорит Гермиона то, что первое приходит в голову. Почему-то это кажется важным — сказать ему.       — И ты решила устроить его со мной? — поддразнивает Малфой.       — Нет, — качает головой Гермиона, — я пришла, чтобы спросить. Спросить тебя, Малфой.       Он ждет. Внимательно следит за ее движениями.       Воздух в комнате сгущается и норовит разорвать легкие. Душно. От взгляда Малфоя на нее вовсе жарко.       Как уместить все терзающие ее сомнения в один вопрос? Как спросить одновременно — считает ли он ее ноги стройными, а глаза — добрыми? Хочет ли он слышать ее стоны? И почему это настолько сильно волнует Гермиону? Почему нельзя сделать проще — бросить ему в лицо письма и удалиться так, как она это умеет — гордо и ровно. Потому что Малфой периодически крутится с Паркинсон. Потому что он издевается над ее чувствами. Потому что он не нравится мальчиками и потому что в нем — концентрация темноты?       Гермиона не хочет уходить, она хочет попробовать. Убедиться, какой он. Шагнуть в ад. Иначе бы она не просила карту у Гарри и смело не шла бы сюда.       — Поцелуй меня, — просит Гермиона, делая шаг к Драко.       — Это не вопрос, — возражает он, но не отталкивает. Позволяет Гермионе приблизиться.       Касание ее губ получается осторожным ровно до того момента, как Малфой не перехватывает инициативу. Он обнимает ее за талию, притягивая к себе, и позволяет своим губам пройтись по ее. Он не спешит, ласкает медленно и осторожно, точно пробуя на вкус. Гермиона чувствует каждый миллиметр его губ и плавится в его руках. Его язык, горячий и влажный, нежно проходит по ее губе, наслаждаясь.       Если бы у нее спросили раньше — каково это — целоваться с Малфоем, она бы ответила, что это быстро и дерзко, грубо и опасно. Что он толкает в стену так сильно, что затылку больно. Она бы сказала, что он кусает губы до крови, оставляет отметины, берет — не спрашивает. Некоторым такое нравится.       Сейчас все, что чувствует Гермиона, — нежность и трепещущая ласка. Он боится ее спугнуть. Он дает шанс прекратить — отступить. И в то же время отпускать он не собирается.       Гермиона чувствует, как тугой узел сжимается внизу живота, а ноги слабеют. Тайный поклонник — кто бы он ни был, оказывается прав. Ее ноги отказываются ее держать. Он отстраняется первый. Смотрит на нее, не разжимая руки вокруг ее талии.       — Так что за вопрос? — спрашивает.       Гермиона сомневается, что ей еще нужен ответ. Все, что ей хочется, чтобы поцелуй продолжался. И она тянется к нему.       — Не-е-ет, Грейнджер, — не позволяет Малфой, — ты пришла не за этим. Если бы ты пришла меня трахнуть — то могла бы так и сказать. Но ты сказала «поговорить». Так что — говори.       Гермиона вырывается из его рук. Он снова выводит из себя. Снова кажется самой огромной насмешкой в ее жизни. Снова издевается.       — Тебя, возможно, интересует, можно ли писать письма, не оставляя следов отправителя? — помогает ей Малфой.       Он, как всегда, не лезет за словом в карман. А бьет ровно и хлестко, даже самого себя. Потому что этим вопросом именно она собиралась поставить его в неловкое положение. Она. А не он.       — Или почему ты не можешь найти ответ в книгах? Раньше они всегда помогали, — уже вовсю улыбается Малфой.       Она видит его ровные, белые зубы. Бледную кожу. Руки, с выступающими венами. Белую рубашку с закатанными рукавами. Черные форменные брюки. Весь Малфой — она видела его тысячи раз. Но сейчас она смотрит по-другому. Как на человека, который действительно автор тех проникновенных и одновременно пошлых фраз, интимный характер которых Гермиона могла принять. Это заставляло кровь в венах пузыриться, а тело сводило с ума от желания. Поэтому поиски тайного поклонника стали идеей фикс. На одном уровни важности с Ж.А.Б.А.       И от осознания того, что он — вечно виноватый во всех бедах мира Малфой, он и есть тот, кого она представляла несколько месяцев — стало так одиноко, будто все счастье выкачали из мира, бросив ее одну среди мира влюбленных парочек. Одну — со своими желаниями, которым никогда не суждено было сбыться. Потому что это — Малфой. Он считает ее грязнокровкой, недостойной себя. Даже если он и писал это — то не собирался претворять в жизнь. Он… он просто издевался над ней!       — Иди к черту, — зло бросает Гермиона.       — Слушай, Грейнджер: ты же сама хотела этого разговора, — скалится Малфой, — слушай и впитывай, как губка. Мнение обо мне твоих дружков ты же впитала! Легко видеть в людях черноту. И, знаешь, черноты во всех нас — полным полно, — спокойно и ровно говорит Малфой. Гермиона на его месте кричала бы. Но они всегда отличались, даже в таких мелочах, — в твоем святом Поттере, например? Что, мало черноты? Он убил Квирелла и глазом не моргнул! А твой Уизел? Дай ему пару часов безнаказанности — и он половину слизеринцев аваднет, не задумываясь. А ты. Ты, Грейнджер, мне казалось, должна была быть умнее: ты должна была понять раньше, кто тебе пишет. Но ты, слишком поглощенная подозрениями Поттера и Уизли. Малфой, он такой плохой, — передразнивает он голос Гарри. Слишком пискляво передразнивает, но так и задумано, — он…он Пожиратель Смерти, — говорит Малфой, — он зло, он… А что за этим стоит? Моя попытка завести с ним дружбу, Грейнджер! Только и всего.       Малфой выдыхается. Он подходит к бортику ванны и садится на него, свесив ноги в ванну.       — Проваливай, Грейнджер, — велит он, — и живи с тем, что тебя любит Пожиратель Смерти.       Гермиона неподвижна. В словах Малфоя был заложен Петрификус — он отбирает все ее силы двигаться.       Все еще пахнет мускусом. Запаха свободы больше нет. Нет и пузырьков в ванне — все полопались. Канули в небытие. Любая магия, в конце-концов, исчезает.       Малфой на нее больше не смотрит. Даже сидя там — он выглядит сильным, взрослым. Красивым. Гермиона чувствует себя маленькой и глупой.       Надо взять себя в руки. Быстрее. Еще быстрее. Секунды неумолимо отсчитывают время до того момента, когда больше нельзя будет вернуть этот разговор. Тик-так, тик-так.       Вероятность взаимности с Малфоем очень зыбкая, но, если сейчас Гермиона ничего не предпримет, мост, выстроенный его посланиями, вспыхнет и сгорит, и больше никогда не построится.       — Так как ты это сделал? — с усилием ломает тишину Гермиона, медленно приближаясь к нему. Пытается не спугнуть.       — Сделал что? — отвечает Малфой, нацепив одну из своих масок безразличия. Этот человек все всегда держит под контролем — в том числе и свои чувства.       — Отправлял письма? Я перепробовала тысячи заклинаний слежения…       — Неудивительно, что у тебя ничего не вышло, — вновь поднимает на нее глаза Малфой. От его взгляда становится спокойнее. Он снова идет на контакт, — нельзя найти то заклинание, которое пока что не существует.       Гермиона приседает рядом с ним, на бортик ванны. Ей кажется, что если она будет достаточно близко, то все разрешится само собой.       — Почему же не существует? Неужели ты думаешь, что ты, такой гениальный, что смог найти то, чего я не смогу найти я? Уверена, мне просто не хватило времени, — задирает подбородок Гермиона.       Малфоя это смешит. Точнее, это бы смешило обычного человека, но все, на что хватает Малфоя — это вымученная кривоватая ухмылка.       — Да ладно, Грейнджер? — цокает языком он. — А что, если я скажу тебе, что я сам придумал этот способ? Что, если все письма — просто мысли из моей головы? И они, скажем так, были созданы до того, как я узнал способ это остановить?       Гермиона удивлена. Малфой читает это по лицу. Самодовольно ухмыляется. Одно дело — читать книги. А другое — создавать что-то новое, самобытное, единственное в своем роде. Гермиона пока что мало знает о Малфое, но тут же сохраняет в памяти еще один факт о нем: он умнее ее.       — И, когда ты приревновал меня, последнее письмо тебя выдало, — заканчивает за него Гермиона. Когда кто-то выглядит умнее ее, она пытается это остановить: ее мозг работает еще активнее, чем обычно.       Малфой кивает. Разговор себя исчерпывает, и диалог не клеится.       Гермиона пошла ва-банк. Потому что губы зудят от желания его поцеловать: — Так покажи, что ты не врал в письмах, — говорит она, — докажи, что ты думал правду.       Гермиона не боится. Когда предрассудки остаются в прошлом — так легко и естественно целовать кого-то. Особенно, когда его губы так правильно ощущаются на ее, так идеально надавливают и так сильно заставляют желать большего, что Гермиона не сопротивляется.       — Что насчет моих стонов? — произносит Гермиона, потому что поцелуи придают ей сил. Потому что губы Малфоя передают ей, как вирус, его смелость, его дерзость и подчас — его наглость.       Бортик приятно холодит ноги, и Гермионе хочется узнать — так ли приятны его губы везде, как на ее губах?       Он наклоняется к ней, позволяя зарыться руками в его волосы. Она, ощущая их гладкость и мягкость, чувствует, как его губы мягко перемещаются на ее шею, целуя.       Гермиона мурчит что-то нечленораздельное. Ей жарко, ужасно душно. Все тепло, что она хранила в себе столько лет, наконец-то находит выход — в его губы, в его руки, в его прикосновения.       Она расстегивает его рубашку и отбрасывает прочь.       — Ты же не думаешь, что я останусь у тебя в долгу? — подхватывает Малфой и, не дожидаясь ответа, стягивает ее блузку через голову, не тратя время на надоедливые пуговицы.       Он трогает ее грудь через белье, а затем расстегивает лифчик. Гермиона выгибается ему навстречу. Ей кажется, что она тонет. Ванная, даже не наполненная водой, внизу, а Гермионе кажется, что ей не хватает воздуха — до того невообразимое творит с ней Малфой губами и руками.       Она сжимает зубы, не проронив ни звука. Назло Малфою. Пусть знает, что она тоже не слабая. Пусть отвечает за свои слова.       Кажется, что его это не сильно волнует — он бережно кладет ее на спину и звякает ремнем, снимая брюки.       Он целует ее живот, двигается ниже. Гермиона замирает — боится даже посмотреть вниз. Сколько раз она представляла этот момент в своей голове? Начиная с первого письма, она думала, как это — спать с тем, с кем есть чувства.       Если бы ей сказали, что она займется сексом в ванне старост с Драко Малфоем, она бы покрутила пальцем у виска. Но сейчас ей не хочется это сделать. Хочется совсем другого.       Гермиона приподнимает таз, позволяя ему прикоснуться к ней. Сначала пальцами, а потом…       А потом Гермиона чувствует, как ей влажно и жарко. Чувствует, как Малфой нависает над ней, и его глаза метают не искры — они полны похотью и желанием.       Гермиона обнимает его за торс, притягивая к себе, снова целует.       Возможно, Малфой был прав — между ними было слишком много предрассудков. И в тоже время между ними всегда было что-то, что нельзя было назвать одним словом.       Тяга, магнетизм. Что еще заставляло Гермиону отыскивать его глазами в Большом зале?       Драко медленно входит в нее, делая пару толчков. Гермионе мало — она хочет больше и в нетерпении дергает бедрами навстречу.       — Проси, — хрипит Малфой, сминая ее юбку на животе, пытаясь держать себя в руках, — проси, иначе как я сдержу обещание?       Гермиона поддается, потому что сейчас она не в том положении, чтобы спорить.       — Пожалуйста, Драко, — произносит она, обнимая его ногами, — пожалуйста.       Драко это устраивает, и он двигается чуть быстрее. Каждый его толчок отзывается сотней эмоций и ощущений внутри Гермионы. Его движение ровно и четко отмерены, чтобы дарить наслаждение. Он перехватывает ее ногу и располагает у себя на плече.       И он снова попал в точку — смотрится она и правда великолепно.       Угол проникновения меняется, теперь Гермиона стонет, не пытаясь это скрывать. Узел внутри живота вот-вот лопнет, даруя сладостную судорогу всему телу, а пока…       Пока можно упиваться тем, как он будет приводить в исполнение ее любимое письмо, там где про любовь.       Любовь — это лучшее, что может случиться. Потому что она верит Драко. Верит и дает им обоим шанс. Шанс стать немного счастливее. Шанс себе — быть честной. Шанс — видеть сердцем. Шанс попробовать.       Гермиона, вернувшись в гостиную, обнаруживает десятки конвертов в своей сумке, подтверждающих то, что Малфой все еще не отменил их. Она знает, что ей предстоит заливаться краской, читая все его послания, потому что его мысли во время их занятия в ванне старост явно не были невинными. Знает, что они вызовут бабочки в животе, мурашки по телу и трепет в душе. Знает, что она будет изнывать в ожидании следующей встречи. И она дрожащей рукой напишет на одном из них: «Ты мне нравишься, Драко Малфой».       Ты. Мне. Нравишься.