на солнечной орбите

Гостинная тонула в тёплом свете настольной лампы, за окном кружил снег, оседая на подоконник пушистым слоем. Альфред сидел, поджав ноги, в двух сантиметрах от Ивана — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела, но недостаточно, чтобы это можно было назвать чем-то большим. Пока что. — Ты не прав, — Иван перелистывал учебник по квантовой физике, слегка морщась. — Электрон не «выбирает» состояние, это лишь интерпретация. — Но это же круто! — Альфред вскинул руки, случайно (совсем не случайно) задев плечом Ивана. — Представь: вся реальность — просто набор вероятностей, и где-то есть версия меня, которая… — Которая не болтает без умолку? — Иван приподнял бровь, но уголки его губ дрогнули. — Которая уже давно с тобой—, — выпалил Альфред и тут же покраснел, встретившись взглядом с Иваном, потому так и не смог закончить. Чёрт. Повисла странная тишина, и только треск дров в камине и бешеный стук сердца Альфреда. Иван медленно закрыл книгу. — Тебе стоит перестать читать научную фантастику, — прошептал он, но не отодвинулся. Его мизинец лежал так близко к Альфреду, что тот мог бы просто… — Это не фантастика, — Альфред осторожно прикоснулся к его пальцу. — Это физика. Иван замер. Он ничего не сказал, но лишь потянулся к чашке с чаем, сделав вид, что не замечает касания. — Ты невозможен, — сказал он в чашку, и Альфред знал — это комплимент. Потому что когда Иван встал, чтобы принести другой учебник, его рука на секунду задержалась на плече Альфреда. Легко, почти невесомо. Как электрон на грани двух состояний. — Ты всё же ошибся. Давай ещё раз посмотрим, — он сел обратно, ближе, намного ближе, и Альфред был готов ошибаться сколько угодно раз, лишь бы Иван никуда не уходил. Это всё было так… давно. На самом же деле не более четырёх месяцев назад, но ощущалось будто в прошлой жизни. Тогда они только со всем разобрались, признались друг в другу, и начали эти «не отношения», а потом и отношения, но с помаркой, что Иван не совсем здоров. Альфреду было всё равно, он любил его, и это было всё, что имело значение. Возможно, тогда стоило бы послушать всех. Вообще всех. И Ивана, и Франциска, и Мэттью, и даже Эмили, и все говорили, что это плохая идея. Альфред не верил. Точнее, верил не им. Верил, что именно он будет тем, кто Ивана вытащит. Именно он будет тем, с кем всё станет иначе, он сможет как-то всё изменить. Что именно он станет для Ивана тем, кто вытащит его из этой ямы и научит любить. Хотя бы себя. Как выяснилось — Альфред не смог. И, видимо, не был. Это давило какой-то едкой обидой по самолюбию, ведь каждый день почти два года Альфред думал только о нём. Об этом невероятном парне, и невероятными фиалковыми глазами, с этим уродским шарфом и вечном закрытыми рукавами запястьями, и Альфред знал, почему. И, наверное, даже понимал отчего оно так. Он и сам был на грани несколько раз, но ещё держал себя в руках. И было страшно понимать, что Иван был на грани настолько, что держать себя не выходилось, а делать себе больно — это всё, что он мог сделать. Потому что, видимо, что-то внутри болело сильнее. Намного сильнее, чем какая-то рука. И что, может быть, если рука начинала болеть чуть сильнее, чем то, что внутри — Иван мог чувствовать себя всё ещё живым. Альфред его, наверное, даже не осуждал. Не мог себе такого позволить. Не имел такого права. Точнее, он его осуждал, но не за это.

***

Месяц назад. Кабинет директора пахнет старым деревом и лавандовым освежителем — слишком стерильно для такого места, но это последнее, что Ивана сейчас волнует. Он сидит напротив мистера Харриса, спина прямая, пальцы сцеплены на коленях так крепко, что суставы белеют. — Вы понимаете, мистер Брагинский, — директор снимает очки, протирая их платком, — ваша успеваемость безупречна. Но учитывая вашу… историю, я обязан спросить: вы уверены? За окном опять гроза. Ветер бьёт порывами дождя по стеклу, пока Иван на это смотрит и отвечает, не моргая. — Да. Харри вздыхает снова. Он знает, что ситуация исключительная. В любом другом случае он бы просто дал бумагу с ручкой и попросил написать заявление, но в этот раз он совсем не хочет этого делать. Но не имеет права не делать. — В таком случае, — Харрис открывает ящик, доставая бланк, — вам нужно написать заявление. Официальная причина? — Семейные обстоятельства. Директор вздыхает. Они оба знают — у Ивана нет семьи, которая ждет его в России. — Я рассмотрю это в течение недели, — он отодвигает бланк, и его рука на секунду задерживается рядом. Почти отеческий жест, будто ему правда не всё равно, но Иван не думает об этом. — Но прежде чем подписать… Вы будете продолжать терапию? Иван смотрит в окно, где снег уже завалил фонтан во дворе. — Если сочту нужным. — Иван, — Харрис впервые называет его по имени, — школа не отпустит вас без гарантий. Хотя бы номер вашего лечащего врача. Тишина. Лампа на столе гудит, как пчела в банке. Иван думает, что у него нет лечащего врача в России. И не будет, он не найдёт денег, сил и времени этим заниматься. Он не найдёт лекарств. И его никто не найдёт. Но иначе от него не отстанут. — Хорошо, — Иван наконец берет ручку. Его почерк — ровные, безжалостные строчки. Когда-то Альфред говорил, что тот пишет слишком красиво, в сравнении с размашистым и дёрганным почерком американца. Иван отгоняет эти мысли. Когда он встает, директор не удерживает. Но в дверях говорит вдогонку: — Мистер Джонс не знает? Иван останавливается. Хочет спросить при чем тут он, но понимает сам. Разговор с Альфредом явно дал директору понять, что они слишком близки. Иван не оборачивается. — Это не его дело. Он выходит из кабинета, глядя под ноги. Идея сдать экзамены экстреном была спонтанная, но он помнил с первого года, что такая возможность есть, и на любом курсе. Разве что на последнем надо было бы ждать диплом, но Иван уже не думает о нём. Отправят почтой, если надо. Если нет — растопят камин в гостиной. Пускай. Где-то ближе к жилым блокам он слышит гул, голоса учеников, смех. Всё это кажется таким чужим и далёким. Где-то, почти на секунду, до ушей доносится очень громкий смех, что сердце сжимается, но поднимать голову и искать эту светлую макушку Иван не будет. Альфреду ведь будет лучше без него, и они оба это знают.

***

Сдать экзамены ему и правда разрешают. С ними Иван возится почти неделю беспрерывно, никому ничего не рассказывая. Никто и не спрашивает. Все уже привыкли, что Иван задерживается у учителей. Из-за пропусков ему приходится нагонять материал. И он всегда успешно справляется, он идеальный ученик, и никогда у учителей не было к нему серьёзных претензий. Потому с экзаменами он также справляется быстро. Вопросы задаёт, разве что, Франциск, когда видит собранные вещи на кровати. — Это что?.. — Уезжаю, — спокойно объясняет Иван, складывая рубашку. — Attends une minute, — Франциск хватает его за руку, — куда уезжаешь? — Домой. — А экзамены? — Сдал. Франциск смотрит на него несколько секунд. Те переходят в минуты, но Иван всё также методично собирает вещи. — Альфред знает? Иван не реагирует. Ему хочет рассердится и рыкнуть, что это не его дело, но он молчит. В этот раз он до невозможности спокоен. — Ему и не надо. Франциск выдыхает как-то жалобно, прислоняясь спиной к шкафу. Наблюдает за Иваном. — Обещай, что… — Франц, — Иван вздыхает, поднимая на друга взгляд, — не буду. Что ответить Франциск не находит, и снова молчит несколько минут. — Не говори ребятам. Не хочу прощаний устраивать. — Когда рейс? — Завтра утром, — тихо отвечает Иван, поворачиваясь к французу. — Спасибо тебе. — Чёрт бы тебя побрал, Брагинский! — впервые, наверное, Иван правда слышит, что Франциск вот-вот заплачет. Голос дрожит так неправильно, — ты не можешь так… — Прости. Но я правда не могу так. Он тянет француза на себя, обнимает крепко, но коротко. Даже преступно коротко для такого прощания. Франциск, почти незаметно, вытирает щеки рукавом. — И мой спектакль не посмотришь! — он вскидывает руки, машет головой, — а я же так… мы там всё так сделали! — Я видел пару репетиций… Вы справитесь. Франциск слабо улыбается. — Он… — Не говори ему. — Он и сам узнает. — Да, но… — Иван вздыхает, — так будет лучше. — Tu es juste stupide, — вздохнув, Франциск сел на кровать, уже свободную от вещей. — Это я понял. — И славно. Они просидели так ещё несколько минут, пока зашедший в комнату Шарль не позвал Франциска на очень срочный личный разговор. Иван был непротив остаться один. В этот раз ему было нужно. Он долго думал, что должен просто молча исчезнуть. Альфреду будет легче. И ему тоже. И если Вселенная их до этого не свела — значит, и не надо. Альфред его не хотел видеть, понятно почему. Иван бы тоже себя видеть не хотел. Но он всё же сел за стол и достал свой блокнот, оставляя маленькое послание на одной из страниц. Просто, чтобы Альфред знал, что… всё же, что-то значил, наверное. Иван услышал шаги за дверью и обернулся, ожидая, что дверь откроется и вернётся Франциск, но никто не открывал дверь. Иван прислушался, но был уверен, что никто не ушёл и просто стоит за дверью. Альфред?.. Тот постучал — хотя, скорее ударился — и Иван поднялся проверить, что там произошло. Но, когда открыл дверь, американца нигде уже не было. А может, это и вовсе был не он.