Городские сказки

Их было четверо. Они приехали на поезде с парой чемоданов и гитарой, и уже через час, после недолгих беспокойных поисков, сняли второй этаж старого приморского дома, со скрипучими деревянными дверями, газовой батареей и смешным ветвистым канделябром, будто выдернутым из викторианского романа чьей-то нахальной рукой. На крючках в прихожей повисли влажные куртки, шарфы и синяя шапка. Зажегся электрический свет. Запыхтел чайник. Чемоданы встали по углам стражами нестабильности. В гостиной было четыре просевших стула и круглый стол со скатертью в крупные розы. Камин, казалось, сбежал: одна из стен зияла темным провалом, пустым, покрытым внутри теми же тускло-бежевыми обоями, что и вся комната. Зато была собака — угольно-черный спаниель, который спал под батареей, или сидел выжидательно у холодильника, или сбегал на море глядеть на закат. Собака оказалась как нельзя кстати: кто-то из четверых непременно хотя бы час в день лежал с ней в обнимку на цветастом ковре, зарывшись лицом в черную шерсть, и бормотал что-то о новостях. Собака, вытянув лениво короткие лапы и основательно разлохматившись, слушала. Утром они принимали душ и пили кофе, днем работали — каждый в своих наушниках и своем мире. А вечерами надевали на собаку ошейник и выходили погулять впятером. Была ранняя весна. У моря полировалась в волнах зеленая, серая и голубая галька. Пахло рыбой и недавним снегом. И старые звезды, те же, что и дома, висели над волнами: пара черпаков, занесенных над большой водой, и перевернутый силуэт гор, их зыбкое отражение в гигантском космическом колодце. Они сидели у линии прибоя, кутаясь в шарфы, и разговаривали. — Как-то один рыбак перепутал направления и забросил удочку в небо. — А дальше? — Он уцепился за Вегу и потащил, потащил, и Вега немного увеличилась, к удивлению НАСА, а рыбак далеко уплыл в небо и уже не нашел дорогу домой. Сейчас он плывет где-то среди звезд, орудуя веслами, и неуверенно светится. Увидеть его можно только в ясную ночь в телескоп "Хаббл". Собака неподалеку охотилась на волны. Волны охотились на собаку. Собака в этой схватке делалась мокрой и взъерошенной, волны откатывались, собираясь с духом для новой атаки. Шторм не сумел купить билет на поезд и добирался своим ходом, поэтому опоздал. Прибыв в приморский городок, он с тяжелым вздохом покатился по улицам, воя, ломая деревья и обрывая провода. Провода рвались, и в доме у моря погас свет. Четверо зажгли в канделябре свечи, сели вокруг стола и принялись читать друг другу вслух старые истории про волны, про бури, про корабли. Про борьбу и надежду — море всегда рассказывает людям об одном и том же, а те никак не могут запомнить. Собака, покрутясь, улеглась у отсутствующего камина комком дремотной тьмы. Поводя ушами, она слушала. Ей нравилось мерное течение людских голосов и смыслы, сплетающиеся в рыболовную сеть, удерживающие человеческий мир, как гравитация, на привычной орбите. Было тепло, было страшно. А море ревело и грохотало под окнами, под низкими тучами, и городок в ужасе вздрагивал и вжимал крыши в фундаменты. — Каждый раз, просыпаясь, удивляюсь: где мы? — сказал кто-то, когда чтение сменилось ненадолго приготовлением чая. — Как будто это старый дом где-то между морем и космосом. Сюда ходят поезда. — По морю или по космосу, ты не помнишь? — Кажется, по шву между ними. Они читали чужие истории, пока сплеталась и протягивалась — где-то по шву между морем и космосом — их собственная. Поскрипывали стулья. Море за окном низко, глухо пело, как огромный инопланетный зверь. Угольно-черная собака, уснув, подергивала лапами. Во сне она неслась свободно по улицам, страшно выла и рвала провода. В окнах напротив появлялись и исчезали маленькие несмелые огоньки — свечи, и странно было смотреть на это укромное движение: люди берегли в своих домах свет. К утру шторм улегся, высокое небо несмело заголубело, на деревьях повисли майки и носки, сорванные с веревок. Собака, трепеща чуткими ушами, поводя влажным носом, уселась на крыльце и уставилась в даль, чистую и свежую, как дом после предпасхальной уборки. Море спокойно дышало, как будто спало. А на кухне уже варился кофе и гудела стиральная машинка. Когда улицы заполонило солнце, цветы и туристы, четверо из старого дома собрали чемоданы, упаковали гитару и вызвали такси. — А где собака? — спросил кто-то. — Не знаю. Только что под батареей клубочилась. Они обшарили весь дом, надеясь взять собаку с собой, но та так и не появилась: неподвижно стояли, прислушиваясь к переменам, старые стулья, круглый стол со скатертью в розы, ветвистый канделябр и молчаливый, потаённый камин. А когда четверо, огорченные, заперли дверь и оставили ключ под ковриком, камин стал угольно-черным спаниелем, потянулся и зевнул. Барабаня по полу нестрижеными когтями, он прошел под батарею и улегся там лохматым кренделем, и вздохнул — он все-таки был привязчив. И стал дожидаться новых тех, кто ищет прибежища в бурю. Опустев, старый дом спал, и его душа подергивала во сне лапами.