Святоша

      Огата, сколько себя помнил, жил с мыслью, что делает недостаточно. Теперь она только сильнее зудела незаживающей кровавой мозолью. Не нестерпимо, но неприятно. Недостаточно было птицы, которую он приносил.       Со зверя можно было бы снять шкуру и использовать её как натуральную валюту. С оленя, по словам Асирпы, можно ещё продать жилы и рога. Продажу внутренних органов аптечным лавкам оставил бы на совесть Асирпы и «совесть» Агнес.       За Асирпой уже ходил по пятам Сугимото, который никогда в жизни не поверил бы, что сейчас Огате действительно интересны только следы животных. А ещё она была ребёнком. Не избалованным, привычным к походным условиям. Но ему сейчас не подходил её темп: долгие остановки ради трёхразового питания и ранний, по его меркам, отход ко сну. Слишком медленно.       Для остальных айнов Огата — чужак.       Можно было бы спокойно довольствоваться имеющимся. Хозяйка их не выгоняла. Даже игнорировала временами неадекватное поведение Агнес. С птичьим мясом блюда в закусочной стали наваристее; пух и перья хозяйка продавала некоторым постоянным посетителям. Иногда она даже платила Огате небольшие деньги за работу, но передавала их «учёной жене» для ведения семейного бюджета.       «Учёная жена» накупила шёлковых разноцветных лент для вплетения в косичку. С её простой, ненарядной рубашкой и тёмным хаори они смотрелись неуместно. А Огате отдала кожаную тесёмку с предложением отрастить «очаровательный хвостик как у господина Хиджикаты». Огата в ответ предложил её очаровательный хвостик всё-таки отрезать.       Агнес показала язык.       Изначально он угрожал отрезать ей волосы совершенно серьёзно. Действительно с целью унизить. И немного из-за эгоизма. Огата прекрасно понимал: с её талантом цеплять подозрительных личностей, к остриженной девушке приставать станут ещё чаще. Но понял, что не сможет: специально взять и разочаровать её.       В тот момент осознал — он окончательно размяк.       Потом «учёная жена» накупила ещё новых тетрадей с плотными белёными листами, чернила и металлическое перо — тонкая искусная работа, стоящая гораздо больше, чем ей платил старый самурай. Огата, разумеется, ходил за Агнес и прекрасно слышал цену от продавца.       Оказалось, она за какие-то невероятные деньги продала то цветастое нарядное кимоно с фейерверками, принадлежавшее работнице «чайного дома». Нашла какого-то молодого богатого дурака, который купил его в подарок невесте. С выгодной историей оно ушло отлично.       Огата узнал всё это от хозяйки закусочной.       Саму Агнес расспрашивать не стал, потому что… Просто не стал.       Он даже не считал, что она что-то скрывает. Никакой логичной причины не было.       Агнес как-то назвала Огату «человеком со странной формой гордости» и «тем, кто не берёт ценное в долг, потому что боится не расплатиться», как и она сама. Он тогда подумал: она снова просто придирается от скуки, не ответил. Предпочёл подождать, когда и пытаться придраться к нему ей станет скучно.       Но задумался.       Огата не просил Юсаку организовать встречу с их отцом. Наверное, мог бы. В то время, когда Юсаку ещё только заступил на службу, война не началась. И их полк, и господин генерал-лейтенант не отправили на Ляодунский полуостров. Разве отказал бы отец любимому сыну?       Огата нашёл собственный способ добиться аудиенции уважаемого генерала, никого не прося.       Старший лейтенант Цуруми сам ему предложил. Что бы ни болтал Усами, Огата и без того предполагал: Цуруми не стал бы так упорно добиваться чьей-то смерти без причины.       Старого самурая Огата тоже не просил.       Со старым самураем он договорился. Продемонстрировал свою нужность, чтобы тот сам захотел сотрудничать. Огата — хороший солдат, хороший исполнитель. Он умеет правильно, аккуратно и точно проливать человеческую кровь.       Единственное, что делало его особенным.       Единственный повод гордиться.       Больше ничего особенного в нём не было.       Агнес была не права, когда говорила о гордости. Она переносила на Огату свои сложные барские концепции мировосприятия.       Огата всё-таки попросил Танигаки научить охотиться. Он был единственным возможным вариантом, который умел находить животных по следу и такой же выносливый, как сам Огата. С Танигаки Огата пришёл к хлипкому перемирию. Не до конца верил словам Сугимото о том, что капрала Тамаи и остальных задрал медведь. Слишком удобно вышло: даже не сам Сугимото их убил, а просто животное. Но, если это было всё-таки правдой, получается… Огата ошибся в выборе цели.       По Танигаки в любом случае грустить не стал. Только вот Огата неправильно произвёл расчёты до того, как нажал на спусковой крючок. Вид живого Танигаки был неудобным напоминанием об этом. А ещё о том, как Огата, имея преимущество в инициативе, численности, оружии и позиции, умудрился проиграть хромоногому с одним патроном.       Но Огата не гордый.              Танигаки после просьбы тогда напряг плечи, стал выглядеть как медведь со вздыбленной шерстью, посмотрел на него удивлённым, сбитым с толку взглядом, будто уверенный — Огата так пошутил. Рефлекторно развернулся больше боком. Напряг мышцы по-другому. Выглядело как защитная поза. И глаза у него неестественно не двигались.       — Нет, — сипло ответил Танигаки.       Огата прищурился на него, идиота. Он правда думал, что его за отказ убьёт или хотя бы ударит?       Раз разговор был закончен, Огата просто ушёл.       Потом, сразу после того, как Агнес собрала всех в деревне айнов и озвучила свой план по намеренной дезинформации старшего лейтенанта Цуруми, Огата подслушал разговор старосты деревни с Танигаки. В округе водится необычный олень — даже летом белый-белый. Причём, впервые увидели его местные в тот день, когда староста договорился о свадьбе своей дочери. По общему убеждению деревенских — добрый знак. И было бы прекрасно, если бы «белый Бог» — «ретару камуй» — отдал свою шкуру, чтобы та стала частью свадебных вещей дочери старосты. А он одарит четырьмя соболиными шкурами в благодарность за передачу благословения богов.       Огата усмехнулся: божественное благословение имело вполне конкретную цену.       Манера речи старосты напомнила ему Агнес. Тоже вполне хорошо говорил на японском, но всё равно сбивался на свой родной язык с этим постоянным «ретару камуй».       Несколькими днями позже около почтового отделения к Инкармат подошёл мужчина-айну. В тот день она вместе с Агнес как раз отправляла письма для Цуруми с дезинформацией — в письмах указывалась более поздняя дата проникновения Хиджикаты в Абашири.       Подошедший мужчина — явно охотник. На плече у него была улучшенная винтовка Мурата с восьмизарядным магазином под бездымный патрон.       Огата задумался. Новейшая Арисака всем была хороша. И к ней даже ни у кого не возникало вопросов, ведь Огата продолжал ходить полностью по форме. Только вряд ли он снова найдёт ещё одного идиота из Пятого дивизиона, который продаст ему патроны, находящиеся на вооружении действующей армии.       А часть запасов винтовок Мурата с армейских складов вполне официально распродали. И патроны к ним можно купить в оружейном магазине. Для диких птиц весь потенциал Арисаки нужен не был. Огата мог бы временно использовать винтовку попроще. Продать, когда надобность в такой частой охоте на дичь отпадёт.       Если отпадёт.       Он огляделся в поисках седой макушки Агнес. Снова пропала, чтобы Огата её искал-догонял?       Как вдруг охотник-айну спросил у Инкармат про «ретару камуй». Предложение было длинным. Инкармат ответила отрицательно. Охотник повеселел. Тут же произнёс более привычное «сисам». Так айну называли всю мужскую часть их группы — японцев.       Огата ухмыльнулся. Он не видел и не слышал от Танигаки восторженного согласия. Ему могло бы быть всё равно на награду.       Зато этот охотник-айну, скорее всего, беспокоился не просто так именно о нём.       Наверное видел, как за прошедшие несколько дней Танигаки предпринимал активные попытки убить оленя или хотя бы найти его. Охотник-айну изначально выглядел несколько взволнованным — был не уверен, стоит ли вообще ему искать цель. Может, та уже убита?       Стройный ход размышлений прервала выплывшая из почтового отделения лёгкой походкой Агнес.       Огата надвинул козырёк фуражки на глаза сильнее от августовского солнца. Шумные гружёные телеги поднимали пыль, ссутулившийся рабочий мыл окна, двое детей по очереди перетягивали внимание матери, она несла бандероль в руках и ласковым голосом отвечала им по очереди.       Агнес обворожительно улыбнулась. Кто-то в лучшем случае проведёт следующие сутки в туалете.       — Смотрите! — она гордо показала всем троим один из разворотов своей тетради с подробным описанием броненосцев.       Теперь там красовались вклеенные почтовые марки с военными кораблями в дополнение к схематичным рисункам.       Какое аристократическое хобби — портить марки.       Агнесса пролистала дальше до эсминцев. С минными заградителями и тральщиками почтовых марок, видимо, не продавали, но Агнес всё равно показала свои схематичные рисунки и выписанную в новую тетрадь аккуратным почерком информацию. Той стало больше с последнего раза.       Охотник-айну неловко попрощался на своём языке и спешно ушёл. Слабак.       Мягкий ветерок донёс до них дорожную пыль. Агнес чихнула, пряча лицо в рукава хаори.       …А через неделю Огата защёлкнул на её шее стальной ошейник.       «Сомкнулся». Будто бы сам. Не руками Огаты. Он настолько позорно размяк в компании Агнес, что начал выбирать трусливые обтекаемые формулировки. Что у пули, что у оков — металл беспристрастен и безволен. А вот человек должен иметь твёрдую руку и холодный ум, чтобы его направлять.       Огате казалось, он всё это терял.       Старому самураю он рассказал лживую историю, как французская делегация всё-таки нашла Агнес, сделала более выгодное предложение, от которого не смогла отказаться, и теперь у неё всё хорошо. Где-то не здесь.       Огата присыпал это всё той же правдой: про то, что те подозрительные желающие арендовать лодку для прогулки вокруг Абашири были на самом деле людьми её брата, на деле тюрьма им не нужна была, только информация про неё, про их семейные махинации с использованием похожей внешности.       Старик вроде поверил. От него Огата ещё форель получил. С этой рыбиной в руке он пошёл к Танигаки. Огата кое-что понял «благодаря» общению с Агнес. Может, её даже следовало поблагодарить и без иронии. Мысленно.       Пока Инкармат зарабатывала в городах и деревнях им на жизнь гаданиями, Танигаки ходил с ней за компанию и в качестве охраны.       Только лишь охраны.       Инкармат была осторожна, — хоть бы половина этой благоразумности была и у Агнес, — никого против себя намеренно несколько раз подряд не настраивала, самоубийственные авантюры не проворачивала. Её не разыскивала иностранная делегация.       Подробности Огата не знал. Не интересно. Но со стороны казалось: общались Инкармат с Танигаки мирно. Может, какому-нибудь городскому зеваке не понравилась бы обещанная судьба, так вряд ли он бы кинулся драться с Танигаки.       Огата посмотрел на Танигаки сквозь линзу собственного опыта. Если бы просто слонялся рядом с Агнес и всё её проблемы от этого решались, а он просто ел за её счёт…       Огата бы не хотел оказаться в такой ситуации.       Другие охотники сказали, «ретару камуй» гораздо пугливей обычных оленей. У него лучше слух. Никто не хотел испортить ценную шкуру выстрелом в тело, а для выстрела в голову удачно подойти к оленю с аномально чутким слухом просто не могли.       Не могли другие.       — Ты найдёшь, а я выстрелю в этого белого Бога, — Огата выловил Танигаки, пока тот играл с мальчишками. — Шкуру отнесёшь сам. Потом отдашь половину награды, можешь деньгами, если удачно продашь. А меня с тобой и не было вообще, — под конец Огата усмехнулся, сделал шаг ближе.       Предложение заманчивое: для своей айну-лисицы он будет выглядеть солидным мужчиной. Танигаки обещал подумать.       И надумал. Вряд ли соскучился по Огате, поэтому пришёл пешком на другой конец города.       Он сразу же отчитался, стоило открыть ворота:       — Белого оленя сегодня видели утром недалеко — у подножья холма на западе, —Танигаки хмурился. Делал лицо, будто от Огаты пахло дерьмом. — Но охотники его спугнули. Ушёл дальше в лес на северо-запад.       Огата усмехнулся. Вот так просто оказалось.       А потом добавил:       — Это просила передать Асирпа.

***

      Танигаки с ним не пошёл. Заморочек, связанных с традициями охоты, у него оказалось почти столько же, сколько у Агнес заморочек в целом.       И все они для Танигаки оказались важнее чем то, что для Инкармат он выглядел приживалой-неудачником.       Огата на его счёт снова догадался неправильно.       Как и насчёт Сугимото с Асирпой.       Видимо, все эти хитросплетения человеческих симпатий и антипатий ему действительно никогда не понять. Лучше оставить их Агнес.       Они втроём двигались по лесу больше суток. Остаток первой половины дня они шли на северо-запад в поисках следа. Передвигались пешком. Оборо на пару с хозяйским котом — его звали господин Кот, — Огата вручил старому самураю. Конь слишком шумный, ещё и по дороге им приходилось выбирать срезать путь по такому бурелому, он бы точно переломал тут ноги.       На рассвете следующего дня нашли оленье дерьмо в зарослях бамбука. Свежее. Агнес бы понравилось поковырять его палкой на пару с Асирпой.       Огата всё ещё не понял, почему его взяли с собой. Прежде Асирпе до него было дела не больше, чем до Шираиши: принёс еду или информацию — похвалит, но указаний или прямых просьб Огата от неё никогда не слышал. Она вполне могла справится самостоятельно, даже без Сугимото.              Тот с ужасно кислым лицом старался игнорировать присутствие Огаты. Но кого вообще интересует мнение Сугимото?       Вот Агнес бы сказала, что Огате нужен был кто-то, кто умеет охотиться, так глупо не использовать эту возможность в полной мере. Одна из немногих тем, за которые она никогда и никого не ругала, какое бы скверное настроение у неё не было, — желание узнавать новое, учиться.       — Если следы размыло или поверхность такая, — Огата коротко качнул головой вниз на жёсткие листья бамбука, на котором не оставалось отпечатков ни ног, ни копыт. — Как ещё можно найти животное? Без дерьма.       Асирпа посмотрела на него, будто спросил что-то необычайно странное. А потом резко вспыхнула радостью. Воткнула палку в кучу и начала оглядываться, попутно рассказывая про ободранную кору на стволах деревьев — олени так чешут рога.       Сугимото снова цокнул языком и что-то пробубнил.       На след они вышли под вечер. Не стали подходить слишком близко, по очереди смотрели через бинокль Огаты. Асирпа сказала — след очень старый. Старее, чем оленье дерьмо в зарослях бамбука, но, согласно карте в той стороне должна быть небольшая горная речушка. По дороге никаких следов хищников они не встретили, так что, вероятно, олень-одиночка считает область безопасной и вернётся по этой тропе к водопою. Или около него они смогут найти более свежие следы хотя бы других оленей.       По дороге Асирпа рассказывала про различия между породами с белой шерстью и единичной «ошибкой». Огата шёл на десяток шагов позади, некоторые слова до него не долетали.       Землю смочил небольшой дождик — лисья свадьба. Асирпа порадовалась: нужные следы такой дождь не смоет. Трава стала влажной, скользкой, блестела в солнечных лучах. Лес дышал жизнью. И пытался Огату вытолкнуть, как ещё живое мясо — пулю. Он тут лишний.       После выхода из потайной комнаты внутри свербела призрачная лёгкая вибрация. Она затихала, не доходя до поверхности. Не трогала кожу, не сводила мышцы, Легко подавлялась усилием воли, но стоило только отвлечься, зудело вновь.       Юсаку бы снисходительно улыбнулся:       — Ты пытаешься заглушить чувство собственной неполноценности постоянной занятостью и отвлечься разговорами с госпожой Редигер-Крейцер, пусть даже она рассказывает глупости о соседях. Это хороший путь. Потому что он не основан на насилии.       Юсаку был очень наивный. И постоянно мешался.       Он бы умер в любом случае. Среди знаменосцев всё равно самая высокая смертность.       — Огата? — растерянный голос Асирпы раздался сбоку. — Что там? Ты что-то увидел?       Она не видела его лица из-за капюшона. Посчитала, он смотрит в какую-то конкретную точку в глубине чащи. Огата отрицательно качнул головой.       Асирпа позвала его, чтобы показать, как цепь оленьих следов раздвоилась.       Она сказала: необходимо разделиться. Показала пальцем в стороны между гор разной высоты, объяснила, как будут двигаться. Скорее всего, тропинки выходят к разным частям реки. К тому же, карта Огаты, скорее всего, ошибалась. Асирпе айну сказали: река значительно дальше в этом направлении, изгибается иначе.       Всё время они и так ходили странными зигзагами, порой гораздо более сложными путями. Теперь до заката Огате пришлось двигаться ещё большим обходным путём, чтобы ветер точно не разнёс его запах. Согласно карте, даже с учётом общей усталости напрямую идти не больше трёх часов.       Он потратил ещё почти сутки, постоянно поворачивал относительно цепочки следов и — пока что видимой только на карте — реки с подветренной стороны. Огата надеялся, военными картами не занимается тот японец-картограф, который, видимо, поленился заходить так далеко в горы. Если бы река просто пересохла или сменила направление в последнее десятилетие, от неё должно было остаться старое русло.       Огата смотрел на плывущее по небу солнце.              Заночевать готовился на пике холма, с него хорошо просматривалась тропинка, до реки он так и не дошёл.       Огата жевал сухофрукты с вяленым мясом, все два с половиной дня ел то же самое, что оставил Агнес. Сегодня видел на поляне зайца. Но подумал — если белый олень где-то рядом, звук выстрела спугнёт его. К тому же, Асирпа посчитает этот звук выстрелом в белого оленя и вернётся.       Закатное солнце сначала слепило глаза, а потом закатилось за холм впереди, подсвечивая его оранжевым с боков. Охотился бы на человека, выбрал бы совершенно другую позицию.       Вдруг в тени огромного холма, между зарослей тёмно-зелёных кустарников и невысоких деревьев боязливо шаг за шагом начал выходить по своим же давнишним следам олень. Белый-белый.       Огата занял позицию лёжа, проследил за ним в бинокль. Сравнил размеры белого оленя с окружающими предметами — с нижними ветками деревьев, толщиной стволов. Сдвинул затвор винтовки.       Прицелился.       Ветер Огата сначала увидел: он склонил к земле небольшие кустарники за оленем, траву, перебрал белую шерсть. Сильный порыв на таком расстоянии уведёт пулю в бок. Когда ветер добрался до Огаты, то около оленя уже всё стихло. Хорошо, что не сменил направление на противоположное, а дул наискосок, иначе они бы тут ещё месяц бегали за этим оленем.       Когда они после побега на дирижабле бежали от солдат из Асахикавы, ветер дул ураганный. Но постоянный и по силе, и по направлению, достаточно было сделать поправку на него. Сейчас же вздымался неровным дыханием. Лучше дождаться затишья.       Вот — дунул снова, дольше и сильнее.       Олень прислушался к какому-то звуку, принесённому ветром. Растопырил уши в стороны. Прислушивался не к Огате. Неудачно повернул морду — носом прямо к его позиции.       Огата не мог выстрелить прямо сейчас в горло спереди, чтобы выходящая пуля раздробила позвоночник. Попадёт однозначно. Но у оленя толстое горло с множеством крепких мышц. Пуля «загуляет» внутри. Такой выстрел Огаты его, конечно, всё равно убьёт. Но не сразу. В предсмертных конвульсиях тот может проскакать ещё пару шагов, забрызгать ценную белоснежную шкуру хлещущей кровью.       Ждать Огата умел.       Только время неудачное — солнце почти село. Шкура оленя приметная, но Огата не настолько самонадеян. Луна почти до конца убыла. Если она сменит солнце, даже ему не сделать аккуратный выстрел.       Олень недоверчиво шевельнул ушами. Повернул голову. Недостаточно. Расслабленно опустил уши, поза утратила настороженность. Начал разворачивать голову боком дальше, когда прямо за белой спиной в просвете между холмами Огата увидел снова колышущуюся траву. Налетал очередной вздох ветра. Пока тот не успел добраться до цели, Огата выстрелил. Отдача толкнула плечо. За то мгновение олень успел ещё чуть-чуть повернуть голову, открыв место под ухом.       Туда и вошла пуля.       Олень свалился замертво.       Огата встал, поднял винтовку одной рукой, другой провёл по волосам — с чувством гордости от идеально выполненной задачи. Быстро начал спускаться с холма.       В отличие от птиц с неприметным опереньем, Огате не приходилось даже напрягать взгляд, чтобы не потерять место падения дичи.       Труп белого оленя был виден в зелёной траве издалека. Абсолютно точно мёртв. Небольшие ошмётки мозга и черепа разлетелись по траве; под головой распласталась бордовая лужа. В ярко-голубом мёртвом глазе отражалось темнеющее небо.       Удивительно, как с такой приметной для хищников шкурой до этого выживал. Как белый флаг. Как лист дорогой бумаги, новая накрахмаленная рубашка, жемчужина, кажется, единственная по эту сторону побережья, потому что больше Огата даже у торговцев не нашёл.       Этот «белый Бог» должен был понимать, почему сородичи его опасаются: такой цвет бы выдавал всю стаю.       Смертельно опасный в своей особенности.       Его бы всё равно очень быстро сожрали.       Задача выполнена, а вот работы предстояло ещё много: развести костёр, пока хоть что-то видно, найти как можно больше сухих веток, освежевать, мясо засолить и закоптить, в тёплую ночь оно быстро испортится.       Огата методично резал шкуру по срединным линиям тела охотничьим ножом Агнес. Тучи закрыли и без того бесполезный тонкий месяц. В свете костра белая шерсть разверзлась, явив миру влажно бликующие внутренности различных оттенков чёрного.       Особенный-особенный. А внутри точно такой же, как все остальные.       — Хорошо, что ей всё-таки оставил выбор. Оставил ключ, — улыбка Юсаку стала бы лучезарной: — Я хочу, чтобы ты был счастлив несмотря на всё сделанное тобой.       Ага, конечно.