Святоша

      Резал Огата аккуратно. Засолил самое вкусное мясо — со спины и лопаток, часть с бёдер оставил коптиться на костре.       Особенная Агнес улыбнулась бы точно так же снисходительно, как особенный Юсаку:       — Пытаешься ком-пен-си-ро-вать работой стыд от осознания: ты воспользовался чужим горем. Занял место погибшего сына хозяйки закусочной, — а потом лицо бы приняло выражение, которого никогда не было при жизни. — Или — моё — место брата?       Огата обнаружил потайную комнату в доме при закусочной, потому что искал её специально. Знал — она должна быть. Видел такую в богатом доме в Барато. Нашёл. В комнате ровным толстым слоем лежала пыль, не было ни единого следа недавнего присутствия. А там покойный муж хозяйки хранил увесистую стопку писем… От своей второй семьи, которая жила в соседнем городе.       Даже было фото: женщина и маленькая девочка лет пяти или чуть старше. Датировано 1895 годом.       И приличную сумму — пятьдесят йен. В письмах покойный муж писал, что это для свадебных вещей дочери и для решения каких-то проблем. Должно быть, он копил их долгие годы тайком от законной жены.       Хозяйке закусочной деньги точно были нужны, она вряд ли бы оставила их просто лежать, если бы знала о потайной комнате.       Деньги Огата завернул в газету и подложил в шкаф в хозяйской спальне, а вот что делать с письмами — до сих пор не знал. Точно так же вернуть вместе с деньгами, ведь это вообще не его проблема, или о письмах умолчать, сохранив светлый образ покойного мужа?       Огата собирался с самого начала показать хозяйке письма: её муж на самом деле был дерьмом, и было бы справедливо, если бы после смерти его светлый образ был вымаран, а не превозносился за трагичную кончину.       Не представлял, как отреагировал бы Юсаку. Наверное, благожелательно улыбнулся, посмотрел этими наивными светящимися глазами и обтекаемо пожелал Огате удачи. Как удобно.       Зато Огата представлял, как отреагирует маленькая сухенькая седеющая хозяйка…       Письма Огата пока спрятал под одним из сундуков в потайной комнате.       Аккуратно вырезать желчный пузырь не получилось, он лопнул, разлилась зловонная жидкость. Огата поморщился. А он ведь дорогой был.       — Компенсируешь работой стыд, — бережно напомнила тень то ли в чёрных блестящих офицерских сапогах, то ли в небольших женских ботинках.       В деревне айнов им были бы рады благодаря Асирпе. Только тогда Огате пришлось бы делить внимание Агнес не только с хозяйкой и её сыном, а со всеми этими «товарищами» и айнами. Она бы пошла разговаривать с Асирпой или Инкармат, с Хиджикатой, даже с Сугимото. Ушла бы переписывать фольклор айнов. Она бы не изнывала от скуки, ещё одна особенная.       Что бы ни творила, всё ей прощают, все её слушают. И Огата бы не был ей нужен.       Но Огате не стыдно.       Юсаку обязательно бы напомнил ему, как Агнес учила ругаться. Начала с «суки». Потом перечислила «сволочь», «гниду», «паскуду». Дальше пошли целые выражения: «Хуй с тобой!», «Пизда тебе!» и «Ёб твою мать!».       Огата с самого начала подозревал: Агнес просто хотела вдоволь обругать его под благовидным предлогом. Вид она делала именно такой — благой. Барышня барышней. Тыкала аккуратным пальцем ему в грудь и говорила певуче. Бархатисто.       Юсаку бы обязательно бы отметил, как Огата старательно притворялся глупым и неспособным запомнить простейшие сочетания, делая вид, что учит заново давно известное. Но не укорил бы в очевидном праздном желании напроситься на объятья во время рассказа, вгрызться в спокойствие, в едва уловимый горький запах лечебных трав.       Благородный Юсаку, которому безусловной любви и так досталось с избытком, судил бы по себе и нашёл мудрёный смысл: например, Огата «переучивал», так как хотел избавиться от гнетущих ассоциаций с русским языком.       Ведь на войне Огата переводил далеко не весёлые загадки от красивой девушки.       Он бы предпочёл, конечно, так.       Но разницу между «хуй с тобой» — после которого русский так уж и быть говорит какую-то малозначимую информацию — и «хуй тебе» — после которого в Огату, скорее всего, плюнут — пришлось учиться улавливать из контекста разговора с пленными солдатами без чужих объяснений ещё когда они заняли Волчьи горы.       Разнообразных оскорблений он слышал больше, чем даже Агнес могла сейчас вспомнить.       Его любимым было «косоглазый». Первый раз он не понял, что там русский с застрявшей в грудине пулей невнятно прокряхтел про его глаза. Правильно ли Огата расслышал? Оказалось забавной игрой слов: он не косой в смысле плохо стреляет, а глаза у него раскосые, как у любого японца, с точки зрения русского.       Во второй раз вызвало лёгкую усмешку: Огата и косоглазый.       Третьего раза не было. Его не прекратили отправлять переводить речь солдатни, его не прекратили оскорблять, наоборот, чем дальше — тем злее становились русские. Огате просто перестало быть хоть сколько-нибудь забавно от такой иронии.       Оставил всё там, в Маньчжурии. Огате не хотелось переписать ассоциации с языком на новые — более приятные.       Юсаку ошибся бы: Огата не чувствовал ничего от мысли, что его жизнь могла сложиться иначе. Ведь она не могла.       …Этой ночью Огата не спал, держал винтовку наготове и прислушивался к темноте. На запах мяса мог выйти хищник.       Не стал дожидаться Сугимото с Асирпой и отправился обратно с рассветом, аккуратно свернул шкуру, нагрузился мясом как можно сильнее с расчётом на то, что потом передаст часть Сугимото.       Огата специально шёл по открытой местности. На виду. Асирпа и Сугимото встретили его довольно быстро. Асирпа первым делом плаксиво поджала губы. Но стойко переносила, что не попробовала глаза, ни мозги. Хотя вряд ли мозги там можно было съесть, пуля Арисаки из-за высокой энергии вращения ударной волной портит большой кусок плоти в месте попадания.       Зато обрадовалась, когда Огата вытащил свёрток масляной бумаги с половиной засоленной печени.       Асирпа уплетала печень прямо на ходу, закусывая очередным листом, сорванным по дороге. Всё приговаривала, как хорошо получилось — олень умер мгновенно, и печень осталась вкуснейшей.       Сугимото смотрел на Огату, будто он дал ей дозу опиума.       — Печень полезна для мозга и помогает создавать новую кровь в организме, — брезгливо выплюнул Огата.       — О, кстати, Огата? — окликнула его Асирпа, когда наелась. Сугимото рядом с ней развернулся полубоком и отчего-то стыдливо вжал голову в плечи. — Что там с Агнессой?       — У неё всё в порядке, — Огата не понял вопрос.       Асирпа не поверила. Продолжила на него смотреть.       Огата на всякий случай успокоил, чтобы не вызвать подозрений:       — Она вернётся через некоторое время, если всё пройдёт хорошо.       Даже не солгал. Недоговорил.       Асирпа улыбнулась так широко, что стало видно практически все зубы с дёснами, зато глаза сузила в хитрые тонкие щёлочки:       — А потом вы с ней… Поженитесь?       Огата удивился такой удаче. Асирпу интересовало совершенно другое.       Он кивнул.       С протяжным смешком по-детски округлое лицо Асирпы изменилось: рот, наоборот, сомкнулся в очень длинную улыбающуюся линию, округлила яркие глаза. Сугимото спрятал половину лица в шарфе. Завидует.       — А она говорила, что ты Дургата и обойдёшься, — Асирпа эмоционально потрясла сжатыми кулаками, всё ещё веселясь.       Разумеется, она так сказала. Агнес и в лицо ему тоже такое говорит.       Тут же она добавила, перейдя на громкий шёпот:       — Зато когда Сугимото тебя обзывал, она его чуть шарфом со злости не задушила.       Вот это уже было чем-то новым.       — Эй, прекрати, — Сугимото кинулся к Асирпе.       Она повторила его жест — вжала голову в плечи в гиперболизированной неловкости, будто проговорилась совершенно случайно. Закусила верхнюю губу чуть ли не до носа, не прекращая улыбаться.       Раз Агнес сейчас сидела в потайной комнате невредимой, значит, свой выпад она сделала в шутку, и Сугимото это понимал. Наверное, просто оттягала за шарф. Асирпа преувеличила для большей интересности сплетни. Сугимото зло посмотрел на Огату.       — Кричала, что военные приносят клятву верности стране и императору, а не вышестоящему начальству. И эту клятву ты никогда не нарушал, — прошепелявила Асирпа, всё ещё жуя губу. — Поэтому никакой ты не предатель и никогда им не был.       — Понятно, — хмыкнул Огата.       Агнес решила поиздеваться — ничего нового.       Асирпа сейчас считала это попыткой заступиться за Огату, но он понимал настоящий мотив: Агнес тогда не была уверена, что права насчёт его работы на правительство, но всё равно хотела таким образом разозлить его. Возможно, ещё потопить его репутацию до своего уровня.       Скорее всего, Асирпа осознает в полной мере позднее: и свою роль в плане Ноппера-Бо, и как ей — ребёнку революционера не по пути с человеком, который остался верен интересам правительства Японии. И Агнес поселила в её голове неудобную для Огаты мысль, как зерно ядовитого цветка. Если Асирпа пойдёт по стопам отца, оно обязательно прорастёт.       Огата сам себя верным присяге или патриотом не считал. В его представлении такие высокопарные фразы были прерогативой кого-то вроде Юсаку. Просто совпадение.       Но пока для Асирпы выглядело, будто Агнес за Огату поручилась, вот его и взяли на охоту.       Прямо как договаривались.       То ли ирония, то ли Агнес изначально была уверена в своей неотразимости, даже если устроит массовое отравление.       Огата плыл между зелёных кустарников как подхваченный бурным течением реки.       — Сейчас прошло ровно трое суток, а вам ещё идти далеко. Хоть и по прямой. Надеюсь, она найдёт ключ. Будет глупо, если всё-таки пустит пулю себе в голову, когда свобода была практически в собственных руках, — какое лицо было бы у Юсаку, Огата не смог представить, как и интонацию. Подобные формулировки подходили больше… Самой Агнес. Её улыбочку и каверзные вопросы он легко мог представить: — Ты ведь точно так же спокойно отнесёшься к моей смерти? Я тоже одна из тех, кто умер бы в любом случае.       Обычно в здравом уме Огата о таком не задумывался. Но размягчённые мирным бездельем мозги всё подковыривало и подковыривало, как Асирпа с Агнес ковыряли палкой дерьмо для определения свежести.       — Если бы в Порт-Артуре Цуруми не выбрал тебя в качестве «злодея», — точь-в-точь Агнес и её формулировки. — Или ты отказался. Он выбрал бы Усами. Он не такой нелепый идиот. Он хотя бы догадался бы меня ударить. Как минимум, — улыбка стала бы шире. — А не пытался что-то там понять по глазам и не посчитал: раз смерти я не боюсь, то и боли — тоже.       Огата остановился, замер. Никого вокруг не было. Вообще никого. Даже вполне реальных Сугимото с Асирпой, они прилично отстали. Или это Огата шёл чересчур быстро.       Он здраво оценивал своё умение ориентироваться в лесу, они шли совершенно другой дорогой. Он выбрался бы в любом случае, но с Асирпой быстрее. Даже если её ждать.       Огата посмотрел в бинокль: Асирпа что-то показывала в руках Сугимото.       Быстрее.       …Обратная дорога заняла чуть меньше суток. Деревенские айну очень обрадовались благосклонности богов, но Огата не стал ждать, пока они неторопливо соблюдут все свои традиции. Асирпа с наградой не обманет.       Старый самурай странно себя вёл, когда отдавал поводья Оборо. Большинство деревенских пошли посмотреть шкуру «белого Бога». Огата быстро огляделся по сторонам. Никого. Только господин Кот важно сидел на седле. Тут же спрыгнул, почуял засоленное мясо в рюкзаке и туши птиц, которых Огата подстрелил недалеко отсюда.       Старик расслабленно гладил по морде коня, на Огату будто не обращал никакого внимания:       — В моё время нельзя было законно заключать браки с подданными другой империи, — чинно взвесил каждое слово.       Огата очень широко улыбнулся.       Старика это совершенно не касалось.       К тому же, времена меняются. После реставрации Мейдзи — можно. Крайне сложно. Нужно официальное разрешение правительства. За особые заслуги перед страной, вполне вероятно, можно будет его получить.       От деревни айнов ехал верхом на Оборо наконец-то в одиночестве. Кот в начале пути ещё вырывался, тянулся из-за пазухи к паре уток, висящих на боку коня, задирал на Огату голову с жалобным взглядом голодающего. Потом успокоился и просто следил за улицей из-под плаща.       К дому подъехал ещё засветло. Внимательно осмотрел навесной замок — без повреждений. Коня не заводил в стойло, привязал к коновязи для посетителей, с оружием наизготовку прокрался внутрь. Дом стоял тих, мрачен и безлюден. Во дворе никого, внутри всё по-прежнему.       Кот принюхался, замер, сверкнул глазами. Учуял что-то. Напряжённо попятился то ли вообще от всего от коридора, то ли от потайной двери. Больше не ластился, не выпрашивал мяса. Огата никакого странного запаха не чувствовал: ни крови, ни пороха. Придержал кота. Присел на корточки, постучал в потайную дверь. Ответа не последовало. Позвал.       — Агнес?       Если она просто спит, Огата опасался к ней подкрадываться, может выстрелить от неожиданности. Постучал громче.       Позвал её по имени ещё несколько раз. Разумеется, она снова затеяла эти свои игры: сейчас заставит отгадывать загадки или извиняться за долгое отсутствие. Ничего необычного.       Но ответная тишина впивалась длинными ржавыми гвоздями в кожу, больше и больше с каждой секундой в мясо, мышцы, следом — в кости, царапая при движении.       Огата просто повернул дверь. Он уже собирался осторожно наклониться, чтобы заглянуть внутрь, но в тот же миг кот отшатнулся от него. Мелко дёрнулся, испуганно припал к земле и навострил уши. Огата ничего не слышал. Проследил за взглядом кота. Тот смотрел в сторону коридора. Кто-то или что-то было в доме.       Огата бесшумно взял винтовку. Весь обратился в слух и внимательность, быстро заглянул за потайную дверь. Внутри было всё перевёрнуто: вещи разбросаны в разные стороны, размазаны ровным слоем по всему полу, теперь ничего не мешало обзору. Огате на мгновение показалось — Агнес лежит под одеялом. Но это оказались просто книги.       — Теперь ты снова один, брат?       Нет-нет. Самое главное: там совершенно точно не было не только её, но и ошейника со всей цепью, её просто вырвали из крепления.       Агнес нашла ключ, в ярости раскидала всё, сходила в сарай за инструментом, вернулась, чтобы отыграться хотя бы на ненавистной цепи?       Слишком много суеты для простой вспышки ярости. И слишком бессмысленно, если она действовала осознанно.       Огата хотел проверить заготовки еды в сундуке, как еле успел в последний момент поймать кота. Он не издал ни звука, испуганный, всё смотрел в ту же сторону и начал извиваться. Оказалось уже не нужно никакое мясо. Огата перехватил его за шкирку. Взъерошенный кот выворачивался, пытался выцарапать себе свободу.       Хотелось, чтобы это оказалась просто Агнес. Но кот от неё просто не в восторге, хотя вполне мирно терпел её присутствие. Просто Агнес он не испугался. Живность кот любил, как и шуршащие ткани, щёлкающие друг о друга ветки бамбука на ветру. Странно. Огата плавно сделал шаг за шагом, используя кота в качестве компаса. Тот снова окоченел, вытаращился в сторону глухой стены, за которой находился двор за домом. Кто-то был там.       Кот всё-таки вывернулся, впился в руку. Огата сгрёб его в охапку и прошёлся по двору от укрытия к укрытию, предполагал, самое удобное место для засады — в сарае или за ним.       Только вот кот не обращал внимания на сарай, выкатил глаза в сторону туалета, с новой силой начал выдираться на волю. Огата его отпустил, и через один длинный прыжок кот исчез в доме. Ещё более странно, для засады туалет был неудобен: узкое, хорошо просматриваемое место.       Огата прислушался. Всё ещё — ничего. Пригнулся, плавно обошёл полукругом. Винтовку — на плечо, вооружился охотничьим ножом и резко открыл дверь.       Внутри оказалось пусто.       Но вот теперь Огата услышал: нечто чуть громче жужжания мух. Он поднял деревянную крышку. Посмотрел в дырку. На него из нечистот выгребной ямы тоже смотрело лицо в ответ, дико выпучив глаза.       Какой-то мужик, — не Агнес! — стоял по шею в дерьме, облепленный мухами. Он замычал в тряпку во рту сильнее и, кажется, подался вверх, нечистоты качнулись. Мухи всполошились, разлетелись в стороны.       Огата закрыл нос и нижнюю половину лица сгибом локтя, удивлённо наклонился. На мгновение в горле встал ком тошноты. Не от вони. Вонью его не удивишь. Разлагающаяся человечина пахнет хуже, а вот зрелище абсурдное. Человек, маринующийся в дерьме.       Просто жестоко, без какой-то демонстрации интеллекта и образованности у того, кто это придумал. Скорее, нужна только грубая сила, чтобы запихать целого человека через отверстие. Точно не стиль Агнес.       У мужика в выгребной яме были светлые ошалелые глаза, черты лица исказились от ужаса, так что если Огата и видел его когда-то, то не мог пока что понять ничего кроме того, что он явно не чистокровный японец. Мужик снова замычал, привлекая к себе внимание на всякий случай. Долго, наверное, уже охрип. Вот почему кот испугался звука — сипение из-под земли выходило и правда нечеловеческим.       Его явно оставили тут в наказание. Вряд ли подумать над поведением и каким-то проступком, чтобы потом вытащить. Выбрали бы тогда туалет не на чужой территории. А он должен был умереть тут. Наказывающий думал: хозяева вернутся не скоро.       Огата сходил за лампой. Заодно уже без спешки заглянул в потайную комнату: и сумку с тетрадками, и все свёртки с едой Агнес забрала, обёрток не осталось.       Кот обиженно сидел на балке перекрытий и проводил презрительным взглядом сверху вниз. Повезло, если бы не он, Огата так же быстро осмотрел потайную комнату и ушёл прочь — искать Агнес у французской делегации.       Огата посветил лампой в выгребную яму как смог. Решил воспользоваться случаем. Сейчас этот мужик явно достаточно промариновался, чтобы не лгать и не юлить.       — Ты же из людей Николая, тот переводчик?       Он хрипло хмыкнул несколько раз. Явно «да-да-да».       Видно плохо, но на зелёный цвет его глаз даже в отхожей яме и правда похож. Насколько Огата помнил по встрече в то дождливое утро, когда Агнес якобы сбежала, этот парень был щуплым, ростом с Агнес, молодым, примерно возраста младшего лейтенанта Който. Но ужас делал этого зеленоглазого неузнаваемым, постаревшим. Ни следа от постоянно недовольного лица.       — Тебя туда засунул Николай?       Он отрицательно качнул головой. Осторожно, чтобы не задеть тряпкой во рту окружающее дерьмо. Хотя, он уже и так весь был в нём. Снова что-то попытался сказать, зло уставился на Огату.       — Она? — специально не назвал имени.       Парень без смятения чётко качнул «нет-нет-нет». Значит, понял, кто именно имеется в виду, как-то причастен к вырыванию цепи из стены. Посмотрел ещё мрачнее исподлобья. В окружении дерьма выглядел странно и совсем не угрожающе. Огата тоже, наверное, выглядел как идиот, который разговаривает с туалетной дыркой.       Этот зеленоглазый приходил в деревню айнов, спрашивал лодку в аренду. А с ним...       — Мельник? — продолжал перебирать, пытался понять новую расстановку сил.       В ответ чёткое единичное «нет».       — Болтливый японец, который был с вами в деревне?       Парень даже бросил осторожность, яростно закивал, хрипя посаженным голосом.       — О, вы не смогли поделить между собой добычу, — мрачно усмехнулся. Огате точно будет сложно искать японца, лица которого даже не видел.       В ответ парень мотнул головой. И вместо хрипа надсадно закашлялся, пытаясь не скрючиваться. Нечистоты булькали при движении.       — Если вытащу тебя отсюда... Ты же расскажешь мне, как её найти? — продолжил искусственно улыбаться Огата, ему определённо повезло найти этого парня.       Тот размышлял слишком долго для человека в таком положении. Но в конце концов — кивнул. Выбора-то у него не было.