Тайна, что скрывалась за белой маской

Раньше Траппер работал в своей хижине, и не было ничего, кроме пустоты, на уме и в душе, которая, если подумать, теперь казалась извращённо мирной. Он изо всех сил старался улучшить свои смертоносные ловушки, не думая ни о чём, кроме убийств. Позже он начал использовать воображение, совершенствуя конструкцию своего простого, но смертоносного тесака. Он направлял эту креативность на создание большего количества масок, намеренно грубых в целом, но детальных в изображении того, что, по его мнению, могло вселить страх в его жертв. Покрытое шрамами лицо Эвана Макмиллана было спрятано и заменено искривлёнными зубастыми гримасами и чудовищами, похожими на черепа. Работа Охотника была ведома шёпотами и фантазиями о жертвах, которые он принесёт Сущности. Глядя на маски в своей мастерской, теперь же он фантазировал о другом. Белизна его самой старой и культовой маски теперь напоминала ему пустую человекоподобную маску Тени. За латексом скрывалось неизвестное лицо молодого человека, познавшего лишь убийство и заточение. Будь то в стенах лазарета, или же в тот краткий миг его свободы, успел ли он почувствовать прикосновение чужого тела к своему? Ощущал ли он когда-либо нечто более интимное, чем проникновение стального лезвия ножа в плоть? Эван поймал себя на том, что отчаянно надеялся — что не успел, и эта привилегия будет принадлежать ему. Он хотел бы быть его первым и единственным. Он представлял парня прижатым за горло, возможно, немного окровавленным в ходе драки, с раздвинутыми ногами и дрожащими от нетерпения мышцами, которого он придавливал бы своим весом. Он бы разорвал этот тёмный комбинезон, кусал и посасывал бы спрятанную под ним плоть, пробуя его на вкус. Помечая его. И, если бы он дразнил его достаточно долго, нарушил ли бы тот свой обет молчания, умоляя его позволить ему кончить? Эван выстонал, опуская руку и надавливая на свою растущую эрекцию в поисках облегчения. Физическое желание, которое он испытывал к другому убийце, стало неожиданностью для Траппера, потому как он и представить не мог, что был всё ещё способен на это. Он даже не мог вспомнить, каково было испытывать голод или жажду, а потому предположил, что и все остальные его базовые инстинкты исчезли навсегда. Эта страсть же коварно сочилась внутри него, когда он думал о Майкле Майерсе, и была слишком сильной, чтобы он мог продолжать обманывать себя. Он мог бы быть так хорош для него. Он мог бы показать ему, каково было прикосновение настоящего мужчины. Сам не понимая почему, Эван внезапно представил своего отца. Арчи Макмиллана — воплощение силы, авторитета и всего того, чем он хотел быть. Того, что он хотел защитить. Поток вины обрушился на него, и Эван тотчас отдёрнул руку словно ошпаренный. Потрясённый и пристыженный, он опёрся о свой рабочий стол, чтобы прийти в себя. А после Эван вспомнил, насколько тяжким грузом бремя его тайных желаний ложилось на его широкие плечи. Он был единственным наследником поместья, но так и не женился, не так ли? Он не мог вспомнить точно, жизнь до попадания в Туман казалась чем-то неясным и скрытым шёпотами, однако он сильно сомневался, что был женат. Он не произвёл на свет нового наследника, но вместо этого, несомненно, удвоил свои усилия, чтобы угодить отцу. Это он мог. Он мог быть безжалостным охранником, в котором так нуждалось поместье Макмиллан. Самоуничижительно Траппер отметил, что даже в своём адском перерождении, где убийства и пытки были единственным, чего от него ожидали, он по-прежнему желал спать с мужчинами. Внезапно он осознал странное чувство, охватившее его, и посмотрел на свои руки, что опирались о деревянную поверхность стола. Электричество мягко пульсировало под его пальцами, и он ощутил, как в нём закипало возмущение. Ну, конечно, Герман Картер просто обязан был появиться именно сейчас. Он, скорее всего, и был причиной того, что эти тревожные мысли вернулись. Охотник повернулся и сердито посмотрел на Доктора, который наконец показался в дверном проёме и остановился, заложив руки за спину. Он принёс с собой своё оружие — заметил Эван. Шипастая дубинка висела на поясе его халата прямо под рукой на случай, если их беседа перерастёт в насилие. Герман, однако, остановился на почтительном расстоянии и улыбнулся ему в болезненной подделке дружелюбного соседа, просто зашедшего в гости. — Здравствуй, Эван, — довольно весело заговорил он, что резко контрастировало с тяжёлым расположением духа, нависшим над Траппером. — Как я понял, ты был в порядке, но я подумал, что лучше убедиться в этом лично. Видишь ли, я ничего не слышал о тебе с тех самых пор, как ты пришёл ко мне в своём затруднительном положении. — Если бы я хотел увидеть тебя, я бы так и сделал, Картер, — резким тоном ответил он, скрестив руки на груди. Последний казался невозмутимым, как и всегда, равнодушно продолжая говорить. — Разве? Мне подумалось, что, быть может, ты был слишком занят своим маленьким любимым проектом, что совсем позабыл о старых знакомых, — он наклонил голову, слегка пожав плечами. — Что я понимаю, естественно. Я тоже временами бывал столь поглощён своими исследованиями, что всё остальное просто меркло. Доктор порассматривал его ещё немного, прежде чем добавить: — Однако в данный момент ты кажешься очень напряжённым. Ты только что думал о нём? Траппер чувствовал, что тот на самом деле не спрашивал, а скорее просто утверждал то, что, по-видимому, было до боли очевидно. Ему не нравилась самонадеянность его предположений, но больше всего ему не нравилось то, что тот всегда оказывался прав. Это заставило Эвана задаться вопросом, был ли Герман просто очень искусным эмпатом или же это было своего рода экстрасенсорными способностями. Не желая выдавать своё волнение, Эван стоял недвижимо, всё ещё скрестив руки и сохраняя враждебный тон. — Мои мысли — не твоё собачье дело. — О! Личные размышления, не так ли? — Доктор усмехнулся, его тон стал дразнящим, а глаза злобно заблестели. — Ну, в таком случае мне, конечно, не нужны мельчайшие подробности. Я просто надеялся, что ты поделишься тем, что узнал от той девчонки Строуд. Видишь ли, моё любопытство тоже вспыхнуло, однако, могу заверить, в отличие от тебя, область моих интересов заканчивается исключительно на психологических исследованиях. Это тотчас спровоцировало Траппера, и, не в силах сохранять спокойствие, он расправил руки, согнув плечи и сжав кулаки. А затем ядовито выплюнул: — Я не знаю, на что ты думаешь ты намекаешь, но тебе бы лучше заткнуться нахрен, пока я не разбил то, что осталось от твоего лица. Доктор лишь фыркнул на это: «Так защищаешься». А затем целенаправленно подошёл ближе, глядя прямо в сверкающие глаза напротив. Его тон больше не был ни лёгким, ни дразнящим. — Неужели так трудно признать, что ты содомит? Охотник ощутил, как его щёки под маской тут же вспыхнули от стыда, а в животе что-то ухнуло вниз, как только он услышал это слово. Он сжал кулак и хотел было яростно наброситься на Доктора, но тот продолжил ход своих мыслей. — Или любой другой архаичный или оскорбительный термин, который ты бы использовал в своё время. В то же устаревшее невежественное время в истории, в которое меня считали недочеловеком лишь из-за количества меланина в моей коже. Я в искреннем замешательстве, почему ты таскаешь с собой эту неуместную вину. Это просто-напросто нелогично. Эван молча стоял как вкопанный, слишком поражённый, чтобы отвечать или двигаться. Он ожидал жестокости и насмешек, но никак не презрения к своей внутренней гомофобии. Доктор продолжил со строгостью человека, говорившего правду. В нём чувствовалась сила того, кто и так сдерживал своё мнение достаточно долго. — Твой отец мёртв, и здесь нет Бога, чтобы судить тебя. Здесь нет ничего, кроме Сущности, и, учитывая все злодеяния, которые Она заставляет нас совершать, я сомневаюсь, что Ей есть дело до того, что ты предпочитаешь мужчин. Доктор вздохнул, положив руку на его плечо. В прикосновении не было ни электричества, ни злого умысла, и это само по себе почти заставило Эвана вздрогнуть от его чуждости. — Так что прошу, прекрати своё глупое подавление и, пожалуйста, смирись с одной гранью своего презренного «я», которая на самом деле совершенно безобидна. Траппер недоверчиво уставился на него. Когда он наконец заговорил, его тон потерял прежнюю резкость; стал едва громче шёпота: — Что ты делаешь? — он покачал головой, сбитый с толку, но его голос всё же обрёл свою обычную гулкую громкость. — Ты пытаешься… что? — Эван жестикулировал в воздухе, словно стараясь вспомнить нужное слово. — Приободрить меня? — О, мой дорогой Эван, — Герман, отступив на несколько шагов назад, грустно покачал головой, прежде чем снисходительно добавить, — Я считаю тебя другом, и мне больно видеть, как мой друг без нужды так себя истязает. Макмиллан на это лишь фыркнул и не смог сдержать ухмылки. Всё это было так нелепо; человек, что ломал чужие умы, пытался залатать его? — Да уж, как-никак ты можешь сделать это лучше, верно? — Ты мне льстишь, — Герман садистки ему улыбнулся, тон его сочился удовлетворением, и он прекрасно знал, что это было правдой. Более того, это даже составило бы труда — с таким-то количеством чудесных непроработанных проблем, которые можно было использовать против него. Несмотря на это, Траппер обнаружил, что всё же странным образом был благодарен другому убийце и не знал, как это выразить. Он наконец-то ощутил облегчение от принятия, пусть и после того, как он уже потерял свою человечность и попал в это адское место. Быть может, Картер понимал это, и не надеялся, что ему выразят благодарность, однако теперь он вполне мог рассчитывать на услугу в обмен. После чего Доктор хлопнул в ладоши и вернулся к своему прежнему весёлому настрою. — Итак, теперь, когда всё уже сказано и сделано, почему бы тебе тоже немного меня не побаловать. Мои записи чертовски скудны. Затем он вытащил ручку и блокнот и уставился на Эвана.

***

Траппер рассказал ему всё, что знал о Майкле Майерсе. Как бы то ни было, Доктор и сам мог бы с лёгкостью выяснить всё то же самое, загнав в угол всё ту же жертву. Эван придерживался строго фактических данных, размывая детали так сильно, как только мог. Он хотел утаить часть информации, но быстро понял, что не знает, что именно подвергать цензуре. Он не был уверен, чего конкретно добивался Доктор. Никогда не понимал этого. Последний, казалось, остался удовлетворён, что не могло не настораживать, и, закончив строчить, убрал свои заметки. — Полагаю, мне пора. Я получил то, за чем пришёл, и, уверен, тебе теперь тоже есть над чем подумать, пока будешь возиться со своими маленькими механизмами, так что оставлю тебя на это, — его снисходительность была такой же, как и всегда, будто ничего и не изменилось. После чего Доктор развернулся и направился к двери. Эван взглянул на удалявшуюся фигуру Германа, прежде чем крикнуть ему вслед своим низким голосом. — Картер… Тот остановился у выхода, и Траппер заговорил спокойно и серьёзно, убедившись, что Доктор его слышал. Что он слышал и мог без тени сомнения осознать, как важны его следующие слова: — Если ты когда-нибудь попытаешься что-то с ним сделать или попытаешься использовать то, что я рассказал тебе, против него… Доктор тотчас рассмеялся своим безумным клокочущим смехом и в неверии покачал головой, обрывая то, что должно было стать детальным описанием пыток. Он пренебрежительно отмахнулся, показывая, что уже достаточно хорошо понял его угрозы. — Бог ты мой, а ты и правда потерял голову! На самом деле это до отвратительного мило. Покидая хижину убийцы, он крикнул через плечо: — Предлагаю тебе пойти дальше и всё же предпринять какие-то меры на этот счёт! Траппер глядел, как тот удаляется прочь, и решил, что самое время отправиться в Хэддонфилд. В конце концов, советы Доктора его ещё не подводили.