Взойдет кровавая луна (Серия: Истребитель Вампиров; Часть 1)

Кроули стоит, прислонившись к капоту Бентли и скрестив руки на груди. Взгляд его прикован к вечернему солнцу, медленно заваливающемуся за линию горизонта, на ходу обесцвечивая краски небосвода. Уже недолго осталось, думает он и переводит взгляд на все растущую толпу темных силуэтов, окружающих бывшую часовню, чей могучий, опустошенный пожаром остов, обросший узловатыми полузасохшими вьюнами, гордо и одиноко возвышается над ландшафтом, потягиваясь к темнеющему небу – обезображенная и всеми забытая святыня давно ушедшего прошлого.   Долго она забытой не останется. Только не после сегодняшней ночи, если произойдет то, чего так боится Кроули.  Тогда она станет навеки известной как место зарождения наиболее ужасного из людских кошмаров, место, положившее начало концу всего человечества.    Поэтому Кроули должен этому препятствовать. Любой ценой.   Правая рука его тянется за спину, туда где за поясом, завернутый в кусок черной ткани, у него заткнут серебряный кинжал Азирафеля. Скользнув пальцами по рукоятке ножа, он прикрывает глаза, мысленно прощаясь со своим другом.  – Ну, как говорится, двум смертям не бывать…, – криво усмехается он. Затем выдыхает шумно, расправляет плечи и уверенным шагом направляется к часовне. Столетние камни словно вибрируют под его ногами, когда он вступает на территорию часовни, проталкиваясь сквозь первые ряды вампиров, заполонивших полуразрушенное здание.  Воздух здесь буквально распирает от напряжения ожидаемого. Это напряжение обволакивается вокруг него как вязкая болотная каша, сковывая каждый его шаг.  Вампиры, столпившиеся по внешнему периметру часовни, это в основном приезжие и мелкие сошки. Никто из них не знает Кроули, не знает, кто он, не знают о его связях с людьми. Поэтому ему достаточно всего лишь показать им обличие монстра, скрывающегося под человеческой оболочкой – монстра более старого, более могучего, чем они – и они расступаются перед ним, как воды Красного моря. Пока он не пробирается глубже. Пока он не замечает тех ублюдков, что сотни лет тому назад держали его в мертвой хватке на полу английского монастыря, пока Люций раздирал его на части. Пока они не замечают его.    По залу проходит шорох потрясенного вдоха. А на выдохе он уже окружен, грубые пальцы капканами смыкаются на его руках и плечах. – Так, так, так…. Последний ряд вампиров, окружающих давно недействующий алтарь, расступается, пропуская вперед высокую фигуру в длинном черном пальто, полы которого обвиваются вокруг его щиколоток.  – Вот уж не ожидал увидеть тебя вновь среди немертвых, Кровлей. И уж тем более здесь. Люций останавливается в каких-то паре шагов от Кроули, тонкие губы расплываются в широкой самоуверенной улыбке. – И что же ты, интересно, здесь делаешь, а, Кровлей?  Пришел посмотреть, как я пробью себе путь в историю? Ухмыляясь, он вслепую тыкает большим пальцем в сторону полуразрушенных останков каменного алтаря, туда, где маленькая, дрожащая от страха или холода фигурка висит, привязанная к деревянной раме в жуткой пародии на распятие, и кровь стекает тонкой струйкой из-под веревок, обвязывающих хрупкие запястья – человеческий катализатор уже запущенного ритуала.       Кроули вызывающе оскаливает зубы, с уверенной ненавистью встречает насмешливый взгляд вампира.         – Вообще-то, – спокойно парирует он, – я здесь, чтобы вызвать тебя на поединок за право на ритуал. Шок от его слов волной прокатывается по окружающему его кольцу вампиров, и даже Люций ошеломленно отступает. – Ты, прости, что? Кроули молча усмехается, стряхивает с себя удерживающие его руки, чьи хозяева слишком ошарашены, чтобы хоть как-то этому сопротивляться.  – Могущество, которое ты получишь от этого ритуала, чудовищно, не так ли, – замечает он, кивая в сторону алтаря.  – Смотри, тут у тебя и многовековая сила, и неуязвимость, и почти что бессмертие. –   Он театрально делает вид, что вдыхает в себя искрящийся от напряжения воздух. На мгновение закрывает глаза, как будто смакуя им. Затем открывает их снова, вперив в Люция жесткий, беспощадный взгляд. Повышает свой голос так, чтобы слышали даже в самых дальних рядах.  – Поправь меня, если я ошибаюсь, но не является ли твоей единственной квалификацией на получение всей этой невероятной мощи тот факт, что тебе однажды удалось обескровить Избранного? Люций раздраженно дергает щекой, но он вновь выдавливает из себя улыбку, оскаливая зубы. – Именно так, Кровлей, – подтверждает он, снисходительно кивая окружающей толпе. – И я сомневаюсь, что кто-либо здесь может бросить мне вызов на этих основаниях. Кроули кусает себе щеку изнутри, посылает своему другу очередную молчаливую просьбу о прощении.  – Я могу, – заявляет он, каким-то чудом умудряясь сохранять твердый голос. Потому что, видит Бог, насколько его слова близки к истине. Взгляд старого вампира суживается, черные глаза сверкают недобрым огнем. – Ты шутишь, – скучным голосом постановляет он, презрительно морща рот.  – Неужели ты думаешь, что я поверю, что ты– Кроули смеется, зло, угрожающе. – Не поверишь? Разве не на это ты рассчитывал, когда накачал меня серебром и бросил запертым в одной комнате с Истребителем? – Он делает шаг вперед, нахально врываясь в личное пространство Люция, и цедит вызывающе, – Почему бы тебе не понюхать меня. Запах крови Избранного так быстро не уходит. Его блеф работает. Он видит, как раздуваются ноздри Люция, когда вампир впитывает в себя отголоски запаха Азирафеля, который до сих пор еще как защитным плащом обвивается вокруг Кроули. Слышит, как то же самое делают и остальные вампиры и как легкой зыбью разбегается по их толпе приглушенный шепот восхищения. Люций раздраженно рычит от такого открытого оскорбления его до сих пор неоспоримому авторитету.  Отчаянно, гневно, он пытается вернуть себе стремительно ускользающий престиж.   – Это должно быть какой-то трюк, – громко и нарочито пренебрежительно заявляет он, бросая негодующий взгляд на своих приспешников, которые теперь заняты тем, что вожделенно пялятся на Кроули.  – Неужели ты хочешь, чтобы я поверил, что ты осушил до последней капли этого своего дружка-библиофила? После всего того, что ты натворил, чтобы искупить так называемые грехи своего прошлого? Но Кроули знает, что этот раунд он уже выиграл. Поэтому он просто спокойно улыбается в ответ, легко, непринужденно выпускает наружу бледную маску живущего у него под кожей монстра. – Ну ты же сам сказал, что умирающий вампир будет драться до последнего, чтобы выжить, – цитирует он, глубоко впиваясь заострившимися когтями в оголенную кожу ладоней в тщетной попытке сдержать прилив ярости при воспоминании об этом моменте. –  А ты положил такой неотразимый целебный эликсир прямо передо моим носом. Ропот толпы становится громче, остальные вампиры отходят подальше, теснятся к стенам, освобождая для них пространство в преддверии грядущей схватки.  – Ну что ж, начнем, – подстегивает Кроули своего оппонента, обнажая клыки. И у Люция просто-напросто не остается другого выхода.  *** Кроули тягаться с Люцием не под силу, и он прекрасно это понимал, выходя на поединок. Старый вампир быстрее и сильнее его на пару сотен лет, и на данный момент Кроули – это единственное, что стоит между ним и его до сих пор никем не оспариваемой дорогой к почти полному всемогуществу. И Люций зол, ох, как он зол…. Кроули резко уклоняется в сторону, едва ускользая от яростного, молниеносно быстрого взмаха острых как лезвие когтей, которые рассекают воздух в миллиметрах от его горла.  Его грудь и живот уже и так исполосованы глубокими резаными ранами, с пугающей скоростью истекающими кровью, и он чувствует, что слабеет, чувствует, как кружится голова. Еще немного и он уверен, что его силы покинут его. И тогда Люций получит, чего хотел – превратится в чудище, которое практически никто на этой земле уже не сможет уничтожить.  А это… неприемлемо это, вот что. Не может он позволить Люцию заполучить такую силу. И не позволит. Во имя людей, которых он все эти века пытался защищать. Во имя одно светловолосого, голубоглазого Истребителя вампиров, который умудрился проникнуть в сердце Кроули и устроиться там как дома.     Он должен закончить это дело. Сейчас же. Он яростно впивается зубами в нижнюю губу, рассчитывая на то, что этот острый укол боли сможет хоть на мгновение прояснить его затуманенный болью мозг. Ведь Кроули не боец. Никогда им не был.  Нет, конечно он умудрился нанести Люцию несколько кровавых ударов, но их недостаточно, совсем недостаточно для того, чтобы ослабить этого вампира. В то время как сам Кроули едва держится на ногах от потери крови.  Ему надо подобраться поближе к Люцию, чтобы сделать то, что нужно. Но Люций не даст ему такой возможности. А Кроули недостаточно силен, чтобы пробиться туда, куда ему нужно, благодаря одной только грубой силе. Но Кроули хитер. Кровлей, так назвал его Люций тогда, много лет тому назад. Сказал, что он был хитер и изворотлив, как змея.  Кроули в то время эта кличка не особо задела – ведь выжил-то он тогда именно благодаря своей хитрости, своей природной способности выкручиваться из самых сложных ситуаций. И он надеется (и молится Богу, который, он уверен, его не услышит), что это поможет ему и сейчас.   Он делает шаг назад, еле увертываясь от очередного выпада. Притворно спотыкается, позволяя своим дрожащим от усилия ногам согнуться под его весом. Дает инерции сделать свое дело и увлечь его вниз на усыпанный обломками камней пол, и он падает, охнув, распластываясь на спине в нарочито беспомощной позе. И когда Люций, привлеченный его кажущейся уязвимостью, прыгает на него верхом, занеся когтистую лапу для нанесения окончательного удара, Кроули цепляется пальцами за кусок кирпича, который он приметил заранее, и с размаху ударяет Люция в висок. Удар получается отнюдь не сильный, но достаточный для того, чтобы оглушить старого вампира, чтобы выбить его – хоть на минутку – из равновесия.  Достаточно для того, чтобы довести его до нужного Кроули состояния.  Кроули бросает кирпич, обхватывает своего противника руками и ногами и резко переворачивается, опрокидывая старого вампира на спину и подминая его под собой. Затем молниеносно, прежде чем его противник успевает опомниться, он высвобождает правую руку, тянется себе за пояс, туда где заткан запрятанный им под полами пиджака кинжал Азирафеля, выхватывает его и вколачивает лезвие в левую сторону шеи Люция.     Вампир резко охает от удивления и боли, дергается и брыкается под Кроули, пытаясь сбросить его с себя. Но Кроули обвивается вокруг него как та самая змея, которой он якобы является, крепче сжимает пальцы на рукоятке кинжала, морща нос от тошнотворного запаха плавящейся вампирской плоти, и наваливается на лезвие всем своим весом, готовясь перерезать тому горло. – Стой, – хрипит Люций, и впервые в глазах его мелькает страх. – Ты же не будешь убивать своего сира. Не так ли… Энтони? Кроули внутренне содрогается от напоминания об этой извращенной их связи, и рука его невольно застывает пока он снова пытается взять себя под контроль.   Люций истолковывает его замешательство по-своему.  – Не можешь ведь, не так ли, – заявляет он с растущей уверенностью, и бледные губы вновь растягиваются в самонадеянной улыбке.  – Ведь ты все понимаешь, не так ли, Энтони. Ты знаешь, какую силу выпустит наружу этот ритуал. Ты слишком слаб, Энтони. Ты не сможешь справиться с ней сам. Тебе нужен я. Я – единственный, кто спосо– Кроули резко дергает рукой вправо, рассекая вампиру горло и обрывая его речь на булькающем хрипе.  – Бессмертный ты – это последнее, что нужно мне или кому-либо еще на этой земле, – огрызается он, вперив взгляд в черные как ночь глаза напротив, жадно наблюдая за тем, как гаснет в них огонь жизни. Секунду спустя тело, на котором он сидит верхом, резко вздрагивает, замирает, и рассыпается, превращаясь в пыль. Долгое, долгое время Кроули остается, как был, стоя на полу на дрожащих коленях и дыша часто и тяжело, как загнанная лошадь.  Но вскоре до его сознания начинают доходить приглушенные звуки разговоров вокруг него, и растущая тьма кругом – сгущающиеся сумерки подступающей ночи. Он поднимает голову, глядит поверх обугленных пожаром стропил – жалких останков крыши часовни – на черное как ночь небо, на висящий прямо над их головами идеально круглый диск луны, подернутый зловещим кроваво-красным маревом.   Время. У него совершенно не осталось времени. О, черт. Он встает, шатаясь, тщетно прижимая руку к самой тяжелой из своих ран.  Поворачивается в сторону останков алтаря, не обращая никакого внимания на возбужденные голоса за его спиной.  Все его внимание приковано к крохотной человеческой фигурке, привязанной к импровизированному кресту у основания алтаря.  Мальчик отшатывается от него насколько это позволяют веревки, скулит от страха и боли. И Кроули бы рад утешить его, рад бы заверить его, что все будет хорошо. Но луна уже вышла на небо, и земля уже пропитана жертвенной кровью, и у него уже просто нет на это времени. Он стремительно рассекает путы кинжалом, придерживает паренька буквально на секунду, когда тот чуть ли не валится ему под ноги. Парнишка глядит на него огромными глазами, в которых плещутся недоверие и надежда, и на какой-то миг Кроули вспоминает другого мальчика, из далекого прошлого, который смотрел на него с такой же опасливой надеждой, когда Кроули уговаривал его выползти к нему из-под кровати, протягивая ему запятнанную кровью руку с обещанием защиты.    Он трясет головой, пытаясь избавиться от наваждения. От навязчивых параллелей, от памяти о маленьких ручонках Уорлока, обвившихся вокруг его шеи, о том, как тот паренек дрожал в его руках, когда Кроули убегал с ним в ночь, оставляя позади пламенеющие останки прежней жизни мальчика. Кроули тяжело кладет руку на плечо этому мальчику – Адаму – и резко толкает его в сторону ближайшей зияющей дыры стрельчатого окна.   – Беги, Адам, – рычит он, чувствуя, как начинает дрожать под ногами земля. – Беги, БЕГИ! Мальчик хлопает глазами, кивает своей лохматой русой головой и стрелой несется прочь, мимо небольшой группы вампиров, которые слишком зачарованы происходящим, чтобы остановить его.   А Кроули… Кроули тоже пытается бежать. Но его измученное, израненное тело вместо этого кренится вперед и грохается на четвереньки на залитые кровью руины. И когда прямо под ним раскалывается и расходится земля и из образовавшейся трещины вырывается, охватывая его, колонна ослепительного белого света, у него не остается сил даже закричать.