Хроники полуночников

СЕЛИНА

      Бремя ответственности подобно невидимому грузу на плечах. Для посторонних — ты обычный человек, шагающий так же, как и все, с распрямленными плечами и высоко поднятой головой. Но если бы вина, ответственность и боль стали бы физически весомыми и видимыми — то люди бы видели друг друга совсем иначе, болезненно горбатыми и совершенно измождёнными. Рабы собственных выборов и ошибок. А как бы выглядела я, Селина Блайт, прячущая под сердцем страшную тайну? Девушка, которую в лунную ночь укусил нечестивый оборотень? Девушка, которая навсегда связана красной нитью с самим вожаком стаи? Девушка, чей отец является главным охотником на нечисть? Девушка… Ставшая зверем? Я сосредоточенно глядела на свои ноги в старых конверсах, пока автобус направлялся в сторону главной больницы. Папу уже выписывали. Его раны, оставленные когтями оборотней, почти зажили, покрывшись кровавой корочкой. Надолго ли? Ведь после них останутся бледные следы, которые всю жизнь будут напоминать ему об этих чудовищах. Таких, как я. Стая верила мне. Я была самой последней надеждой. Мне предстояло переубедить отца охотиться на оборотней. Как я это сделаю, когда и смогу ли — вопросы подобные «Когда создали землю?». Они не имеют ответа. Влажная после дождя земля, мягкий песок, липнущий к подошвам кед и приятно хрустящий, отвлекая от мрачных мыслей. Запах лекарств, специфический, почти пугающий. Свет, болезненно бледный, слепяще яркий. И папа, ссутуло стоящий у стойки регистрации, опираясь на худое плечо доктор Кей, его старой школьной подруги, которая уже двадцать лет работала в главной и единственной больнице Вермонта. Увидев меня, они оба тут же заулыбались. Кей — мило, приветливо, папа — тревожно, но облегчённо. Я прибавила шаги, а затем уже почти побежала, чтобы поскорее заключить папу в свои жаркие объятия. Его крепкие руки обвились вокруг моих напряжённых плеч, ещё ближе прижимая к себе. От него пахло лекарственной мазью, женскими духами и свежими бинтами. — Дочка, как ты? Я погладила его по седым и поредевшим волосам. Мой отец сильно постарел, и только сейчас я словно бы впервые замечала это. Всю свою жизнь он так тщетно гнался за местью. Мою мать безжалостно убили оборотни. Возможно, даже сам Хуго. Но сейчас это уже не имело смысла. Мёртвого не воскресить, потерянного не вернуть. Когда-нибудь все мы это осознаём. Но убитый горем и влюблённый человек… Он поймёт эту истину самым последним. Что месть не помогает. И даже если отец перебьёт всех оборотней в округе — легче ему не станет. Никому не становилось легче от кровопускания. Пускай эта кровь и дьяволов. Я натянула на лицо тёплую улыбку. — Вижу тебя — и мне очень хорошо. Папа тихо засмеялся, переводя красноречивый взгляд на Кей. — Обо мне хорошо заботились. Она нарочито небрежно махнула рукой, слегка покраснев. — Это самый раздражающий пациент из всех существующих. За все двадцать лет моей карьеры я не видела мужчину, которому так не сиделось на месте. Он был готов бежать по коридорам больницы со всеми этими бинтами на теле, Селина! Я широко улыбнулась. — Вы помните меня. Кей даже раскраснелась от удовольствия. — Конечно! Помню тебя ещё маленькой, с короткими волосами и чумазым личиком. Вместе с отцом охотилась на пушистых кроликов со своим игрушечным ружьём. Папа громко засмеялся. — Она не бросала эту игрушку до своего пятнадцатилетия. Тогда я и подарил ей настоящий охотничий нож с серебряной ручкой. Кей покачала головой. — Ты самый ужасный отец на свете. Кто же дарит своей дочери подростку настоящий нож? — Лучшего старика и не сыскать. — лишь хмыкнула я, хлопая папу по плечу. Он лишь мягко улыбнулся Кей. — Нам пора. — Да, конечно. Поехали уже домой. Папа засуетился, торопясь выйти из больницы, но ежеминутно оглядываясь назад. Я весело приподняла брови, но всё же промолчала. Стеклянные двери больницы шумно захлопнулись за нашими спинами, и я со свистом втянула в лёгкие сырой воздух, поднимая голову к мрачному небу. — Тебя что-то тревожит? — папин голос вернул меня в реальность, резко потянув вниз, на бренную землю. Я кивнула, ведя его к парковке с такси. Папин пикап остался в автомастерской Хуго, а я так и не забрала его оттуда. Папа тяжело опустился на заднее сиденье машины, диктуя водителю адрес нашего дома. Я уселась рядом с ним, подавляя жуткое волнение и страх. Папа был единственным родным мне человеком. Моей семьёй. Но я всё же боялась его реакции на своё признание. Мне требовалось немало мужества, чтобы признаться ему в том, что я… Это словно сообщить прокурору о том, что его ребёнок и есть преступник. И мне лишь оставалось надеяться на то, что его отцовские чувства будут сильнее ярости и злобы. Сильнее мести. Что любовь погасит боль. По крайней мере, чудо порой всё же происходило. Папа беспечно болтал по дороге домой, пытаясь развеселить меня. Я кивала и широко улыбалась почти каждой его фразе, но чем ближе мы подъезжали к дому — тем мучительнее ныло моё сердце и тем потнее становились мои ладони. Моё лицо приобрело восковый оттенок, когда мы с папой уже вошли в гостиную. Он облегчённо лёг на диван, вздыхая и глядя на потолок. — Я скучал по нашему старине дивану. Больничные койки слишком мягкие. Не для спины такого вредного старика, как я. Я нервно улыбнулась. В горле жутко пересохло, но отступать уже было поздно. Папа вопросительно приподнял голову. — Начинай. — Что? — Ты хочешь мне что-то сказать. Ты моя дочь, Селина. Я хорошо тебя знаю. Верно. Вот только… Как мне это тебе сказать, отец? Как удачнее преподнести то, что сломит тебя при любом исходе? Я скинула с себя куртку и смело выпрямилась. — Ты не очень впечатлительный человек, папа. Но обещай, что тебя не хватит сердечный удар, когда я… Он ободряюще улыбнулся. — Я боролся с земными дьяволами. Уверен, что бы это ни было, это не повергнет меня в больший шок. — Ошибаешься. — мои пальцы задрожали. Зубы застучали, издавая ровную дробь. — Это как раз и связано с ними. С земными дьяволами. С оборотнями. С твоими добычами. Папа сжал челюсти и резко сел на диване, прямо глядя на меня. — Они связывались с тобой, пока меня не было? Угрожали или… — Они не причинили мне вреда. Они… — я облизнула пересохшие губы и неосознанно сделала шаг назад. — Они такие же, как и мы, папа. Они — моя семья. Лицо папы исказилось, но я поспешно покачала головой. — Позволь мне договорить, папа. Ты ненавидишь их, ты злишься на них и обещал себе, что истребишь их всех до единого, но… Но ты ведь никогда не причинишь вреда своей дочери? Никогда не причинишь вреда мне? Он хмуро сдвинул свои кустистые брови. На его лице было написано искреннее недоумение от этого вопроса. — Конечно же нет, Селина. Что бы ни случилось — я не причиню тебе вреда. Я слабо улыбнулась. — Помни эти слова, папа. Помни. И не забывай их. Особенно сейчас. — Сейчас? — пробормотал папа, осторожно поднимаясь на ноги. Я уже решительнее кивнула, закрывая глаза и готовясь к трансформации. Ликантроп во мне уже давно ждал своего часа. Превратиться было так легко, так доступно… Но последствия… Они ведь разрушительны… Что ж… Луна решила это за нас. Сегодня всё решится. — Я полуночница, папа. — тихо произнесла я, и почувствовала, как тело стремительно меняет свой облик, разрывая одежду в клочья. Швы разошлись с душераздирающим треском, пуговицы отлетели в стороны. Яркая, но безболезненная вспышка преобразила моё тело из человеческого в звериное. В ликантропа, монстра тёмных лесных глубин. Ночной нечисти, имеющей регенерацию. Способность заживлять собственные раны, латать самые глубокие шрамы, не имеющие никакого шанса на исцеление. Были ли мы хуже или лучше людей? Вызывали ли зависть наряду со страхом? Папа коротко вскрикнул и почти отпрыгнул, приземлившись на диван. Его глаза расширились, рука быстро поползла к кожаному ремню брюк, очевидно нащупывая нож. Я качнула головой, понимая, что он не поймёт меня, если заговорю. Понимая, что даже если я начну его умолять, то он услышит лишь нечеловеческий волчий вой. Я смиренно рухнула на пол, поджав уши и хвост, стараясь показать, что для него я не опасна. Моя золотистая лапа дрогнула, когда я поднесла её к мордочке, пряча за ней чуть подрагивающие усы. Лицо папы стало мертвенно-бледным, лихорадочно горящие глаза цепко следили за каждым моим движением. Целую минуту в гостиной царила напряжённая тишина. А затем папа в потрясении склонил голову набок. Я повторила движение. Он приподнял брови, но в выражении его лица было столько недоумения и боли, что я невольно вздрогнула. — Папа. Снова это многозначительное и звериное: «Р-р-р». Папа поднёс ладонь ко лбу в полнейшем ужасе. — Селина? Ты понимаешь меня? Я поспешно кивнула. — Как… когда… — он прижал руку к сердцу, тяжело дыша. Я обеспокоенно замотала головой, приподнимаясь с пола, но папа взмахнул ладонью. — Помню, помню. Я обещал. Никаких инфарктов. Мне хотелось истерично засмеяться, но его реакция вызвала у меня лишь тревогу и боль. Я осторожно сделала к нему несколько шагов, пристально наблюдая за его лицом. Папа в ужасе глядел на мои конечности, покрытые золотистым мехом, но сидел неподвижно, позволяя мне слегка приблизиться к нему. Когда я вплотную подошла к дивану, то он всё же инстинктивно отшатнулся, округляя глаза, но я не отпрянула. Лишь застыла, молча глядя на него, давая время привыкнуть к своему новому облику. Он дёрнулся, и я поджала хвост, как побитая собака, ожидающая нового удара от своего любимого хозяина. Папа нервно усмехнулся, а затем устало прикрыл ладонью свои глаза. — Взгляд… Твой взгляд совсем не изменился. Я выдохнула. Осторожно приподняла лапу, чтобы дотронуться до его колена. Он вздрогнул, но затем выпрямился, внимательно глядя на меня. Я была втрое больше него самого, но прямо сейчас поникла, пытаясь уменьшиться до размеров кофейной кружки, лишь бы не пугать его своими внушительными габаритами. Папа закрыл глаза и вздохнул. Мой звериный слух ловил каждый стук его испуганно бьющегося сердца, шум и пульсацию бегущей крови в его венах. Как он растерян, потрясён, сражён. Я могла бы вновь обернуться человеком. Со временем мне удалось более-менее контролировать свои превращения, но прямо сейчас это звериное тело лучше справлялось с болезненным напряжением в мышцах. Это был большой удар для моего отца, но я надеялась на то, что он справится, так как знала, что как только ему станет чуть лучше, то он вновь начнёт охоту. Мне нельзя было этого допустить. Сэм мёртв. Но Хуго, Амелия, Фрэнки, Ромул и Рем ещё живы. Их нужно уберечь. Любыми путями. Любой ценой. Если бы всё было так просто, как люди всегда надеются… Папа открыл рот, но затем вновь закрыл его, так и не проронив ни единого слова. Его ладонь дрогнула, когда он поднёс её к моей лапе. Я видела борьбу на его лице. И страх постепенно побеждал. Папа мягко коснулся моей жёсткой шерсти, а затем поднял на меня измученный взгляд. Столько муки в старых глазах… Лучше лезвие ножа в рёбрах, чем этот немой взгляд. Я подалась вперёд, уткнувшись мордочкой в его грудь. Он передёрнулся всем телом, но затем закрыл глаза, испуская тихие вздохи. — Ты моя дочь… Я потёрлась лицом в его тёплую рубашку, и его губы дрогнули. — И всегда ею останешься. Моё сердце пропустило удар. — Этот облик… Он временный? Я кивнула, и он облегчённо выдохнул. — Хорошо… Ты умеешь это контролировать? Снова мой кивок и его тихий вздох. — Это не лечится? Нет. Это навсегда. И это не болезнь. Это моя судьба. Это моя жизнь. Я полуночник. Я часть стаи. Я оборотень. Папа прочитал ответ в моих глазах, и почти кивнул. На его лбу выступила испарина. — Так я и знал. Это до самой смерти. Ты… ты хочешь, чтобы я перестал охотиться на таких же существ, да? Пытаясь не испугать его, я положила и вторую лапу на его колено, выражая этим свои мысли. Он до скрежета сжал свои челюсти. — Это непросто, дочка. Я посвятил этому всю свою жизнь. После смерти твоей матери я жил лишь мыслями о мести. И я поклялся себе, что ни одна живая душа не станет кормом для этих дьяволов… — он оборвался на полуслове и кашлянул. — ...этих существ. Я надеялся, что именно я положу этому конец. Но ты… Ты ведь не нападаешь на людей? Я горячо замотала головой, и он кивнул, пряча от меня свой взгляд. — Хорошо… Мне нужно время… И немного виски. Я опустила лапы с его колен и чуть отошла. Моё тело было громоздким и непропорциональным, но я ловко юркнула назад, чудом не задев пушистым хвостом кофейный столик. Папа тяжело поднялся на ноги и скрылся на кухне. Я слышала, как звенит хрусталь и шуршит обёртка от таблеток. Его сердце. Новость сильно его подкосила. Мне нельзя было оставлять его в одиночестве, но ему требовалось время. Много времени. И то, что он не убил меня — было уже небольшой победой.

***

      Путь в дом стаи отнял достаточно времени, чтобы мне стало чуть лучше. Я нервно зевнула, когда дошла до деревянной двери, но не решилась коснуться ручки. Меня встретила бы тишина, наступившая в этом доме сразу же после смерти Сэма, но не это было самым страшным. Самым страшным было приближение неведомого конца. И каким оно будет… Это тревожило и пугало, но одновременно я с трепетом ждала его. Время закалило меня, научив многому. Только несколько недель назад я была простой студенткой академии из Вудстока, с лучшими ожиданиями на интересное лето в наших глухих краях. А получила… Дверь тихо скрипнула, отворяясь, и я подпрыгнула от неожиданности. Из темноты выступила высокая мужская фигура. С серебристыми глазами. С чёрными кучерявыми волосами. С амулетом на шее. С пугающим шрамом от скулы до самого подбородка. Хуго. — Селина? — его брови резко нахмурились, когда он увидел слёзы в моих глазах. Поток всех накопившихся чувств вдруг хлынул на меня мощной лавиной. Я стояла перед тем, кому могла обнажить все свои слабые стороны, не боясь при этом стать более уязвимой. Разве не чувствовала я себя целой рядом с ним? Как же мало нам надо… Знать, что рядом есть тот, кто всегда подставит руку и плечо, ничего не требуя взамен. Знать, что мы не одиноки в таком прогнившем и одичавшем мире. Знать, что у нас есть дом. Человек, являющийся нашей душой. Половинки единого целого. Как камень, расколовшийся надвое, а затем внезапно воссоединивший обе свои стороны. — Папа всё знает… — сдавленно прошептала я, даже не трудясь вытереть своё мокрое лицо. Слёзы всё катились и катились из глаз, точно плотина, которая прорвалась. Хуго внимательно посмотрел на меня. Я подняла на него взгляд. И он обнял меня. И меня словно обнял весь мир. Стало тепло, стало надёжно, стало хорошо. Я зарылась лицом в его горячую шею, успокаивая саму себя. Я — его глаза. Он — моё сердце. Так уж суждено. Я вижу его, а он меня. Моё бремя — его бремя. Сердца всегда бьются в унисон. Хуго крепче сжал меня в своих объятиях, поглаживая по спутанным и растрёпанным волосам, успокаивая, как ребёнка, плачущего навзрыд. Я отчаянно вскинула голову, ища его губы, и он склонился, ловя мой рот в пылком поцелуе. Пряди волос прилипли к моим влажным щекам, но я лишь ближе прильнула к нему, отдаваясь во власть его губ. Мы оба были темпераментными, импульсивными, но в этот раз жалящий огонь коснулся не наших тел, а наших сердец. Хуго углубил поцелуй, зарывшись пальцами в мои волосы. Это была такая пытка… Такая боль… Но в этот момент, пока вожак стаи медленно овладевал мной, я вдруг подумала о том, что благодарна проклятому Нэйту, укусившему меня в ту ночь. Что каждая потеря стоила этого обретения. И каждая капля пролитой крови стоила этого срывающегося до боли дыхания оборотня, который решил промолчать на обряде отречения, чтобы не потерять меня. А я его. Наша связь была не только нерушимой. Она была вечной.

***

      Оборотни уютно уселись полукругом вокруг костра, как и в старые добрые времена. Фрэнки подбросил в огонь новые дрова, и почесал кончик своего носа. — Хорошо, со старым одержимым охотником разобрались. А что со стаей Клинтона? Амелия гневно сжала кулаки. — Разорвём их, вот что. Не вижу смысла сюсюкаться с кучкой жалких придурков. Ромул присвистнул, хрустя куриной косточкой. — «Кучкой жалких…». Там не менее двадцати оборотней, если ты не знала. Не включая старейшин. Не мелочись, сестрёнка, сразу бы их парочкой слабаков назвала. Рем побагровел от злости, но я поспешно вмешалась в беседу. — Причём здесь стая Клинтона? Разве у нас не пассивная агрессия, ограниченная лишь саркастическими насмешками? Хуго издал странный звук. Я повернулась к нему, до этого молча сидящему на поваленном дереве. Это было его место. Место главного, старшего, сильнейшего. Глаза вожака недобро блеснули при свете костра. — Клинтон хочет войны. — Клинтон хочет Селину. — язвительно выплюнул Фрэнки. — Но раз он хочет войны, то пускай получит её. Финальная бойня рано или поздно должна была произойти. Смешно только то, что всё это время они выжидали подходящий момент. Потеря Сэма сильно подкосила нашу стаю. Они словно гиены. Ищут слабые места. Хуго сжал мою руку, наклоняясь вперёд. — У нас их нет. Каждый из нас способен за себя постоять. Я уверен в том, что мы отстоим свою территорию. Они заполучат одного из вас только в том случае, если я буду мёртв. А умирать завтра я не намерен. Ромул усмехнулся. — Хорошая речь. Ты знаешь, что мы последуем за тобой даже в ад. Аманда согласно кивнула. — Мы боремся до последнего. Рождаемся и умираем друг ради друга. Не тревожься, Хуго. Всё будет хорошо. — Главное, верить. — заметил Рем. — Главное, делать. — тихо ответил Хуго. Я ободряюще сжала его ладонь, искренне произнося: — Мы справимся. Мы вместе. Дрова тихо потрескивали, пока пламя жадно поглощало их. Фрэнки и Ромул шумно шутили меж собой до тех пор, пока Рем не увёл Ромула на охоту на кроликов, а Амелия не зевнула, опираясь подбородком на плечо Фрэнки. Тот легко подхватил сонную сестру на руки и унёс в дом. У костра остались лишь мы с Хуго. Он молчал, задумчиво глядя на пляшущий огонь, но не выпуская моей руки из своих сильных пальцев. Я любовалась игрой огненных теней на его красивом лице, пока не произнесла: — Это ты. — Что? Он удивился, повернул ко мне голову. Я медленно провела ладонью по его горячей щеке. — Это всегда был ты. Даже до того, как мы встретились — был лишь ты один. Здесь. Я прижала его руку к своей груди, чтобы он кожей чувствовал каждый стук моего сердца. — Здесь было пусто. Было холодно. А сейчас… Я чувствую себя другой. Чувствую себя настоящей. Хуго молчал, но его взгляд согревал меня. Мне было хорошо, тепло, уютно. Возникло чёткое ощущение заполненности. Чёткое осознание, что сейчас я в безопасности, в нужном месте с нужным мне человеком. Пускай с оборотнем. Пускай и я сама больше не человек. Пускай. Я словно годами плутала по лесу, и наконец-то нашла верную дорогу. Нашла, и теперь не собиралась сходить с этого пути. Собиралась дойти до самого конца, даже если впереди меня ждёт нечто тёмное и пугающее. — Даже если и случится что-то плохое… Даже если что-то пойдёт не так… Для меня всегда будешь только ты, Хуго. Вожак порывисто и резко прижал меня к себе. Едва ли не давая клятву, прошептал в мои волосы: — Я защищу тебя. Вот так просто. Несколько слов. Таких простых, но таких нужных. В них скрывались все чувства ликантропа, вся его нежность и горячность. Как он дорожит мной, и без колебаний пожертвует собой, чтобы сохранить мне жизнь. То же самое сделала бы и я сама. — Я знаю. Клятва оборотня… Не на крови, но под покровом ночи и под бледным светом луны. — Когда-то ты сказал мне, что я делаю тебя человеком... — прошептала я. Хуго медленно кивнул. — А ты делаешь меня сильной. Он улыбнулся. — Делаешь меня человеком… Тогда я имел в виду лишь человеческие слабости, моя маленькая луна. Возбуждение, имеющее разрушительное свойство. Но сейчас… Это неожиданный страх. Боязнь потерять тебя. Обрести так внезапно, так нежданно, почувствовать саму жизнь, а затем вдруг потерять. Это хуже вожделения. Потому что желание имеет свойство испаряться в мгновение ока, а страх теперь всегда и везде со мной. Куда бы я ни пошёл... Где бы ни был... Всегда мысли о том, не потеряю ли я тебя. Это и делает меня полноценным человеком, моя луна. Знать, что мне есть, что терять. А значит, есть, ради чего жить. От его слов у меня гулко забилось сердце. Я прижалась щекой к его шее. — Завтра полнолуние. Всё изменится. — Кое-что всё же не изменится. — тихо ответил Хуго, целуя меня в лоб. — Чем бы завтрашняя ночь не закончилась, луна будет такой же красивой, а моя любовь к тебе такой же вечной, как и этот лес. Я неспешно подняла голову к небу. Звёзды всё мигали и гасли, но луна продолжала сиять там, далеко далеко, за миллионы миль от нас. Чертовски красивая, холодная, одинокая. Свидетельница этой ночи. Свидетельница наших слов. Та, кто свела нас. Та, кто и разлучит. Завтра. Завтра…