All the Young Dudes: За Кадром

I can't write and I can't sing, I can't do anything I can't read and I can't spell, I can't even get to hell I can't love and I can't hate, I can't even hesitate I can't dance and I can't walk, I can't even try to talk Freddie tried to strangle me with my plastic popper beads. But I hit him back With my pet rat Yeah I hit him back With my pet rat Я не умею писать, и я не умею петь, я ничего не умею делать. Я не умею читать, не знаю орфографию, я даже не могу попасть в ад. Я не умею любить, не умею ненавидеть, я даже не могу размышлять. Я не умею танцевать, и я не умею ходить, я не могу даже попытаться заговорить. Фредди попытался задушить меня моими пластиковыми бусами. Но я ударила его в ответ Своей домашней крысой. Да, я ударила его в ответ Своей домашней крысой. — Сандра? Эй, Сандра? — Меня, блядь, зовут Нэнси, я тебе говорила, — Сандра подошла к двери и приоткрыла её, хмурясь в щёлку на Гранта одним глазом, похожим на кошачий. — Прости, — сказал Грант, держась за рёбра. — Нэнси. Последние две недели она была Сандрой, так что кто знает, что там у неё произошло. Может, кто-то её нашёл. Или кого-то нового назначили на её дело. Он не мог спрашивать у людей подобные вещи ради своей же собственной безопасности. У Гранта и без того в жизни хватало дерьма. И, разумеется, она захотела стать Нэнси, все девчонки-панки хотели быть Нэнси с тех пор, как Сид Вишес начал трахать эту американскую шлюху. — Чё те надо? — спросила она, пристально глядя на него. — У тебя есть чего выпить? Она закатила глаза. Самовлюблённая сука. Он впихнул носок ботинка в щель между дверью и косяком. — Ты мне должна, помнишь? Я помог тебе заселиться. — Я думала, ты просто хотел помочь, — фыркнула она. — Так и было, — ответил Грант. Он сжал рукой дверной косяк, чувствуя себя слабым от боли. — Теперь твоя очередь мне помогать. — Мудак, — пробормотала она и попыталась закрыть дверь, но он не убрал ногу из проёма. Спасибо господи, что это были ботинки с носами из стали, было бы здорово обойтись без новых ран. Сандра — Нэнси — цокнула языком и отступила от двери. Он слышал, как она роется у себя в комнате. Раньше она приглашала его войти, но уже несколько недель как перестала. Её комната была лучше, чем его, у неё были нормальная кровать и письменный стол. Она говорила, что пишет роман, что просто «получает опыт альтернативного образа жизни, чтобы как следует передать культурный дух этого времени». Сперва это его заинтересовало — ему нравились умные люди. Но теперь он начал задумываться, может, она просто-напросто очередной бездомный панк в бегах. Без макияжа ей можно было дать лет четырнадцать. Она вернулась к двери с бутылкой в руке. Полфляжки дешёвой водки. Он выхватил её, и она снова цокнула языком. — Ты выглядишь как дерьмо, — сказала она. — Спасибо, — он открутил крышку и выпил столько, сколько смог, пока не закашлялся. Водка была очень дешёвой. Может, это и хорошо? Может, это означало, что она сработает быстрее или лучше? — Где, вообще, Ник? — она окинула взглядом коридор за спиной Гранта. — Почему ты не просишь алкоголь у него, это ведь его вина, что ты сейчас в таком состоянии. Грант зыркнул на неё. — Он не вернётся. — Хорошо, — ответила она. — Устала уже слушать, как он размазывает тебя по стенам. Грант выпил ещё. Ему нужно было присесть. Он наконец убрал ногу от двери и попятился в сторону своей комнаты, придерживаясь за стену, чтобы не упасть. — Спасибо, Нэнс, — пробормотал он. — Знаешь, это, вообще-то, не лекарство, — крикнула она. — Иди в чёртову больницу! Он захлопнул за собой дверь и крепко закрылся на замок. Сука. Ну почему всем обязательно нужно вести себя так? Никогда нельзя терять бдительность, иначе кто-нибудь обязательно хорошенько тебя пнёт. Он на коленях дополз до матраса, стараясь не опираться на бок, где болело сильнее всего. Рёбра до сих пор ныли, хотя прошло уже два дня, и он очень надеялся, что они не сломаны, потому что это самое последнее, что ему сейчас нужно, чёрт возьми. Тем более, пока он не делал глубоких вдохов, всё было не так уж плохо. Он запрокинул голову, отпил ещё немного водки и поймал своё отражение в маленьком зеркале на стене напротив. Уф. Он скривился. Он действительно выглядел как дерьмо. Синяки, кажется, ничуть не сошли; ему нужно было найти немного льда или что-то типа того. Грант никогда бы не подумал, что будет скучать по приюту, но там, по крайней мере, всегда была аптечка, если нужно. Он поднял руку к щеке, наблюдая за своим отражением. Этот урод просто взял и испоганил его лицо. Если уж на то пошло, Грант с самого начала не испытывал к Нику огромного уважения, но всё зашло уже слишком далеко, чтоб его. Ему ещё повезло, что все зубы на месте. Он провёл языком по зубу, сколотому несколько лет назад. Это был резец, очень острый, когда его только-только сломали, но теперь край сточился настолько, что обычно Грант едва ли его замечал. Он поклялся, что это был последний раз, когда его били в челюсть, хотя никогда нельзя давать подобные обещания, даже самому себе. Это было довольно иронично: заработать сколотый зуб после того, как подрался. Тогда он ещё жил дома, это было — сколько? Четыре года назад? К тому времени он уже перестал ходить в школу, потому что не выносил учителей и других детей. Если он прогуливал, значит, ему больше не нужно было терпеть учителей — но другие дети не забывали про него. Он хромал домой со сбитыми костяшками, разбитым носом и фингалом — его первым фингалом, если память его не подводит — и чувствовал себя на удивление гордым, потому что тем парням, что накинулись на него, досталось ещё хуже. Дед ждал его у двери, куря трубку. — Что случилось, пацан? — Я дал им сдачи, — шмыгнул Грант, вытер нос и увидел тёмно-красное пятно на рукаве. — Как ты мне говорил. — Это были ямайцы? — спросил дед, вынимая трубку изо рта и складывая руки на груди. Он был низкорослым мужчиной, но плотным и грубым, без единой капли тепла. — Нет, — ответил Грант. — Ирландцы. Нужно было просто соврать. Но что-то всегда заставляло Гранта давать неправильные ответы. Лицо деда потемнело, губы превратились в длинную напряжённую нить отвращения. Королю улицы Килбёрн-Хай-роуд нужно было поддерживать репутацию; ему не нужно было, чтобы местные дети били его внука. Грант заглянул за плечо деда, чтобы проверить, нет ли поблизости мамы. Не то чтобы от неё можно было ждать помощи, но в целом лучше иметь свидетеля. Он нигде её не увидел. — Посмотри на меня, пацан, — прогремел дед, наклонившись к Гранту так близко, что он почувствовал едкий табачный запах его дыхания и мог сосчитать каждую крошечную седую волосинку на небритом подбородке. Он мысленно подобрался и посмотрел деду в глаза. — Почему ты дерёшься с ирландскими пацанами? — Я им не нравлюсь. Я говорил тебе. Дед протянул жёсткие костлявые пальцы, схватил Гранта за ухо и вывернул так сильно, что Грант закричал и задёргался, пытаясь вырваться из хватки. — Меньше болтай и хватит искать глазами мамку, — закричал дед прямо ему в лицо, теперь уже так близко, что капли его слюны остались на щеке Гранта. — Не думай, что я не слышал, что все вокруг говорят про тебя, так что лучше-ка поверни свою ёбаную шею обратно, пока я не пробил твоё лицо до самого затылка твоей кретинской башки! — Отпусти меня… *БАМ* После этого он мало что помнил. Он помнил, как сидел в ванной и хныкал, пока мама протирала его опухшее лицо мокрой тряпкой. Помнил, как порезал язык об острый как лезвие край своего сколотого зуба. — Серьёзно, — устало вздохнула его мама. — Я не знаю, почему ты продолжаешь вставать ему поперёк горла. Глупая женщина. Она прекрасно знала, что даже если молчать и делать всё, чего хочет дед, ты всё равно в итоге останешься избитым и виноват в этом будешь только ты. Поэтому Грант сбежал, как только ему подвернулась возможность, и поклялся никогда никому не позволять снова поднимать на него руку. А потом объявился Ник, и сейчас, только посмотрите на Гранта — он сидит и пялится на своё отражение, глотая водку как самый настоящий алкаш. Ника нельзя было назвать привлекательным. Он даже не был приятным. Он просто был старше Гранта, и твёрже, и больше. В нём была какая-то крайность, что-то опасное, что сперва притягивало. Пока ты не осознавал, какова настоящая опасность. В этом плане до Гранта доходило слишком долго; он мог открыто это признать. Его собственная вина была в том, что он пил слишком много, глотал слишком много таблеток и не получал достаточно солнечного света. В первый раз, когда это произошло, он придумал целый план — накопить денег, вырваться и уехать как можно дальше. Но ему нужно было каким-то образом заработать денег, а когда у тебя нет прописки, существует только несколько возможностей. Он собрал долги, у кого только мог, и какое-то время выживал на подачках — хотя люди начали уставать от этого; к этому моменту он уже несколько дней нормально не ел. Напиться никогда не составляло труда. Если он выглядел достаточно чистым и молодым, было довольно просто объявиться в баре определённого толка и всю ночь пить за чей-то счёт. А если кто-то хотел чего-то большего и был готов заплатить, то ему же лучше. Он ничего не терял, пять минут в туалете и неприятное послевкусие было не сложно вытерпеть, и он всегда устанавливал чёткие границы. Затем Ник об этом узнал и совсем не разозлился, даже поддержал его. Он решил, что тоже заслуживает долю, пока Грант не начнёт по-настоящему зарабатывать на жизнь. И два дня назад Ник ушёл насовсем, оставив Гранта с двумя сломанными рёбрами и полным лицом синяков в качестве прощального подарка. Он допил водку и облизнул крышку изнутри, чтобы наверняка. Устав жалеть себя, Грант сел прямо, чтобы больше не видеть своего отражения. Тело всё так же было чересчур чувствительным, но боль слегка ослабла. Алкоголь сработал. Ему нужно достать ещё. Ему нужно подняться, одеться и пойти в бар; ему нужны деньги. Плевать на билет на поезд, на который он копил; ему нужно как можно скорее чего-нибудь поесть. У него в сумке лежала футболка, не такая грязная, как остальные, но он осознал, что не может её надеть. А если точнее, просто не сможет снять ту, которая на нём, слишком больно поднимать руки. Ну и ладно. Он сдался. Ботинки тоже развязывал долго, ему приходилось делать перерывы, чтобы отдышаться. Слёзы щипали ему глаза, и он яростно растёр лицо. Это всего лишь боль, не более. Он не мог позволить, чтобы это было чем-то большим. Всё будет в норме. Всё будет хорошо. Ему просто придётся сжать зубы и двигаться дальше. Лицо всё ещё оставалось проблемой. Трудно очаровывать людей, когда ты выглядишь так, будто у тебя только что было десять раундов с Мухаммедом Али. Сандра — Нэнси — могла бы одолжить ему немного тональника, но он поспешно отбросил эту мысль. Будет в десять раз хуже, если его поймают где-нибудь одного с макияжем на лице. Он решил направиться в ближайший кинотеатр пип-шоу. Там было хорошо и темно, и фильмы обычно делали половину дела за него. Одно из таких мест находилось всего в нескольких улицах, на преодоление которых у Гранта ушло целых двадцать минут. И даже после этого ему пришлось придумывать способ пройти внутрь, потому что он точно не собирался тратить на это деньги. После многолюдных улиц западного Лондона темнота принесла облегчение. К тому же внутри было тихо, не считая звуков фильма, который, видимо, только начался, потому что большинство актёров до сих пор были в одежде. Грант немного посидел на последнем ряду, чтобы восстановиться после путешествия и оценить посетителей. Здесь сидели обычные типы. Возраст под шестьдесят. Длинные плащи. Некоторые уже лысели. Знакомое тошнотворное чувство поднялось внутри Гранта, пока он подготавливался принять этот вызов. Серьёзно, и у людей ещё хватает наглости называть его извращенцем. Первая актриса оголила сиськи, и Грант оглянулся вокруг. Чуть больше ёрзанья, некоторые начали теребить ткань штанов. Он поднялся и неспешно поплыл по проходу, слегка покашливая, чтобы обратить на себя внимание. Большинство из них проигнорировали его, приклеившись к кукле на экране. Некоторые задержали на нём взгляд чуть дольше необходимого. Он выбрал одного и уселся в нескольких сиденьях от него. Это была игра, подобная рыбалке — хотя, если быть честным, Грант никогда не ходил на рыбалку. Нужно было притвориться, что ты ничего не задумал, потому что в ином случае они начнут слишком сильно нервничать и сольются. Он немного посмотрел фильм, потягиваясь настолько сильно, насколько раны ему позволили, и его светлые волосы поймали свет проектора. Девушка на экране тоже была блондинкой, что могло сыграть ему на руку. У неё была ужасная губная помада, розово-оранжевая и безвкусная, которая рисовала уродливую широкую «О», когда она стонала и охала. Мужчина, который наблюдал за ним, шевельнулся и скоро уже сидел рядом с ним. От него несло трубочным табаком, и Гранта чуть не вырвало. — Сколько? Грант повернул голову и соблазнительно улыбнулся. *** Ему нужно было хорошенько нажраться. О господи боже, ему нужно было напиться до такой степени, чтобы потом ещё несколько дней всё расплывалось перед глазами. На хуй билет на поезд, на хуй Брайтон, на хуй разбитое сердце. Грант шаткой походкой вывалился из задней двери кинотеатра, чувствуя себя так хреново, как ещё никогда в жизни. Когда ты на самом дне, никто не услышит твоих криков — Нику нравилось говорить эту фразу. Каким-то образом он оправдывал все свои поступки тем, что он маргинал. Гранту всегда хотелось сказать: «Я прекрасно, блядь, тебя слышу». Но умничать не было никакого смысла. Он нашёл алкогольный магазин и купил бутылку джина и пачку сигарет, затем немного посидел на обочине дороги, пытаясь собрать мысли в кучу. Витая в облаках, он задумался о том, как обстоят дела в старом доме в Майл-Энде. Это место теряло всё своё очарование зимой — они с трудом боролись за тепло, многие из них уехали, а потом Чарли Эфа, которого не было дома несколько дней, нашли мёртвым в канале в Бетнал-Грин. Эта ситуация по-настоящему всё омрачила. Лиззи, которая, типа, встречалась с Чарли, вскрыла вены — выжила, но после этого всё необратимо изменилось. Эдз подсел на мет, и это стало последней каплей для Гранта. Он никогда не думал, что вернётся в западный Лондон. Пару-тройку раз ему казалось, что он видел деда, и после этого неизбежно залегал на дно на несколько дней. Грант покачал головой, из-за чего его усталые глаза запульсировали болью, и сделал ещё глоток джина. Надо перестать думать про деда. И про Ника. И Эдза. И про того мужика в кинотеатре. Боже, каждый ёбаный мужчина в его жизни уничтожил какую-то его часть. Не считая Римуса. Грант моргнул, уставившись на асфальт. Это было странно; с чего бы ему думать о Римусе? Он провёл полгода, пытаясь забыть Римуса, а Грант был, на минуточку, чемпионом по забыванию болезненных воспоминаний. Может, в этом и была проблема. Римус не причинял ему боли. Римус был мягким, и нежным, и ласковым, и скромным. Он даже не разбил Гранту сердце. Но мысли об этом не принесут никакой пользы. Римус за миллион миль отсюда; в безопасности своей вычурной школы для очаровательных ботанов. Гранту нравилось думать об этом именно так, что Римус в безопасности. Они никогда не говорили об этом, но у Гранта сложилось впечатление, что Римус пострадал не меньше него. Было приятно знать, что один из них живёт хорошей жизнью; что о нём заботятся. Гранту было не нужно, чтобы о нём заботились, но он хорошо понимал все плюсы такого положения. Чуть дальше по дороге показался полицейский патруль, и Грант как можно быстрее вскочил на ноги и запихнул бутылку джина в задний карман. Ему уже доводилось ночевать в камере раньше, и это был не очень приятный опыт. Он зажёг сигарету и пошёл — полицейские могли прикопаться к любой ерунде, даже к безделью, так что лучше всего было продолжать двигаться. Он подумал было вернуться в свою комнату и поспать. Теперь у него было немного денег и достаточно алкоголя, чтобы вырубиться. Даже больше не так уж сильно хотелось есть. Рука инстинктивно потянулась в карман джинсов за ключами. Блядь. Их там не было. Грант с силой закусил губу, чтобы не закричать. Они, должно быть, выпали где-то в кинотеатре — и теперь он уже не сможет туда вернуться. Блядь. Он продолжил идти, в ярости сжимая кулаки, такой злой, что хотелось плеваться. Один лишь только день. Один лишь чёртов день без происшествий, он больше ни о чём не просил. Он мог бы переночевать на улице — он уже делал так несколько раз, и погода, по крайней мере, была хорошей. Он мог бы вернуться и попробовать напроситься ночевать к Сандре/Нэнси. Маловероятно, что она пустит его после того грубого поведения, но она могла бы над ним сжалиться. Дело было в том, что теперь он был пьян и зол. Если он вернётся обратно, то будет слишком дёрганным и агрессивным и начнёт драку или попытается с кем-нибудь переспать. Нет, решил он, что ему стоит сделать, так это продолжить двигаться. Не так далеко отсюда есть бар, в котором ему уже везло раньше — по большей части с карманными кражами. Да и вообще, музыка была громкой, и ему может перепасть ещё немного алкоголя. Небо уже начинало темнеть, так что время уже, наверное, перевалило за восемь. Ему потребовалось много времени, чтобы добраться туда; кажется, он несколько раз заблудился. Всё вокруг выглядело одинаковым, и он постоянно выпадал из реального времени; как будто лунатил. На самом деле он даже не осознал, что стоит перед этим самым баром, пока кто-то не наорал на него. Группа парней стояла снаружи и выглядела угрожающе. Это работало. Они все чем-то смахивали на Ника — крупные и лысые. Грант попытался быстро пройти мимо, но сделал это чересчур явно. — Как жизнь, Лола? — сказал самый здоровый. Они все заржали как кучка старух в прачечной. Грант презрительно усмехнулся. Это даже не было оригинальной, мать его, шуткой, разные мудаки называли его Лолой с момента выхода той блядской песни от Kinks. Well I'm not the world's most masculine man But I know what I am and I'm glad I'm a man And so is Lola… Ну, я не самый мужественный парень в мире, Но я знаю, кто я такой, и я рад, что я мужчина, И Лола рада тоже… Очень, блядь, смешно. И это даже не было логично, потому что Грант никогда не был дрэг; ему нравилось быть мужиком. (Окей, однажды он попытался в шутку нарядиться, но это не считается.) Он считал, что существовали оскорбления и похуже. Он опустил голову и стал спускаться по ступеням. Внутри воняло сигаретами, пивом и потом. Ёбаные панки. И всё же здесь было темно, анонимно, и никто на него не смотрел. Музыкальная группа была громкой, уродливой и отвратительной, в рваных отбеленных джинсах и джинсовках с нашивками и значками. Им всем на вид было не больше шестнадцати лет. И когда рок-певцы перестали быть сексуальными? После этого всё расплывалось. Он определённо пил пиво, но только богу известно, откуда он его достал. Возможно, он немного потанцевал, возможно, поговорил с кем-то. И вдруг он уже щурился на тусклый свет в туалете, и его схватил за локоть и протащил через весь бар вышибала. Он споткнулся, ноги заплелись, когда он поднимался по лестнице, из-за чего подвернул ногу, но мужчине, который тащил его, было плевать. Он пихнул его в последний раз, когда они поднялись на уровень улицы. — Вали куда подальше, ты, пидорас! Ну, что ж. Он понятия не имел, что натворил, но знал, когда наступало время уходить. Он снова опустил голову, спрятал руки в карманы и быстро пошёл прочь. Боже, как же он нажрался; тротуар шевелился и изгибался у него под ногами. Его тошнило, он чувствовал тошнотворный привкус во рту, но у него в желудке ничего не было, так что проблеваться он не мог. — Грант! — кто-то прокричал его имя. Его первым инстинктом было продолжить идти, проигнорировать это. Потому что это не могло быть хорошим знаком, то, что кто-то из этого района знает его имя. Не то чтобы у него было много друзей. Но шаги за спиной становились громче, угроза становилась ближе, и он был слишком пьян и покалечен, чтобы убежать. Он обернулся — с тем же успехом можно и хорошенько посмотреть, прежде чем они сделают то, что собрались делать, чем бы это ни было. Кто бы это ни был, он был больше него — высокий, но не мускулистый. За ним был уличный фонарь, так что Гранту понадобилось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к свету, всё дико плыло перед глазами. Эти кудри. Это выражение тревожного беспокойства в глазах. Эти прекрасные розовые губы. Римус, мать его, Люпин. *** Грант редко размышлял о чувствах. По крайней мере, о своих. Он провёл такую большую часть своей жизни в противостоянии, что все остальные думали, что он не запаривается с самоанализом. Но ему было стыдно из-за того, как он повёл себя в ту ночь. Дело в том, что Римус был самым последним человеком во всём мире, кого он ожидал увидеть. И как только взгляд Гранта упал на него под золотым светом уличного фонаря, он почувствовал такое невероятное облегчение, что это шокировало его самого. Грант не был религиозным человеком — на хуй эту поеботу — но в глубине его помутнённого сознания Римус Люпин выглядел прямо как блядский ангел. И затем очень быстро облегчение Гранта испарилось, будто и не было, и вместо него он почувствовал чистейший стыд. Вот перед ним стоял этот добрый и чувствительный парень, который всегда на него равнялся. И что Грант представлял из себя? Он даже не мог твёрдо стоять на ногах. О господи, и Сириус (серьёзно, что это ещё за сумасшедшее хипповое имечко?!) маячил за спиной Римуса на протяжении всего времени, роскошный словно кинозвезда, буквально источающий ауру денег и привилегий. Может, всё было бы не так уж плохо, будь Римус один, но Грант не мог не увидеть себя глазами Сириуса — абсолютно жалким. Поэтому он стал грубить. Он не мог вспомнить всего, что говорил, но он помнил, что вёл себя как та ещё заноза в заднице. И Римус просто позволил ему вести себя подобным образом, да ещё и накормил, потому что Римус просто-напросто был таким вот хорошим. Каким-то образом они оба привели его обратно в его комнату, и возможно, взломали замок, или же он просто изначально забыл запереть дверь, но когда Грант проснулся, он был в безопасности и комфорте на своём матрасе. Несмотря на воспоминания о прошлой ночи, затопившие его сознание кошмарным трейлером к фильму-катастрофе, он, на удивление, чувствовал себя лучше. Его лицо больше не горело и не сводило, и дышать было не больно. Он не был голоден. Он чувствовал себя расслабленно впервые за несколько недель. Повернув голову, он увидел Римуса и Сириуса, которые спали в углу напротив. Боже. Они оба были такими красивыми, будто пара скульптур. Мирные, и молодые, и влюблённые. Грант почувствовал ужасный укол в груди. Его рёбра перестали болеть, но сердце до сих пор казалось огромной мозолью под кожей. Римус начал медленно просыпаться. Грант наблюдал за ним, ощущая вибрацию предвкушения, пробежавшую по позвоночнику, которая всегда находила на него, когда он собирался поговорить с Римусом. Римус сморщил нос и открыл глаза. Его взгляд моментально нашёл Гранта, и Грант улыбнулся. — Доброе утро, — сказал он одними губами.