Ad Hominem

Двадцатое февраля 1939 года. Двенадцать суток до растворения колец.

      Самое начало суток: лунный свет падал на будильник, стрелки которого указывали на семь минут первого. Цезарина находится в мучительном состоянии напряжённой полудрёмы, омрачающейся старыми воспоминаниями о детстве.       Мама ушла тихо: в ночи́ бдевший за ней отец не сразу заметил отсутствие пульса под бледной, болезненной кожей. Она долго страдала от болезни лёгких, еле успев самостоятельно выходить маленькую Лену. Когда Антониды Цеппели не стало, её самой старшей дочери было всего семь, а самой младшей сравнялось два года.       Марио долго горевал, скорбел за работой, на мессе. Но особенно сердце ему щемило дома, где его ждали пятеро детей, и у каждого свои черты любимой жены.       Отец научил старших детей всему бытовому, что сам умел — остальному дети научились, глядя на милосердную соседку преклонных лет, собственные дети которой навсегда забылись в эмиграции.       Так продолжалось в течение трёх лет; потом отец исчез, будто улетучился вместе с туманом в то утро. В доме были деньги, и Рина старалась кое-как экономить. Пока средства постепенно тратились, а бедная бабушка раз за разом могла делать всё меньше, в Рине росла и кипела злоба — на отца, который теперь чудился ей в каждом мужчине, проходящем под руку с женщиной, на Бога, который не уберёг маму, на нечестных продавцов, будто поднимавших цены только ради них.       А потом объявилась бабка — отцова тётя, чопорная старая дева. У неё был добротный дом в Риме, куда она перевезла детей, и бывшая воспитанница, часто появлявшаяся в доме. Цезарина начала злиться и на них.       Двенадцатилетняя Рина моется в небольшой сидячей ванне, на бортике висит намыленная жёсткая мочалка. В уродливой комнате по соседству с ванной прохладно, вода стынет быстрее, а в той же воде нужно перестирать бельё. Рядом стоит напольное зеркало, всё в разводах, но Цезарина способна разглядеть в нём своё отражение. Тощее нескладное тело ютится в лоханке, мокрые светлые волосы отдают мышиным оттенком, к тому же ужасно спутанны, на лице дурацкие пятнышки — в приходской школе освистанные и названные дьявольским клеймом. Словом, уродство, из которого не вырастешь. Бабке хотя бы как-то повезло, в отличие от неё: на детских портретах она страшненькая, а на фото, будучи молодой женщиной, она очень хороша́. Но сейчас она всё равно некрасивая и с подвисающими щеками.       Цезарина морщит нос и наполняет ковш водой, чтобы смыть с себя мыло. Обтирается, презрительно глядя на мелкие синячки и шрамы на меняющемся теле — они остались с прошлых походов с разбоями. Ей нужно поторопиться, чтобы успеть приготовить всё необходимое для следующего такого похода.       Сегодня ночью планируется нападение на дом состоятельного синьора. По пути, в подворотнях, она снова хочет найти человека, испортившего жизнь её братьям и сёстрам.       В восемь часов вечера опекунша укладывает детей спать — чтобы те не отвлекали её от тихого досуга вечером. До омерзения глупое, но удобное для Рины правило. Под одеялом уже припрятаны скудные тряпки, которые она наденет в два слоя, чтобы её не раскрыли. Под койкой лежит мешок с гаечным ключом, недавно отмытым от крови, и отмычками.       Время — около полуночи. Рина крадётся на носочках к чёрному ходу, у двери надевает заранее припрятанные крепко сбитые ботинки. Она растворяется в темноте и, стараясь не греметь инструментарием, бежит по дворам и проулкам к месту встречи. Недалеко от хозяйственных пристроек жертвы банда распределяет обязанности между участниками.       Шабаш окончился наполовину успешно: самое желанное оказалось под замком, к которому у «Чезаре» не нашлось отмычки. Однако получилось знатно обокрасть шкатулочки синьоры, после чего обналичить нехилую добычу в ломбарде. Цезарина, как обычно, свою долю не взяла — ей хватало представлять лица проснувшихся с утра богачей; она мечтала о том, что когда-нибудь им с ребятами удастся оставить их без единого гроша, а она сама к этому времени найдёт отца где-то в таком же доме и покарает его.       Вспомнив обо всём этом, взрослой и выросшей из кровожадных мечт Рине стало дурно от стыда.       «Именно это и хочет знать обо мне ДжоДжо? Всё, до последней мелочи?» — с досадой думала девушка, утыкаясь носом в подушку, будто желая спрятаться от бестелесного назидательного взгляда.       Чего уж скрывать, Цезарине и правда пригляделся хитрый и шумный напарник, мало на неё похожий. В нём была бешеная энергия, иногда ему даже не хватало этой статики, чувства, толка и расстановки, на которые опирается она сама. Но этот удивительный контраст воодушевлял Цеппели, давал повод не отставать от ДжоДжо.       Рина пока сама не понимала, как именно она к нему относится; ей самой все поучения скорее напоминали связь старшей сестры и неугомонного братишки помладше. Но, вместе с тем, были и поразительные моменты их абсолютного равенства, которое устанавливается только между вековыми друзьями. Вот только с друзьями не происходит тех смущающих казусов, от которых спирает дыхание, а желудок заполоняют бессовестные бабочки…       Что хуже всего, Рине казалось, будто со стороны Джозефа был ответный интерес, скорее напоминавший шутку или прозрачный намёк на какое-то обманчивое чувство. Разобраться в этом всём — непростая задача, особенно когда очень хочется спать. У Цеппели слипаются глаза, и усталость побеждает тревогу.

***

      В комнатах по сторонам пустого коридора дребезжат будильники; почти не спавшие, раздражённые молодые люди вслепую шарят по тумбам в поисках будильника. Когда они вяло выползают из постелей и выходят за порог комнат, то при одном взгляде на друга будто становятся чуточку бодрее; Рина и ДжоДжо здороваются, улыбаются и немного жалуются на недосып.       Ароматный кофе и сытный завтрак мгновенно придают сил. Умывание холодной водой и самостоятельная разминка — и юные мастера хамона готовы к усердным тренировкам в величавых готических башнях и на черепичных крышах романских особняков.       Именно к романской застройке сегодня привели своих учеников Логгинс и Мессина. Тяжёлые разноплановые тренировки проводились как в просторных залах, так и на ветшающих крышах.       Наставники занимались каждый со своим подопечным отдельно — в итоге тренировка стала особенно продуктивной и выматывающей, так как каждый работал со своими западающими частями. Всё потому, что на прошлой неделе Мессина и Логгинс убедились в их примерном равенстве соотношений силы и умений. Последнюю неделю они будут работать с Цезариной и ДжоДжо персонально, после чего их ждут финальные поединки с наставниками.       Такие тренировки казались Рине более удобными, потому что исключали долгий контакт с напарником: ей стало будто неловко находиться рядом с Джозефом. Они могли не говорить друг другу ни слова, но один только взгляд, простой, немного заинтересованный, сразу же сбивал ритм тренировки, выработанный ранее. А пока они работают с наставниками, у ДжоДжо и Цезарины нет времени, чтобы отвлекаться.       Рина внимательно слушает Мессину, наблюдает за его движениями, чтобы повторить за ним в точности. Джозеф, в чьих интересах упорное самоусиление, с таким же вниманием наблюдает за Логгинсом, украдкой глядя на Цеппели. Ему всё даётся с относительным трудом, когда как у Рины, кажется, дела идут гораздо лучше: у неё потрясающая техника, плавные, отточенные движения и яркий импульс.       Взгляд светлых зелёных глаз сосредоточенно направлен на Мессину, брови чуть нахмурены, рот приоткрыт, а на щеках натруженный румянец — выглядит замечательно. Не очень широкие плечи расправлены, спина прямая, а пышная грудь часто, но почти незаметно поднимается и опускается под одеждой. Изящная талия подтянута широким кожаным ремнём, на бёдрах мелкими складочками у шва собирается ткань брюк, делая на формах девушки удачный акцент.       Внезапно что-то больно колет его под рёбрами.       Проклятье!       — Понимаю, ДжоДжо, ты завидуешь, но знаешь, ты не далёк от её успехов! — тихо напоминает Логгинс. — Ну, а если перестанешь пялиться на синьорину и будешь внимательно меня слушать, то быстро превзойдёшь даже нас с Мессиной.       Только что юношу самым ужасным способом вогнали в краску. Цезарина мельком оглянулась, чтобы посмотреть на результаты соратника, и искренне удивилась красноте его щёк (с учётом того, что тренировка на технику началась не так уж давно). Глядя на пунцовые щёки ДжоДжо, Рина испытала некоторое умиление.       В этот миг им не повезло встретиться взглядами: теперь красными как маков цвет ходили они оба.       Пока Джозеф и Рина отлёживаются перед тренировкой у Лизы Лизы, Маэстра встретилась с наставниками в солнечной гостиной на первом этаже:       — Как думаете, Логгинс, Мессина, не слишком ли поздно вы перешли к персональным тренировкам?       — Мне кажется, вполне вовремя, — ответил Мессина.       — Конкуренты достигают больших успехов, пока есть с кем сравнивать. Теперь, когда они многому друг у друга научились в противостоянии, с ними можно заниматься по отдельности и ставить их в команду, — объяснил Логгинс.       — К слову о команде: как вы считаете, готовы ли они бороться бок о бок? — поинтересовалась Мастер. — Совместная работа будет преобладать в схватках с тремя совершенными существами сразу.       Логгинс немного подумал, вспомнив предыдущие тренировки:       — Полностью готовы!       — Ребята отлично ладят, хоть и происходят изредка какие-то разногласия — с кем не бывает? — подтвердил Мессина.       Лиза Лиза была довольна мнением наставников.       — Что ж, тогда и я возьмусь за них основательно, — улыбнулась она.       Мастера хамона разошлись; Сьюзи Кью пришла убрать поднос и пустые чашки из-под кофе. У девушек было хорошее настроение: они разговорились.       Яркий свет озарял залу и играл тёплыми бликами в сине-зелёных глазах и на блестящих каштановых локонах Мастера. Аккуратный нос и пухлые губы на солнце отбрасывали практически незаметные, небольшие тени на гладком лице.       — Вы с ДжоДжо, кажется, чем-то похожи внешне, — заметила Сьюзи с улыбкой.       — Мы из одной страны, это может быть национальной особенностью, — вежливо отмахнулась Лиза Лиза.       — Значит, все американцы — красивые светлоглазые шатены? — мечтательно спросила девочка.       — Джозеф и я из Британии, Сьюзи Кью. Бабушка ДжоДжо не так давно уехала в Америку вместе с ним, только поэтому в Рим он ехал уже из Нью-Йорка.       — Вы так много знаете о его семье…       — Я… когда-то была с ними знакома, — отвела взгляд наставница.       — Ух ты, здорово!       Сьюзи вышла из гостиной с посудой, Маэстра вернулась в свою комнату. Девочка невольно напомнила ей о людях, бывших родными, с которыми ей пришлось расстаться. Лиза Лиза безумно тосковала по Эрине Джостар, женщине, ставшей для неё матерью, примером для подражания и важной опорой.       Единственное, что осталось у неё от Эрины — несколько старых фотографий и переписка, которую она в последнее время стала вести очень редко. Лизе Лизе надоело писать ей письма, она хотела наконец увидеться с ней лично, но всё никак не находилось подходящей причины.       Одинокая слеза побежала по изящной скуле; чтобы испарить скорбь, Мастер зажигает сигарету. Ни в коем случае нельзя появиться при учениках в таком виде.       Тлеет одна сигарета, вторая, до третьей дело не доходит — едкий вкус табака приедается, он больше не служит утешением, а становится мерзким. Лиза Лиза глядит на часы — десять минут до начала её тренировки, нужно поспешить. Пока она наскоро выпивает чашку приготовленного мятного чая и поднимается на башню, наставница вспоминает, с чем стоит работать у Рины, а что надо подтянуть у ДжоДжо.       Пара минут до начала тренировки — ученики уже на месте и разминаются, прежде чем встать в стойку.       Мастер за четыре с половиной часа успела хорошо поработать с обеими подопечными в равной степени и была очень довольна результатом: к концу занятия отработанные совместно упражнения выполнялись вымотанными молодыми людьми в совершенстве.       «Как бы странно не звучало, но соперничество определённо стало хорошей почвой для их мастерства», — с улыбкой подумала Лиза Лиза, провожая взглядом Джозефа и Цезарину.

***

      ДжоДжо лежит на кровати и, рассматривая уже давно изученную вдоль и поперёк лепнину на потолке, предаётся размышлениям.       Я совершенно точно влюбился в свою напарницу. При виде неё всё внутри будто переворачивается. Даже не знаю, надолго ли это, учитывая, что я могу умереть буквально через неделю, но признаваться ей что-то боязно… Она всё жмётся, виду не подаёт, но тоже ведь что-то есть!       Или я уже сбрендил? Призна́юсь ещё от всего сердца, а она посмеётся, покрутит пальцем у виска и дальше пойдет кокетничать с кем попало. А в итоге? Обман.       Обман. Говоря о Рине, потрясающей, уникальной, звучит даже пугающе. Как её кротость, смущение при случайном прикосновении, каждая её тёплая улыбка могут быть фальшью?       Всё-таки, есть это «что-то». Она сама этого стесняется. Нужно дать ей какой-то намёк, больше свободы, и она поймёт, что её внимание — не что-то постыдное или ненужное. Рина сама найдёт нужное время для признания — я дам ей это время.       Будильник на тумбе возвестил о скором ужине; воодушевлённый ДжоДжо собрался в столовую. В коридоре снова встретился с Цезариной и неожиданно даже для себя смутился. Внутри всё снова спёрло, и, чтобы стало легче дышать и непринуждённо болтать с девушкой, юноша пошире расправил плечи. Цеппели показалось, будто Джозеф рисуется перед ней, хочет произвести впечатление. Слегка удивлённая Рина пыталась не подавиться то ли смехом от немного нелепого вида юноши, то ли собственным смущением, так что отвела взгляд и прочистила горло, прежде чем что-то сказать.       За столом у молодых людей завязалась живая беседа; Сьюзи Кью наблюдала за этим с лукавой улыбкой.       После ужина Цезарина помогала девочке на кухне — резала свежую кинзу. В поисках того, что скрасит его скуку, ДжоДжо тоже объявился во владениях Сьюзи.       Поначалу он просто разговаривал с девушками обо всём и ни о чём, лишь бы не сидеть в комнате одному. Сьюзи мыла посуду, Рина шинковала зелень, ничего необычного.       Единственное, что заинтересовало украдкой наблюдавшую Сьюзи Кью — жадный интерес Джозефа к процессу нарезки. Он поглощал взглядом каждое быстрое движение кистью, а с особенным вниманием наблюдал за тем, как Рина счищает с ножа мелкие остатки, а потом ножом с пальцев смахивает их в тару, после чего аккуратно собирает и ест оставшееся на подмокшей от мытой зелени ладони. Нежные губы так пленительно докасаются до изящных пальцев, едва заметно собирая изрезанную кинзу; ДжоДжо безумно хотелось, чтобы однажды Рина так же коснулась его губ, лба или щёк, делилась с ним своей нежностью так же упоённо, как и избавлялась от зелени.       Когда он ляжет в кровать и подумает об этом снова, в его груди что-то так приятно защемит, разогреет всё тело, обманет податливый разум, а возможности собственного воображения поразят юношу мыслями, которых можно только постыдиться. Дикая страсть разыграется практически на пустом месте.       Долго этот приступ не длится; рано или поздно, Джозеф перестал думать об одном. Чувствуя, как тяжело смыкаются каждый раз его веки, ему даже пришла в голову мысль, что влюблённость — как опьянение: пагубное влияние ощущается очень быстро. Почти всю прошлую ночь он не спал, думая о Рине; после этого, на утро, юноша чувствовал себя так, будто его хорошенько поколотили.       — В этот раз я не допущу такой глупой ошибки… Чтобы не выглядеть перед ней придурком, стоит хорошенько выспаться! — зевнув, заключил ДжоДжо.

На следующий день.

      С утра Рины в комнате не оказывается: она встала раньше и решила помочь Сьюзи с большой стиркой. Самым главным поводом помочь был очень высокий рост Рины — метр семьдесят шесть и полтора метра Сьюзи Кью против нескольких разноуровневых верёвок для сушки белья.       Рина снова дурно спала; не желая без дела валяться до того, как мерзкое дребезжание заставит её подскочить, она тихонько оделась и пошла к подсобке, где устраивалась стирка. Настиранное в щёлоке бельё ждало, когда в тазах его вынесут на прохладный двор возле флигелей и за прищепки повесят на крепких верёвках.       Пока девушки управлялись с бельём, пришли темы для разговора.       — Энцо хотят скоро отправить по призыву… — вздохнула Сьюзи. — Я так боюсь с ним прощаться через неделю, мне чудится, будто я прощаюсь с ним навсегда!       — Моих братьев тоже скоро сошлют куда подальше, — хмурится Рина, — а я боюсь просто не успеть с ними встретиться прежде, чем их отправят на чужбину жариться на пушечном огне! Если бы ты знала, как сильно я по ним скучаю…       — Ты и сама идёшь практически на войну. Тебе не страшно?       — Страшно только из-за шанса того, что я умру, но не успею отомстить Людям из Колонн. За правое дело умирать не страшно и не больно. Моя цель — очищение чести павших предков, а цена не важна.       — А ДжоДжо?       — А что ДжоДжо? — озадаченно спрашивает Цеппели.       — За него тебе не страшно?       Рине словно нужно было хорошенько это обдумать; по её лицу проплыла тень, но потом она всё же нашла, что ответить:       — И за него тоже страшно, как без этого. Страшно остаться на поле боя без лучшего друга и напарника…       На слове «друг» Рина словно запнулась.       «Она сожалеет, что они с ДжоДжо — лишь друзья?» — мелькает мысль в голове Сьюзи. Она долго смотрит Рине в глаза, пытаясь найти ответ, но девушка отводит взгляд.       — Наверное, пора идти готовить завтрак, — отстранённо замечает Цеппели. — Пошли, иначе Джозеф разворотит всю кухню.       На самом деле, Джозеф даже не собирался делать что-то на кухне самостоятельно и он просто ждал Рину в вестибюле поместья. Когда они со Сьюзи вернулись, юноша взял у них пустые тазы и высказал своё желание скорее поесть. Быстро спихнув тазы в подсобку, ДжоДжо пошёл на кухню, чтобы не скучать одному.       Рина вышла в столовую, и, чтобы не терять время, юноша сразу обратился к Сьюзи Кью с важным вопросом:       — Слушай, Сью! Я не знаю, что мне делать! В общем, кажется, мне нравится Рина…       — И это заметно!       — Но я не знаю, как мне поступить!       — Просто признайся ей во всём, — ответила Сьюзи.       — Вот в этом и проблема: чёрт возьми, я боюсь! — юноша схватился за голову.       Девочка рассмеялась, ободряюще похлопав его по плечу:       — Она же не убьёт тебя за это!       — Да я просто боюсь показаться ей идиотом!       — Ты не дурак и не урод. Чего тебе ещё бояться?       — Своей стремительности, — подумав, признался Джозеф. — Представь, пару-тройку недель назад мы ещё собачились, с неделю назад окончательно сработались, и тут я буду петь ей дифирамбы! Именно из этого вытекает боязнь показаться ей больным или глупцом.       Сьюзи Кью вздохнула, надула губы и отвернулась, не зная, как помочь бедняге. В это же время зашла Цезарина, которая сразу заметила подавленность девочки.       — С тобой всё хорошо? — осторожно поинтересовалась Цеппели.       — Да, всё отлично, я просто пересолила овощи…       При виде смущённого ДжоДжо Рине тоже стало неловко. Чтобы покинуть эту тяготящую атмосферу, девушка взяла тарелки, приборы и салфетки, и наскоро вышла из кухни. Пока она аккуратно раскладывала вилки возле тяжёлых керамических тарелок, в голове мешались мысли о том, что могло так смутить Джозефа и ввергнуть в болезненную задумчивость Сьюзи. Ясное дело, что ничего она не пересаливала: девочка не умеет врать и перебарщивать в готовке. От догадок об амурах своих друзей Цезарине стало дурно — всему виной ревность и боязнь не разделить привязанность на троих.       Раздражение быстро сменилось спокойствием: девушка поняла, что такого никогда не случится.       Завтрак прошёл в смущённом молчании, которое молодые люди не смогли преодолеть. Чувство недопонимания происходящего не покидало Рину на изматывающих тренировках с наставниками, пока она ловила на себе мимолётные взгляды ДжоДжо.       «Если бы он знал, как мило выглядит его ясный взгляд и натруженный румянец!» — подумала Цеппели, еле заметно улыбнувшись. Увидев эту улыбку, юноша лучезарно улыбнулся в ответ и стал ещё красивее в её глазах.

***

      Дни шли, и для неимоверно устающих Рины и ДжоДжо им потерян счёт. Все они сливаются в одну размытую спираль, наполненную красками неба и бездонного синего моря, странными волнениями, вспышками эмоций, разговорами и потаёнными мыслями.       Тренировки всё сложнее, и глубоких, чувственных переживаний всё больше; молодые люди спят хуже и работают вдвое усерднее, стараясь взбодриться в течение всего дня.       Подметив на себе однажды внимательный взгляд Джозефа, Рина поймала себя на мысли, что сама начала заглядываться на юношу, увлечённого тренировкой. Когда она снова обращала на него излишнее внимание, то всегда отворачивалась, показывала своё активное взаимодействие только с Мессиной, в мыслях же оценивая каждый сантиметр мощного, сильного тела ДжоДжо, которое видно под плотно прилегающей и мокнущей от усердия одеждой, думая о его милейшем румянце и таком твёрдом, сосредоточенном взгляде, заставляющем всё внутри перевернуться. Нередко и во время их бесед в свободное время она ловила на себе его взгляд: разумеется, зрительный контакт во время разговора — показатель тона, но в его глазах было нечто иное.       ДжоДжо, из-за неопытности чуть более решительный, иногда позволял себе новые жесты, полные тщательно скрываемого душевного порыва. Цезарина принимала их с осторожностью.       Усталая Рина перестала понимать, что на самом деле с ней происходит; нужен был совет. Цеппели тихонько прокралась на кухню, встала рядом со Сьюзи, пока та намывала посуду с содой, и принялась вытирать уже помытые тарелки. Беседа всегда шла хорошо во время совместной работы.       — Сьюзи, помнишь наш разговор про ДжоДжо не так давно? В общем, я на распутье: он мне нравится, но я не знаю, взаимно ли это, и так ли нужно признаваться ему, когда я не знаю ничего наверняка.       Сьюзи смешалась, сыпнув в тарелку больше соды, чем нужно. Ей и самой не помешал бы совет, но помощи искать пока неоткуда, так что девочка решила не раскрывать их с Джозефом разговора.       — Если ты не уверена, то не спеши. Время покажет, как стоит поступить.       Цезарина задумалась. Посуду она дотёрла в молчании и ушла, поблагодарив подругу за мудрость.       Сон снова никак не шёл по обе стороны пустого коридора. Юношу влекли не несущие бодрости сны о Рине, его благородной римской матроне или недоступной богине, которая смотрела на него то с нежной тоской, то с воодушевлённым огоньком в ярких глазах.       Рина обнимает кота, проводит рукой по лоснящейся шерсти, смотрит в блестящие глаза Кондотьера в надежде отогреться в его компании и заснуть. Он мурлычет, подставляет лёгкую голову под ладони девушки. Но как бы Рина не устала после тренировок, желанное расслабление не приходило, в голове неприятно гудело, а кот уже давно уснул, свернувшись клубочком. Сжавшись в позе эмбриона вокруг пушистого компаньона, Цезарину сморило теплом, и она проспала пустым, но глубоким сном оставшиеся четыре-пять часов до будильника.       Она запомнила лишь один, до ужаса абсурдный, сон, из-за которого и проснулась аккурат перед звоном будильника. В него Цеппели просто не могла поверить — трудно было представить столь детально гибель милого друга сразу после минут счастья. Несмотря на неправдоподобную красочность сна, Рина почувствовала заметное облегчение, увидев полусонного Джозефа живым и здоровым.       Очередная тренировка ужасно вымотала ДжоДжо и Рину; после трёх кругов-предупреждений по внешнему кольцу острова они не торопились идти на обед и, привалившись друг к другу, устроили небольшой перерыв с видом на море и полуденное небо.       Чуть отдохнув, Цезарина подошла к морю, умыла лицо солёной водой и проверила температуру воды, теплеющую с каждым днём.

***

      К послеобеденному времени нагретая солнцем вода достигла максимальной температуры, однако всё равно подходила разве что для закалённых пловцов. Цезарине, учившейся азам хамона здесь, на севере Адриатики, прохладная волна была не страшнá; наоборот, она надеялась хорошенько взбодриться, собраться с мыслями во время купания.       В беломраморной купальне она разделась до плотного льняного белья, уложила на гальке полотенце и смело шагнула в воду. Один шаг, другой — с непривычки Рина покрывается гусиной кожей, но, отойдя по плавно понижающемуся дну метров на пятнадцать от берега, резко окунулась в воду всем телом. Оттолкнувшись от дна, девушка проплыла по неприветливой ряби ещё дальше; тело сводило мелкими судорогами от прохлады, но постепенно Цеппели привыкла к температуре.       Вдоволь накупавшись, Рина вытерлась и оделась, забрав вещи в купальне, после чего вернулась в жилой особняк.       Оставалось около десяти минут до тренировки с Лизой Лизой; девушка плюхнулась на софý, мысленно готовясь к изнурительным упражнениям. В дверь постучали: это Джозеф, особенно не воодушевлённый перспективой упорного труда. Он вошёл без разрешения, огляделся, нашёл распластавшийся по софе силуэт:       — Пошли, или хочешь опоздать?       Цезарина неохотно встала, ничего не ответив. Взгляд ДжоДжо упал на ряд зажигалок самых разных видов и материалов.       — Ты их коллекцинируешь?       Рина, казалось, впервые за день тепло улыбнулась:       — Да, одно из моих маленьких увлечений.       — Интересно! Где добывала?       — Какие-то купила, пару-тройку штук приняла в дар от обожателей, ещё несколько тоже откуда-то достала, уже не помню… — с небольшой заминкой закончила Цеппели.       — Ясно, украла! — прочитал её юноша.       Девушка вспыхнула.       — Не крала! Это… трофеи, честно выигранный приз. У каждого такого трофея своя особенная история, всех за пять минут до тренировки не упомню.       Джозеф опомнился.       — Чёрт, тренировка! Пошли быстрее!       Рина пропустила ДжоДжо вперёд, проводив ухмылкой:       — То-то.       — Но, знаешь, твоё враньё было слишком заметно.       Услышав это заявление за ужином, Рина чуть не подавилась куском мяса. Юноша заметил, но не подал виду, довольный эффектом.       — Сначала ты сказала, что не помнишь, откуда взяла зажигалки, а потом внезапно оказалось — это выигрыш, трофеи!       Девушка поспешила избежать разговора, быстро доела свой ужин и стремительно вышла из столовой, едва не задавив Кондотьера, гревшегося под лампой накаливания в вестибюле. ДжоДжо понял, что тема запрещённая, но отступать не собирался.       — Так скажи мне, как другу, по-честному. — Он наконец догнал Цезарину в коридоре и, по-доброму усмехнувшись, добавил: — Не бойся, я тебя никому не сдам!       Джозеф всей мощью своего тела загородил ей путь к отступлению. На его лице искрилась доброжелательная улыбка, располагающая к себе, в глазах — еле уловимая смешинка. В его тоне не было никакой угрозы, он хочет узнать правду как друг. Как друг, чёрт возьми. Друг, чей безобидный смех звонче любых колоколов, чья улыбка задевает тончайшие струны души, чьё внимание ввергает её, недоступную кокетку, в такой трепет, что под сердцем появляется приятная тяжесть. С его искренностью и откровенной навязчивостью трудно тягаться. Но нужно ли ему знать всю подноготную? Рина будто снова стала маленькой; она боялась того, что больше не увидит эту улыбку. Правда, с какой стати улыбаться малолетней преступнице, опасной и озлобленной?       Джозеф терпеливо ждал ответа и не давил сильнее, чем Цеппели себе это представила. Девушка пристыженно смотрела под ноги, нервно провела во затылку рукой и, собравшись с мыслями, наконец подняла голову, но всё равно взгляд был направлен куда-то в сторону.       — В общем, ты как всегда прав, прочёл мои мысли, гений. Да, некоторые зажигалки краденые, но, так или иначе, как трофеи. И нет, я не какая-то сорока-клептоманка. Ты доволен? Я пойду.       Расстроенная Рина не была готова получать хулу от щедрого на эмоции и выражения юноши; подняв его мускулистую руку, она без всякого сопротивления со стороны задумавшегося ДжоДжо прошмыгнула к себе.       «Пусть думает, что хочет, Бог ему судья», — вздохнула Цеппели, уже взявшись за латунную дверную ручку, как эту ручку с другой стороны с силой дёрнули от себя и чуть не попали ей по носу.       — Честно, я бы никогда не подумал, что ты крала или ещё чем неправильным занималась, ты слишком хорошá для такого. И я всего лишь пошутил тогда! Да и всё равно чихал я на то, откуда у тебя какие-то побрякушки взялись, ведь и без них ты честная, смелая, щедрая, ты гордишься своими близкими и, бьюсь об заклад, сама являешься чьей-то главной гордостью.       Когда Джозеф, весь красный в своём порыве, наконец закончил, Рина готова была его расцеловать, но это было бы не к месту. Он, словно стыдясь, склонил голову и ушёл; поначалу жалел о своих словах, но, чуть позже глядя на задумчивую улыбку девушки в зеркале, юноша передумал.       Весь остальной вечер с лица Цезарины не сходила эта очаровательная улыбка. Ещё долгое время после того, как она легла спать, она чуть не смеялась от этого внезапного монолога. В эту ночь Рина пообещала себе, что обязательно признается ему, когда их приключения закончатся.

До растворения колец осталось десять дней.