Совместная психотерапия

История Эрена

Июнь 2018. Лос-Анджелес.  — Эй, Эрен, уже все готово мы ждём только тебя! — слышится голос Арлерта, кричащего с террасы летнего домика на берегу Атлантического океана. Эрен лежит на теплом мелком песке, позволяя палящему солнцу Лос-Анджелеса придать его щекам румяный оттенок. Песчинки щекочут кожу и обволакивают пальцы, будто бы лёгкое одеяло. Шатен жадно вдыхает летний ветер, разносящий солёность морского бриза по побережью, и улыбается одной единственной мысли в своей пустой голове: «я свободен». Где-то сверху крикливо пищат чайки, весело паря в пространстве, а несколько детей бегают по пляжу, играя в салочки — все так беззаботно. Эрен только и делает, что лениво переворачивается на другой бог, чтобы погреться, пока солнце ему это позволяет. Не то, чтобы этот парень лентяй, но если лето, то только такое. Однако когда вместо снисходительной просьбы Армина поторопиться подходит мрачная Микаса и не менее мрачный Жан, дающий пинка под тощий зад, Йегер тут же встаёт, спеша разделить воскресное барбекю со своей компанией. Святая троица и Жан часто приезжаю на лето к Армину и его дедушке, и такие дни, когда Эрен получает люлей от Кирштейна, а Арлерт без конца демонстрирует новую коллекцию ракушек — самые счастливые для лентяя и трудоголика в одном флаконе. Майка Йегера, влажная после купания в лазурной солёной воде, липнет к телу, но быстро высыхает под дуновением летнего ветра. Он сладко потягивается, разминая затекшие конечности, и наблюдает за своими друзьями не без улыбки. Жан же бережно берет Микасу за руку, бросая чуть плетущемуся сзади Эрену быть поживее. Даже несмотря на ворчливость лошадиной морды, все можно простить, пока солнце гладит выгоревшие локоны и кожу своим летним дыханием. Эрен беспрекословно выполняет просьбу, трусцой обгоняя сладкую парочку, и приветливо машет рукой стоящему у небольшого панельного дома Армину и его дедушке. Где-то на крыше их жилища развивается американский флаг и желание Эрена жить, наслаждаясь миром. Наслаждаясь всем вокруг. — Наконец-то! Мы уже заждались тебя, амиго, — весело озвучивает дед Армина, вручая Эрену кружку, наполненную пивом. — Выпьем за то, что вы, слава Господи, добрались до одинокого старика и порадовали своим присутствием! Все поднимают свои разноцветные чашки с громким «дзинь» и кричат «ура». Армин, счастливый по уши, говорит, что сходит за закусками, пока его дед начинает рассказывать не очень занимательную историю про огромную рыбину, которую выловил на вчерашней рыбалке со своим другом. Не без шуток и не без ругательств, разумеется. Это заставляет всех залиться смехом и позднее  немного захмелеть от охлаждённого свежего пива. А когда американское солнце сменяется багряной полоской заката, а затем и звёздной россыпью, остаётся лишь компания молодых. Армин, отправив старика на боковую, разжигает небольшой костер и достает огромную пачку зефирок, которые необходимо жарить на костре. Вроде бы, каждый год одно и то же, а эмоции только усиливаются, не давая беспокойному сердцу погасить огонь юности и стремления к свободной жизни. Эрен подшучивает, что блондин из пьянки разводит какой-то скаутский лагерь, однако Жан говорит тому поскорее заткнуться и приносит пледы, тем самым поддерживая идею Армина. — Теперь это точно скаутский лагерь, дубина. Может ещё вечер свеч устроим? — едко шутя, выпаливает Эрен. Жан же лишь профессионально, словно грамотный маркетолог, раздает клетчатые утеплители. В один — он заботливо заворачивает Микасу, мягко целуя в лоб. Второй отдает Арлерту, который возится с насаживанием сладостей на шпажки, а третий швыряет в Йегера, опуская колкую шутку. Шутку, которая потом сменится второй и даже третьей. Шутку, которую оценивают все в компании, хохоча до коликов в желудке. И звонкие хихиканья разносятся эхом в пропитанном дымом костра воздухе, долетая, кажется, до самого космоса. Но на мгновенье хрюканья, задыхающиеся агонии и дикий смех прекращаются. Эрен, обнимая собственные колени, тихо бормочет себе под нос: — Как же вы мне дороги, ребята. — Чё ты там промямлил, а? Сопли думал распустить? — раскрасневшись, вклинивается Кирштейн, услышав такое откровение. — Армин, он действительно собрался распускать сопли, заткни его к чертовой матери! А Арлерт уже сам сидит в розовых соплях, скрывая помутневшую от влаги пленку наивно голубых глаз — растрогался. — Прости, Жан! Я здесь бессилен! — голос блондина немного дрожит, и он обрушивается в ответных чувствах к Эрену, набрасываясь на друга с объятьями. С такими, которыми скорее не любовь можно выразить, а задушить к чертовой бабушке. — Господи, и на кого я только надеялся! Микаса, ну ты то… — поворачивая голову на свою девушку, ещё одна надежда сгорает, как спичка. — Да ну! И ты туда же! Чё ж вы все такие сентиментальные, а?! Конни бы точно поддержал меня, где его только черти носят… — Жан, не будь таким булыжником! — критично летит в адрес лошадиной морды. — Эрен, — темные пронзительные глаза девушки сверкающе пускают слезу, — мы тоже тебя любим, — и Аккерман расплывается Ниагарским водопадом, забирая в правую охапку Йегера, в левую — своего парня. Кирштейн, к слову, сама сдержанность, хоть сейчас готов задохнуться в боевой хватке собственной девушки. Что физически кремень, что эмоционально. Не озвучив вслух, он произносит лишь в собственных мыслях: «ага, любим идиота». Но Йегеру не нужно слов, прикрытые глаза, бегающие по траве, выдают Жана с потрохами. Да и к тому же, они знают друг друга достаточно хорошо, чтобы читать каждый жест и шорох пальца. Костер разгорается сильнее, а Армин, желая досидеть до ясного рассвета, удаляется за очередной порцией пива для компании. Оставшиеся, а в частности Эрен, в это время успевает поддернуть Жана новой шуткой, разряжая меланхолично- романтичное настроение. Все, наслаждаясь летним вечером, ждали приезда ещё двоих — Конни и Саши. Декабрь 2019. Канун Нового года. Нью-Йорк. Пушистые хлопья снега приятно стучат в окна, желая ворваться внутрь вместе с праздничным настроением и улыбками, которые украшают каждую третью улицу большого мегаполиса. Йегер на пару с Армином режет все возможные овощи. Причем всевозможными формами: кубики, квадратики, пенисы — пофиг, лишь бы быстрей закончить с этой кулинарной вакханалией. Эрен не любитель новогодней суеты, но куда ж денешься, когда лучший друг напускал океан соплей ради этих долбанных салатов, а буквально за спиной стоит Аккерман, разделывающая куриную грудку. Лучше уж мертвую курочку, чем потом своего ленивого друга на части. Шутки, привычный смех и пустые, но такие дорогие душе разговоры под бокалы со «всяким- разным алкогольным» только усиливаются, как и метель, штурмующая хлипкие фонарные столбы дворов. Армин в очередной раз вспоминает лето в ЛА, и то, как Эрену сбрили бровь опоздавшие Спрингер и Браус, пока он крепко спал. Лишний повод напомнить шатену, в какую зюзю он напился и как знатно проблевался. — Скажи спасибо, что это была всего лишь бровь, — в шутливо пугающей манере выдает Микаса, сразу же искристо заливаясь смехом. — А вообще, из Саши бы вышел отменный бровист. Эрен показывает язык подруге и немного ершится. Но затем парни все же подхватывают заразительную дозу радости от Микасы, и хватаясь за животы, наполняют тесную кухню съёмной квартиры своими голосами. В дверь раздается звонок, и это служит поводом отвлечься. Аккерман, ополоснув руки от готовки, довольная направляется к двери. Она знает — это Жан. Замок, поворот, открытие. Кирштейн стоит мокрый и совсем невеселый, от чего все думают, что это точно какой-то новогодний розыгрыш. Однако его искаженное ужасом лицо растворяет былую атмосферу расслаблености, и, держа Аккерман дрожащими руками, он сухо выпаливает: — Конни и Саши больше нет. Немое молчание, оцепенение, ужас, страх, подавленность, застывший ком в горле, непринятие и отрицание — и все это меньше, чем за долю секунды пролетает в голове Эрена, пока рука нервно сжимается в кулак. Новый год приносит не новую радость, не новое счастье и далеко не новую жизнь. Скорее наоборот — забирает то, что ему по праву не принадлежит. Сначала лучших друзей, заставляя сгинуть их тела и души в леденящей сердце, суетливой буре. А затем и мать, сожранную за пол года от рака кишки. Несправедливость. Теперь днём, когда солнце озаряет окна, он — Эрен Йегер. Парень с большой душой и не менее большими травянистыми глазами. Он — отличный работник и весёлый друг, порядочный гражданин и горячий любовник. Но стоит полуденной ясности сменится черной пеленой таинственности, и изуродованное, обезображенное болью нутро рвется наружу, срываясь тихим всхлипом в пуховую подушку. Две крайности — одна жизнь. Две личности — одно тело. Да, одно тело, чья память будет хранить каждый прожитый момент: и горький, и радостный. Декабрь 2020. Нью-Йорк — Биполярное расстройство личности, — сухо констатирует врач, выдавая направление на отправление в психиатрическую лечебницу «GreyWall». Эрен понимающе кивает в сторону доктора, выслушивая десятиминутную лекцию о том, как он докатился до такой отстойной жизни. Из обширного непонятного монолога с кучей терминов, которые хотелось запихнуть дядьке-лекарю куда подальше, Йегер понимает лишь одно — у него беды с башкой, а его жизнь никогда не будет прежней. Нехотя, но он выходит из кабинета, ловя на себе выжидающие обеспокоенные взгляды своих друзей. Передает лист с диагнозом Аккерман, которая тут же тщательно изучает содержимое. Не проходит и минуты, как девушка прячет болезненный крик в своей ладони, рассматривая свеженапечатанное направление. Жан и Армин лишь утешающе глушат ее боль, давая обещание помочь собрать вещи Эрену. Кто бы знал, что за год жизнь кардинально меняется, и белая полоса зебры сначала становится серой, а потом и вовсе черной. Сегодня мягкие лучи ЛА ласкают твое тело, а завтра медик в белом халате приглашает лечить расстройство личности. Переменчивость. Именно из таких переменчивых пазлов складывается жизнь, и стоит появиться не очень хорошему и красивому пазлу, кажется, что света в конце туннеля больше никогда не будет. Эрен, понурый, как грозовое облако, которое вот-вот разразится ливнем, говорит, что все сделает сам перед отъездом. Однако друзья строго напоминают о поддержке и важном вечном обещании быть рядом. Быть рядом, даже если земля уходит из-под ног. Быть рядом, даже если мир переворачивается с ног на голову. Быть рядом, даже если смерть стучится в дверь. Быть рядом, даже если обстоятельства хотят обратного. Быть друзьями — это значит быть рядом. И Эрен, горько ухмыляясь, чуть не забыл такую простую истину, ради которой ещё секунду назад был готов поместить сердце в каменный сосуд. Ради которой, ещё секунду назад был готов предать себя и собственные слова. Ради которой, был готов проститься с неразрывными узами. Узы. Только они делают человека сильнее. Только они дают надежду не умирать, когда страшно хочется. Только они могут воскресить того, чья душа уже давно погасла. Быть может, это все, что есть у Эрена. Только эти неразрывные, хоть и некровные, но страшно важные связи. Да, ему будет достаточно этих уз, даже если весь мир обратится в крах из пепла. Поэтому, собираясь с мыслями и делая голос более уверенным, Йегер с привычным задором в голосе ярко произносит: — Вы же будете приносить своему чокнутому дружку что-нибудь вкусное, а?

История Леви

Июнь 2020. Чикаго Кладбище не любит людей, однако они все же тащатся сюда, чтобы пролить слезы по усопшим, чтобы почтить память и лишний раз отметить какая, к примеру, какая-нибудь тетушка Нэнси была прекрасная при жизни. Леви всегда задавался вопросом, что ж вы этого, блять, пока ее сердце билось, не делали?! Что ж, когда тетушка Нэнси пекла вам блинчики с джэмом, вы не говорили, какие они вкусные? Что ж, когда тетушка Нэнси собирались танцевать сальсу по четвергам, надевая, свое роскошное платье, вы не говорили, как она прекрасно выглядит? Что ж вы одумались, только когда ее старое тело сожгли и запихнули в однотонную погребальную урну для праха?! Леви знал и знает сейчас, что люди всегда упускают момент делать что-то при жизни, оставляя после смерти огромный список с сожалениями о несделанном и несказанном. Поэтому он был крайне рад, что каждый гребаный день говорил матери, как она дорога ему. — Долго ещё будешь тут сидеть, а? Ты хотя бы через день сюда приходи, сопляк, — с отчаянием от того, что ничего больше нельзя изменить, говорит высокий мужчина в шляпе с широкими серыми полями. — Отвали, Кенни. Сам тогда чего припёрся? — ядовито парирует Леви, не оборачиваясь в сторону своего дяди. Аккерман старший садится на корточки рядом со своим племянником и закуривает толстую, пахнущую свежим табаком сигарету. Густой дым рассеивается по влажному от жаркой погоды воздуху, а мужчина обильно трёт свои глаза. Видимо, чтобы с них не падали бесконечные слёзные раскаты. Затем с грустной смешинкой в голосе обиженно произносит: — Пришел позлить дуру-сестру, — это для Леви. — Ты ведь никогда не любила, когда я курил эту отраву при тебе, да, Кушель? — а это в сторону скромной серой надгробной плиты. Плиты, на которой каллиграфично выведено: Кушель Аккерман. Навсегда в наших сердцах. — Могу я… — с застывшим и не дающим говорить комом в горле произносит Аккерман младший, прося докурить сигарету. Дядька, ещё раз протерев глаза, отдает тлеющий огонек племяннику, хлопает по плечу и оставляет того в полном одиночестве. Это был последний раз, когда Кенни с ним хорошо обращался. Это был последний раз, когда эти твое были по-настоящему близки. 10 Июня 2020. Чикаго. Сердце колотится так, что Леви кроме него ничего не слышит. Тело бьётся в страшной агонии, получая охлаждение лишь от пустой холодной ванной, в которую парень забрался без воды. Вокруг стоит гробовая, как на том самом кладбище, тишина. В голове парня лишь одна важная мысль: «хоть бы никто не пришел». Леви аккуратно вскрывает пачку с лезвиями и в очередной раз, не боясь, что что-то сделает не так, смело ведёт по вене вдоль. Предыдущие шрамы затянулись не сильно, поэтому он знает — сегодня будет в разы легче сочиться. Ещё недавно он прочитал, что поступая так, почувствуешь боль сильнее, а кровь, словно вода по речному горному склону, побежит быстрее. Что так торопясь покинуть синие сосуды, она скорей избавит Леви от бесконечной скорби, заполняющей разум, сердце и даже бренный сосуд из кожи и костей. Аккерман, едва надавливая, проводит по молочной бледной коже руки второй раз, и та сразу зацветает красным ручьем. — Чувствую, я чувствую боль… — заикаясь, со слезами на глазах произносит Леви, продолжая вести и оставляя метку дрожащей рукой. С губ срываются болезненные едва слышные вдохи, которые осушивают капли соленых слез. Белоснежная словно снег, плитка ванной становится алой, а серые глаза за секунды начинают плыть в неизвестном тумане забвения. Очертания предметов в ванной комнате сглаживаются, и «спасительное» лезвие падает на пол. — Мама… — шепчут едва приоткрытые губы, и Аккерман теряет сознание. 11 Июня 2020. Нью-Йорк. Здесь так зябко и одиноко. Стены серые, какие-то дурацкие приборы вокруг пищат, а тело приковано к не очень мягкой кровати. Свинцом налитые глаза медленно открываются, и Леви видит перед собой коренастого широкоплечего блондина. Его глаза холоднее ледников на Аляске, а губы не смыкаются в теплой улыбке — видно, он не очень-то рад Аккерману здесь. — Хорошо. Ты очнулся. Добро пожаловать в клинику «GreyWall». Мое имя доктор Эрвин Смит. После того, как юного, неотесанного, желающего попрощаться с жизнью парня ввели в курс дела, а Кенни сообщил, что домой ему путь закрыт, Леви всегда вспоминал первые слова Смита, очутившись здесь. Добро пожаловать. Доктор звучит ехидно, саркастично и безразлично. Как будто поприветствовал свежий, недавно прибывший скот. Какая ирония, поймал себя на мысли в тот момент парень: «я думал, что невозможно стать более одиноким, чем я был». Но люди склонны заблуждаться, поэтому не стоило наивно полагать, что когда-нибудь все наладится, став на круги своя. Не будучи идеалистом или тем, кто желает свершить революцию, Аккерману остаётся лишь плыть по течению не всегда справедливой реки под названием «Жизнь», периодически гадая, когда она изменит гнев на милость, а жестокость — на сострадание.