Деньги не пахнут

Аня осторожно открыла дверь и вошла в «святая святых», следом за ней так же тихо и скромно вкатился пылесос. Сперва, конечно же, традиционная сухая уборка. - Бля, спасибо, что дала время портки натянуть. Анька, тебя в электричке что ль рожали? Аня вздрогнула всем телом, едва не бросившись наутек. Она так глубоко погрузилась в собственные мрачные размышления и страхи, что опять забыла постучаться. Валентина Павловна вдевала ремень, как видно, только что закончив заправлять темно-вишневую блузку в черные классические брюки со стрелками. - Извините, Валентина Пална, - Аня быстро уронила взгляд в пол, однако ей было не то чтобы прям стыдно. Она даже пожалела, что не вошла раньше. Увидеть, как «она» одевается, и умереть. Что сказать, Генрих Наваррский был прав «Париж стоит мессы», и Аня готова была получить каблуком между глаз за подобную дерзость. - Много извиняешься, жаль тока, ума у тебя от этого не прибавляется, - Кулагина застегнула ремень и поправила массивную металлическую пряжку. - Мне выйти и зайти, как положено? – совершенно искренне спросила Аня. Они проходили этот «параграф» ни один раз – выйти, постучаться, дождаться разрешения, а затем уже войти снова. - Можешь так, раз тебе делать нехуй, а я пока убираться начну, - Валентина Павловна прошла в гардеробную, и вернулась оттуда примерно через минуту, держа в руках черный замшевый пиджак. Она повесила его на спинку стула, так ни разу и не взглянув на свою горничную. - Валентина Пална, может, мне попозже зайти? Я, наверное, буду вам мешать, - Аня с сомнением посмотрела на «тихий», но все же пылесос. - Начинай, я щас уйду уже, - равнодушно. Кулагина села перед широким трюмо и без какого-либо интереса посмотрела на свое отражение. Аня вздохнула про себя, включила пылесос и начала убираться. Она старалась держаться подальше от трюмо и не смотреть в сторону Валентины Павловны. Пока получалось нормально, размеры помещения позволяли многое. Вот бы еще получилось выбросить из головы все лишнее и не накручивать себя относительно Катерины. Скорее всего, она надумала себе опасность и развела панику на ровном месте, потому что чувствовала себя виноватой за тот разговор. Аня давно отметила тот факт, что ей было практически невыносимо что-то не договаривать хозяйке этого дома. Бережная насадка перебирала длинный ворс невероятно мягкого ковра, а Аня невольно любовалась его сливочным оттенком. Она очень любила бежевую цветовую палитру. Она делала любое помещение объемнее и просторнее, в тоже время заполняя его каким-то «участливым» солнечным светом. Аня была немного удивлена таким решением, как и тем, что спальня была чисто женской, без какого-либо намека на фирменный кулагинский стиль. Нет, она, конечно, не ждала здесь пристреленных моссбергов, медвежьих и кабаньих голов на стене, такая комната уже имелась в другой части дома, но все же… - Какие? Аня поспешно выключила пылесос и обернулась. Обращались вроде бы к ней. Валентина держала в обеих руках по паре серег. Одни короткие висячие, с каким-то богатым темным камнем. Другие полумесяцы, довольно крупные, платина с бриллиантовой россыпью. Аня подошла ближе и слегка нагнулась, чтобы рассмотреть получше. Кулагина пристально наблюдала за ней, и Аня чувствовала свинцовую тяжесть ее взгляда. Ей было неуютно, как-то боязно, но она продолжала всем своим существом тянуться к привычному запаху крепких сигарет и ядреной ментоловой жвачки. Ей хотелось надышаться им, пока она не ушла. - Не знаю, Валентина Пална. А какие вам самой больше нравятся? – Аня наконец решила задать свой вопрос, чтобы не тупить молча. Ей не было никакого дела до серег, ей хотелось обнять ее. Она скучала до какого-то неестественного предела. Но нужно было что-то говорить, отвечать, поддерживать игру, иллюзию человеческого общения… - Обои, - ангельская улыбка. – Потому и спрашиваю. Аня посмотрела на Валентину Павловну, затем еще раз на предложенные варианты и вынесла свой вердикт. - Вот эти, - она указала пальцем на платиновые полумесяцы. Кулагина, недолго размышляя, вдела их в уши. Аня заворожено наблюдала за этим странным действом. - Спасибо, Аня, - совершенно просто и по-доброму. - А эти тебе, - Валентина протянула ей вторую пару серег. Аня нервно мотнула головой, в которой ничего не укладывалось. Ее собственные серьги. Для чего? Зачем? Что-то внутри нее отчаянно верило, что это искренний жест, проявление хорошего, «особого» отношения, что это подарок женщины, а не хозяйки. Но этого «что-то» было слишком мало, недостаточно для радости, недостаточно для того, чтобы хоть на секунду забыть, кто она здесь. - Валентина Пална… - Что такое, детка? – холодно. – Всего пару раз надеваны, - с нехорошей усмешкой. - Или ты только на карту предпочитаешь благодарности? Аня внутренне вздрогнула. Ее словно ударили хлыстом. Причем, садистски выбрав самое уязвимое место. Она ведь никогда не просила у нее никаких денег, кроме зарплаты. Та сама ей переводила за другие «услуги». Считала нужным так. Унижая, презирая, указывая место ниже канализации. Аня ничего у нее не просила. И что же теперь? Чем она заслужила эти слова? - Они слишком дорогие, Валентина Пална и статусные. Носить мне их некуда и не под чего, - четко проговорила Аня, с трудом сдерживая злые, обиженные слезы. Так не могло продолжаться вечно, нет… И она даже не успела понять, как произошло то, что произошло. Ее голова резко улетела вбок, едва не отделившись от шеи. Правую скулу пронзила тяжелая, тупая боль. Она получила по лицу. Удар был сильный и морально опустошающий. Видимо, от своей внезапности и несправедливости. Аня даже не поняла, как сумела устоять на ногах. А может быть, она и не устояла… То, что было дальше – было, как во сне. Кошмар наяву. Она уже видела его... Ее снова держали на коленях, привычно намотав ее волосы на кулак. Аня снова видела над собой эту жилистую, стальную, высокую фигуру, непроницаемое лицо… бледные губы, чуть искривленные в этой жуткой усмешке. Презрительной и садистски равнодушной. Она больше не была собой. Она снова была «той самой». Или же это как раз и была она? Настоящая «она». А Валентина Павловна – это всего лишь маскарад, шагреневая кожа, искусно натянутая на неприглядное… Аня не знала. Она больше ничего не знала. Она просто позволяла выгибать свое тело и свою душу, прогибать их под себя на красивом длинноворсном ковре, который сейчас казался ей стекловатой. Сегодня ее трахали не жестко и даже не грубо, сегодня ей намеренно причиняли боль. Физическую. Не давая ни вздохнуть, ни передохнуть, ни осознать желание немедленно выпилиться в окно, когда все это наконец закончится. Сегодня ей четко давали понять, что место тупой и бесполезной шлюхи исключительно на четвереньках. Кажется, она даже говорила ей это… голосом. Своим глухим и равнодушным голосом, а не только действиями. Но Аня не слышала ее, потому что… кончала. И, кажется, ни один раз. Это было даже сильнее, чем в предыдущие разы. Она подумает об этом завтра… завтра. Может быть, она и правда выпилится в окно, встанет у раковины с опасной бритвой, потому что все это сверх меры, все это... Аня все еще сидела на полу, обняв колени руками, и смотрела прямо перед собой. Теперь она тоже понимала, что такое не моргать вообще. Это не есть какое-то искусство – просто боль в глазах. В сердце. Где-то рядом с ней клубился едкий, тяжелый сигаретный дым. - Аня, - совершенно спокойный голос доносился будто бы с того света. – Я понимаю, что ты умеешь говорить. Не думай, что я не понимаю, девочка. Аня знала, что она сидит на стуле у трюмо, закинув ногу на ногу, и курит. Но она не могла повернуться к ней. Чисто физически не могла. - Вопрос лишь в том, хочу ли я слушать то, что ты говоришь, - глубокая затяжка. Нервная затяжка. – Ты можешь уйти в любой момент, - после некоторой паузы. - Или сказать мне, чтобы я остановилась. Это я вполне могу послушать и воспринять адекватно. - И что будет дальше? – Аня все еще гипнотизировала взглядом дорогие обои. Она понимала, что ей только что сказали, каждое слово, но у нее не было сил реагировать нормально. - Ничего. Работай, - Валентина тяжело поднялась с места, словно у нее тоже не было сил. Аня смотрела, как она устало выходит из своей собственной спальни. Как тихо прикрывает за собой дверь. Да. Она ее не уволит. О чем вполне четко дала понять. Можно выбраться, можно хотя бы попытаться… Аня ожесточенно взялась за пылесос. Но уже через пару минут выключила его и подошла к трюмо. Там лежали подаренные ей серьги, а на спинке стула висел забытый черный пиджак. Она осторожно сняла его и уткнулась лицом в подкладку. У нее не было слез. У нее больше ничего не было. - - -