Гарем императора

      Совпадением это было или нет, но после охоты Цзян Чэн оказался во дворце, там где ожидал оказаться меньше всего. Теперь его то и дело отправляли охранять императорские покои — всего несколько дней назад это казалось невероятным и недостижимым. К тому же, целью Цзян Ваньиня всегда был гарем, чтобы присматривать за Вэй Усянем, как бы тот не вляпался в неприятности. Но в последнее время это все больше теряло актуальность — его брат был магнитом для сплетен и слухов, а приключения находили его даже во сне. Цзян Чэн не успевал и глазом моргнуть, а Вэй Усянь уже замешан в очередной истории. Просто ходячая катастрофа.              Теперь Цзян Ваньиня распирало от собственной важности. У него был допуск в святая святых – покои императора. Правда самого Лань Сиченя за все это время, он так и не встретил. И стоя на своем посту, Цзян Чэн стал подозревать, что его там и вовсе не было. Где проводил ночи император, он предпочитал не думать – мало того, что это его и вовсе не касалось, к тому же, размышления об этом были неприятны.              А еще Цзян Чэн не понимал, зачем в этой части дворца столько стражи. Кто бы осмелился здесь, на глазах сотни людей, напасть на императора? Разве что какая-то ошалевшая от любви наложница, но с ней смог бы справиться и он один. Да, что скрывать, Ваньинь в одиночку справился бы с десятком вооруженных солдат, если бы в этом была необходимость. Защита императора, даже ценой собственной жизни — теперь это был его девиз. В своей преданности до последней капли крови Цзян Чэн не сомневался.              Ваньинь не хотел даже думать о том, что его новое назначение, это благодарность за помощь, что он оказал императору в лесу. Конечно, его распирало от гордости за то, что он смог облегчить его страдания, но техника массажа акупунктурных точек секретом никогда не была, тем более для лекарей. Не могли же его присылать сюда для того, чтобы при необходимости вновь сделать массаж императору? Разумеется, Цзян Чэн не отказался бы помогать Лань Сиченю избавляться от мигрени, для него было большой честью.              Но, похоже, в последнее время император головными болями не мучился или предположения Цзян Чэна были ошибочными и он находился здесь за какие-то другие заслуги. Ваньинь и сам понять не мог, рад он этому или слегка разочарован.              Охрана данной части дворца проходила обычно спокойно, даже слегка расслабленно. В ночное время тут не было ни души, слуги бесследно исчезали, стоило последним лучам солнца скрыться за горизонтом. Весь дворец погружался в умиротворенный сон и покой, и только стража несла свою службу.              Цзян Чэну в очередной раз довелось стоять рядом с покоями императора, едва ли не под дверьми его комнаты. Был ли сам Лань Сичень там или еще не успел вернуться, Ваньинь не знал. Да и не было это его заботой и обязанностью. Его задача обеспечить безопасность и покой, а остальное его не должно было заботить.              Хоть и то, что после охоты Цзян Чэн ни разу не встретился с императором, вносило в его душу некий разлад, копаться в причинах было некогда. Да и незачем. Ведь у Лань Сиченя явно были дела поважнее, чем какой-то там генерал. Цзян Ваньинь не собирался выслуживаться перед ним или стараться как-то угодить, но тогда в лесу император показался ему интересным собеседником, который держался с ним на равных.              Обычно Ваньинь спокойно мог провести без сна две ночи, но сегодня тело его подводило. Он то и дело начинал клевать носом, безостановочно подавлял зевки и старательно пытался не закрывать глаз. По его подсчетам до рассвета оставалось еще долго и, возможно, усталость взяла бы свое, если бы не раздавшийся из спальни Лань Сиченя какой-то шум. Сон тут же испарился, а Цзян Чэн тут же бросился к дверям, чтобы в случае чего прийти на помощь своему императору.              Но помощь не понадобилась, едва Цзян Ваньинь приблизился к дверям, как чуть не столкнулся лоб в лоб с Лань Сиченем, который поспешно вышел из своих покоев. Выглядел он при этом при всем, по правилам приличия, весьма непотребно. Если бы его в этот момент увидел кто-то из министров, наверное, того бы хватил приступ.              Похоже, император настолько торопился покинуть свою комнату, что выскочил в том, в чем спал — без верхних одежд, со слегка растрепанными волосами и растерянным видом. Наверное, таким завораживающе-красивым его прежде не видел никто. У Цзян Чэна даже немного перехватило дыхание.              — Ваше Величество, доброй ночи, — опомнившись, Цзян Ваньинь отвел взгляд, осознав, что несколько секунд пялился на другого мужчину. Крайне неподобающее поведение для генерала императорской армии.              — Генерал Цзян? — Лань Сичень все еще был растерян, словно не понимал, как он тут очутился.              — Я услышал шум из ваших покоев, — объяснился Ваньинь, — и собирался проверить не нужна ли вам моя помощь.              — А… Это… Я разбил кувшин с водой, — пояснил Лань Сичень, поморщившись.              — Вы не поранились? Мне позвать лекаря? — искренне забеспокоился Цзян Чэн.               — Нет-нет, не стоит его беспокоить. Все в порядке. Просто мне приснился кошмар.              — Кошмар?              — Да, представляете генерал, со мной бывает и такое, — усмехнулся Лань Сичень, — и вы первый человек, который узнал уже вторую мою постыдную тайну. И вряд ли кто-то еще заставал меня в столь неподобающем виде.              — В этом нет ничего постыдного, Ваше Величество, — успокоил его Цзян Ваньинь, — и ничего неподобающего я не углядел. Так что можете быть спокойны.              — Спасибо господин Цзян, очень благородно с вашей стороны, — мягко улыбнулся Лань Сичень.              — А вы куда-то направлялись? — опомнился Цзян Чэн, — может, мне стоит вас сопроводить?              — Ах, да! Я собирался принести себе новый кувшин с водой.              — Я схожу за слугами, они принесут…              — Не стоит! Пусть отдыхают, им и так хлопот хватает из-за меня днем.              — Тогда позвольте мне сделать это.              — Если вас не затруднит, генерал, — согласился Лань Сичень, — боюсь, если кто-то увидит меня в подобном виде — ему станет плохо.              — С вашим видом все в порядке, — заверил Цзян Чэн и отправился, наконец, за водой.              Искать долго не пришлось — уже через десять минут Цзян Ваньинь вернулся обратно. Немного затормозив у двери, он не сразу решился войти. Он вообще сомневался, что кто-либо из стражи был тут когда-либо, поэтому не совсем понимал, как поступить: войти или подождать? Поразмышляв, Цзян Чэн все же решился постучать и войти.              — Благодарю вас, господин Цзян, — тут же отозвался Лань Сичень, словно поджидал его под дверью.              — Служить вам честь для меня, — отозвался Цзян Чэн, непроизвольно оглядываясь. Это было верхом неприличия, но любопытство взяло верх.              — Вы знаете, генерал, — вдруг сказал Лань Сичень, явно заметив его любопытство, — сюда попадают немногие.              — Я догадывался об этом.              — На самом деле в моих покоях бывают только особенные люди, — император смотрел в упор, так что Цзян Чэну стало немного не по себе.              — Вы считаете меня особенным?              — Да, вы особенный, генерал Цзян, — кивнул Лань Сичень, — такие люди, как вы большая редкость.              — Благодарю за высокую оценку, Ваше Величество, — стараясь не показывать своего замешательства, ответил Цзян Чэн, — думаю, мне пора возвращаться на свой пост. Спокойной ночи, если что-то еще понадобится, то я неподалеку.              — Спокойной ночи, генерал, — улыбнулся Лань Сичень, — еще раз спасибо.              Цзян Ваньинь кивнул и вышел из комнаты, вернувшись на свой пост. Еще какое-то время он не мог прийти в себя, размышляя о случившемся. Император определенно был великим человеком, с харизмой способной завоевать страны и континенты. И безусловно Цзян Чэн был заворожен его притягательной энергетикой.

***

      До самого заката Вэй Усянь не находил себе места. Сомнения тревожили его сердце, мучали, вгрызаясь и заставляя усомниться в правильности своего решения. Стоило ли рисковать, соглашаясь на авантюру, предложенную ему братом? Стоило ли полагаться на него и разделять его уверенность в том, что их встреча останется незамеченной? Чем больше времени он размышлял об этом, тем тверже было его решение — подвести Цзян Чэна вновь — он не посмеет. И не важно, к каким последствиям это может привести.              На закате, ни медля ни минуты, он пожелал всем доброй ночи и скрылся в комнате, чтобы ни у кого, даже у его единственного в гареме друга, не возникло сомнений в том, что эту ночь он проведет в своих покоях.              Когда на небе появился месяц, осветив холодным светом улицу, Вэй Ин бесшумно, словно тень, покинул комнату. Он нервничал, опасаясь, что охрана заметив его, поднимет шум. Но к его удивлению, стражники, что должны были до рассвета дежурить возле гаремных дверей, свой пост покинули. Это доказывало то, что Цзян Чэн действительно к их ночной встрече подготовился. Как ему удалось подгадать нужное время, подкупить охрану, обеспечив ему безопасность, Усянь не представлял, но территорию гарема он покинул незамеченным.              В саду, откуда Вэй Усяню предстояло перебраться через высокий забор, стояла полнейшая тишина, которую изредка нарушало пение ночных птиц. Ни единой души на пути не попалось, даже собаки, что по ночам выпускались на волю, не подали голоса. Для Усяня все складывалось на удивление удачно.              В кромешной темноте, полагаясь на свою память, почти на ощупь, он пробрался сквозь густые заросли деревьев к указанной Цзян Чэном точке — высокое, крепкое дерево с пышной кроной. Именно оно выделялось своим размером и длинными, крепкими ветвями, выходящими за пределы забора. Оглядевшись и прислушавшись еще раз, Усянь убедился, что в саду по-прежнему тихо и безопасно, после чего, ухватившись за нижнюю ветку, подтянулся, забравшись на нее. После — еще выше, прячась в густой листве, пока не добрался до самого верха, откуда без труда спрыгнул на широкий, каменный забор.              Ощутив под ногами твердую поверхность, Вэй Усянь помедлил, оценивая высоту, на которую забрался. Надо было решиться на последний шаг, и он, подойдя к неровному, острому краю, прыгнул вниз, покинув тем самым безопасную территорию дворца.              Но не успел сделать и шага, как услышал звук ломающихся позади него веток. И уже через пару мгновений его лицо осветили горящими факелами, заставив зажмуриться от больно резанувшего его глаза света.              — Так-так- так, значит и правда, это вы, наложник Вэй, — послышался уже знакомый ему голос.              От этих слов внутри похолодело, задрожало, и на лбу выступил холодный пот.              Попался! Так просто. Так легко.              Когда глаза привыкли к тусклому, но болезненному после кромешной темноты парка освещению, он окинул взглядом поймавших его стражников. Все пятеро были смутно знакомы ему внешне. И Цзян Чэна среди них не было.              — Отвести его во дворец. Пусть расскажет, с кем он планировал совершить сегодняшний побег, — высокий генерал, с усмешкой, взглядом ощупал его фигуру, — пусть император сам решает судьбу своего фаворита, — хмыкнул он, — точнее — беглого наложника.              Грубо схватив за руки, его повели к главным воротам и свидетелей его позорного возвращения было немало. Усянь не сомневался, что на этот раз выкрутиться ему не удастся. И был готов к наказанию. Он заслужил его своей глупостью и наивностью. Теперь, когда его почти волокли в сторону дворца, Усяню не оставалось ничего, кроме как признать, что письмо, как и встреча со стражей за пределами дворца были заранее спланированной провокацией.              И он был уверен, что знает имя своего главного врага.              — Этого наложника мы поймали при побеге, — Вэй Ина грубо толкнули на каменный пол, прямо под ноги Сяо Синчэня, — успел перебраться через забор. Удача, что мы оказались неподалеку! Давно пора спилить то высокое дерево…              — То, что вы там оказались, действительно удача, генерал, — согласился Сяо Синчэнь, — а теперь, прошу вас покинуть гарем, пока вы не разбудили всех наложников.              Усянь чувствовал на себе его взгляд. Осуждающий, при этом сочувствующий и от стыда не смел поднять на него глаз. Смотритель Сяо с первого дня относился к нему с особым вниманием, видя в нем потенциал, о котором долго не подозревал сам Усянь. Он знал, что разочаровал его своим поступком, глупость которого теперь сам признавал.              — Но его необходимо наказать! — возмутился генерал, — нельзя спускать подобное с рук!              — Наложник Вэй разумеется не избежит расплаты за свой проступок, — заверил его Синчэнь, — эту ночь он проведет под замком. Завтра с утра император сам выберет ему наказание. Вы же не станете будить его посреди ночи из-за простого наложника? Верно, генерал Ли?              — Но этот наложник его фаворит! — возмутился он в ответ, — и мы обязаны поставить его в известность немедленно!              — Не единственный, — усмехнулся Сяо Синчэнь и плавно, словно вовсе не касаясь пола, приблизился к генералу, — второй находится в его покоях и не оценит, если вы нарушите их уединение. Я настаиваю, чтобы вы сейчас же покинули гарем.              Больше генерал Ли спорить не стал. Почтительно кивнув, он и его сопровождающие солдаты вышли из общего зала.              — Благодарю за помощь, смотритель Сяо…              — Не спешите с благодарностями, наложник Вэй, — вздохнул Сяо Синчэнь, — проведи эту ночь в молитвах о том, чтобы завтра вас не повесили. Побег — самое тяжелое преступление. Вы первый, кто на него решился.              Достойного ответа на это у Усяня не было. Все, что он мог — отвести взгляд в сторону и молчать, выслушивая его справедливые упреки.              — Что же ты за человек такой, — вздохнул Синчэнь, неожиданно переходя на неформальное обращение, — у тебя могло быть всё, стоило лишь вести себя тише и умнее. А теперь, ты потерял всё…              Как ни было Усяню горько признавать это, он знал, что в словах смотрителя, намного больше правды, чем он того бы хотел.              До самого рассвета, Вэй Ин не смог сомкнуть глаз. Это была самая тяжёлая ночь из всех, что он провёл в гареме. Лишь то, что Цзян Чэн остался вне подозрений, грело его душу.              Новость о попытке его побега дошла до императора быстро. На рассвете, в покои Усяня ворвались генералы во главе с Ли Вэем, едва не снеся дверь с петель. Начался обыск. Его одежды, бесформенной кучей валялись на полу, немногочисленные украшения, что он успел получить в подарок, вытряхнули из шкатулки. Не осталось ни одной вещи, ни одного ящика, что не был бы тщательно проверен. Усянь вновь возненавидел себя за собственную глупость, когда в одном из ящиков было обнаружено сложенное письмо. И почему ему не хватило ума сразу же уничтожить его? Порвать. Сжечь. Что угодно, лишь бы не подставлять помимо себя еще и брата.              — А вот и доказательство того, что вы, наложник Вэй действовали в сговоре, — усмехнулся Ли Вэй, подходя к нему ближе, — что скажете на это?              Злость вскипела в Усяне, не отводя глаз, он смотрел в лицо ставшее ему ненавистным. Хватило не больше пары секунд, чтобы вспомнить, почему этот хитрый прищур был ему настолько знаком. Именно этот генерал был тем, кто передал ему письмо, ставшее для него приговором.              — Мне нечего ответить вам, — сквозь зубы проговорил Усянь. Оправдываться в этой ситуации было бессмысленно и глупо. А глупостей за последние сутки он и без того совершил не мало.              Проходя по длинным коридорам, чувствуя десятки взглядов себе в спину, он сохранял внешнее спокойствие, шел с гордо поднятой головой, не выдавая злость и бессилие — единственные чувства, на которые еще был способен.              — Ваше Величество, — поклонился генерал, почтительно склонив голову, — мы обыскали покои наложника Вэй Усяня, — отчитался он, замерев в дверном проеме и поворачиваясь в сторону Вэй Ина, — и наши поиски завершились успехом. Позволите?              Лань Сичень, стоявший возле распахнутого окна, кивком разрешая ему приблизиться и принял из его рук аккуратно сложенное письмо. Его глаза скользнули по строкам, брови сурово сошлись на переносице, после чего он жестом, велел всем удалиться. Лишь Вэй Усянь остался в комнате, и не опуская взгляд, смотрел поверх плеча императора в сторону распахнутого настежь окна. Еще по утреннему свежий ветер проникал в большой, белокаменный зал, слегка развевая длинные рукава императорского ханьфу.              — Так значит, вам настолько плохо в моем гареме, наложник Вэй, что вы решили бежать…              — Я не планировал сбегать… — вставил Усянь, но осекся, услышав шаги позади себя.              — Ведите себя учтиво, — советник Мэн, широкими шагами пересек зал, — отвечайте только тогда, когда к вам обращаются, наложник Вэй. Мне уже известно о вашем проступке и улике, что была обнаружена в покоях.              — Как скажете, советник, — поклонился Вэй Усянь, — я лишь хотел сказать, что в мои планы вовсе не входил побег. Это письмо, было передано мне днем. Я не знаю, кто его автор. И именно это хотел выяснить прошлой ночью.              — Я уже отдал приказ, отыскать его автора, — ответил Мэн Яо, пристально смотря на него. От этого взгляда, Вэй Ин почувствовал себя словно прибитым к полу и растерянным настолько, что не смел даже шевельнуться, — и разумеется, о соответствующем наказании для него.              — Возможно, если господин Вэй сам назовет это имя, я смогу быть более милостив к нему, — мягко предположил император, — быть может, вы все же догадываетесь, кто был автором этого письма? Подумайте, господин Вэй, — настаивал Лань Сичень, — разве у вас нет ни одного предположения?              — Нет, Ваше Величество, — уверенно повторил Усянь, — я не знаю, кто мог бы мне его написать.              — Очень жаль, что вы пошли на такой шаг, господин Вэй, — Лань Сичень все так же стоял посередине зала и с грустью смотрел на него, — вы пошатнули мое доверие к вам. Увы, но я не могу оставить ваш поступок безнаказанным.              — Я готов понести заслуженное наказание, — повиновался Усянь. Он слышал о том, что за побег и измену, могли даже казнить. Но верил, что император не будет к нему так жесток.              — Пусть его высекут, — непривычно жестким, равнодушным голосом распорядился Сичень.              — Ваше Величество? — удивленно воскликнул разочарованный советник Мэн, — достаточно ли этого для того, кто вероятнее всего, имеет связь с кем-то за вашей спиной?              — Двадцать ударов плетью, — повторил Лань Сичень, — и собери всех наложников во дворе, пусть видят, что ожидает тех, кто вздумает совершить побег. И еще, попроси бить осторожно, я не хочу, чтобы его внешность пострадала. А так же, — нахмурился император, — допроси охрану, что позволила ему сбежать. Надеюсь, что у них были веские причины для того, чтобы покинуть ночью свой пост.              Произнеся это, Лань Сичень вышел из зала, оставив Усяня под присмотром советника Мэн.       

***

      Усяня вывели на площадь возле дворца, туда, где некоторое время назад были казнены те, кто посягнул на честь императорской наложницы и чьи имена уже были позабыты. А теперь его ханьфу сдернули с плеч и порвав тонкую ткань, обнажили спину. Это его уложили лицом на деревянную скамью, связав руки над головой. И его имя шелестом пронеслось в собравшейся толпе.              Палачом стал один из воинов, что обычно стоял у ворот гарема. Взяв в руки длинную, тонкую плеть, он рассек ей воздух и остановился возле него, ожидая приказа. Двор уже был забит, не только наложниками и наложницами, но и слугами, поварами, портными и даже конюхами. Все собрались, для того, чтобы посмотреть, как новый фаворит императора, запачкает белый мраморный пол своей кровью.              Повернув голову чуть набок, Усянь увидел, как в первых рядах, стоял бледный, как полотно Оуян, а чуть поодаль, прижавшись к подруге, отводила взгляд от плаца Мянь-Мянь. К счастью, Цзян Чэна нигде не было видно - хотя бы он не увидит его позора.              Император вниз не спустился, но Усянь знал, что он наблюдал за происходящим с широкого балкона, что выходил на площадь. И там же, рядом с ним, стоял младший принц, и он никак не мог остановить происходящее.              — Начинай, — скомандовал Мэн Яо и первый удар, обрушившийся на Вэй Усяня выбил из него воздух.              — Один! — произнес палач.              Второй удар, третий, пятый, каждый последующий, не менее сильный, рассекал кожу на его спине, выше и ниже, а порой, словно специально, кнут опускался на уже кровоточащую рану.              — Десять! — голос, отсчитывающий удары, звучал все так же громко, — одиннадцать!              Лишь гордость не позволяла Усяню кричать от разрывающей его боли и умолять прекратить пытку, от которой хотелось скорее избавиться. Но он не смел, давил в себе рвущийся наружу стон, и чувствовал, как по его спине текли горячие струйки выступившей крови.              — Пятнадцать! — голос стал звучать тише, словно издалека от заложивших уши гула. Казалось, еще пара ударов и он точно умрёт, но смерть все не приходила, и он, надеясь отвлечься от сковывающей его боли, считал удары, вместе со своим палачом, — шестнадцать, семнадцать…              Уже отрывками, едва доходя до сознания, которое как показалось Усяню, начало отключаться. Возможно, это было бы самым лучшим для него — отключиться, чтобы не чувствовать. Наверное тогда, палач сжалился бы над ним и прекратил истязать его тело.              Но сознание его не покинуло, а боль, когда счет дошел до девятнадцати, притупилась. Усянь, привык к ней, перестал концентрироваться на ударах, и даже нашел в себе силы, поднять глаза. Он вновь увидел балкон и Лань Чжаня, что словно мраморная статуя, стоял возле перил.              — Я не собирался сбегать. Я не виноват, — прохрипел ему Усянь, зная, что он все равно ничего не услышит. А если бы и услышал, то вряд ли поверил.              Как только последний удар опустился на его спину, младший принц развернулся и покинул балкон. И только в этот момент Усянь позволил себе облегченно выдохнуть. Теперь, когда он не ждал очередного удара, перед глазами резко потемнело, тело расслабилось и раны заныли, заставив испытать не сравнимую ни с чем ранее боль. Но главное было то, что он справился. Пережил. И смог сохранить не только свою гордость, но и честное имя Цзян Чэна.              Последнее что услышал он перед тем, как отключиться, были шаги подошедшего к нему палача.