Глава 14
29 апреля 2022 г., 17:53
Сяо Синчэнь с раннего детства отличался от сверстников крайней внимательностью и ответственностью. Именно это помогло ему достичь своего немалого статуса и долгие годы оставаться главным человеком в гареме. Под его контролем были десятки юношей и девушек, за которыми нужно было следить день и ночь, воспитывать, выполнять все их пожелания, при этом не позволять вольностей и излишней свободы, дабы избежать стычек между наложниками.
При всей своей строгости и благородстве у Сяо Синчэня была одна слабость — Сюэ Ян. Наложник Сюэ был стихийным бедствием мужского гарема. После его появления в той или иной части дворца там обязательно что-то ломалось, рвалось или портилось. Сам Сюэ Ян глядя на устроенный бедлам громко хохотал и клялся, что это не он. Попытки хоть как-то его вразумить проваливались с треском. Поэтому вскоре Синчэнь принял свое поражение.
Смотритель сквозь пальцы наблюдал, как Сюэ Ян таскал сладости с кухни, доводил поваров или сбегал в сад после отбоя. Любому другому наложнику, как минимум, Синчэнь прочитал бы долгий и нудный свод правил гарема, который все должны были соблюдать неукоснительно.
Но Сюэ Яну на все его лекции было чуть меньше, чем наплевать. Он ехидно улыбался, кивал головой и совершал очередную пакость. И Сяо Синчэнь не в состоянии был на него как-то повлиять, словно Сюэ Яну нравилось доводить его и привлекать к себе внимание. Поэтому проще было где-то не замечать, где-то демонстративно игнорировать, хотя иногда это раззадоривало наложника еще сильнее.
Синчэнь не понимал природу своих чувств — наложник Сюэ вызывал у него раздражение и бессильную ярость, но в то же время, он знал, что без него в гареме было бы пусто. Как бы ни хотелось это признавать, но именно Сюэ Ян был сосредоточием жизни в гареме. Если не для всех, то для самого Синченя — точно. И поэтому, когда появился слух о том, что Сюэ Яна отдадут главе Не, вместо того, чтобы испытать облегчение, Сяо Синчэнь испытал болезненный укол. Словно его лишали любимого лакомства на ужин. А когда Сюэ Ян принес ему свой нелепый подарок, сердце Сяо Синчэня сжалось от неведомого ему доселе чувства тепла и нежности. Меньше всего он ожидал от наложника Сюэ подобного шага, и конечно, не мог остаться равнодушным. Но это трепетное, хрупкое чувство продлилось недолго. Уже через час ему пришлось устранять последствия устроенного Сюэ Яном потопа в умывальнях и единственным желанием было оторвать невозможному наложнику голову.
Вечерний обход гарема стал традицией, как только там появился Сюэ Ян. Больше никто не пытался удрать из своей комнаты после наступления сумерек. Случалось подобное, как минимум раз в дюжину дней и заканчивалось всегда одинаково — возвращением беглеца в собственные покои и устрашающими речами, что в следующий раз его обязательно накажут.
Совершая обход, в душе Сяо Синчэня было неспокойно. Уже несколько дней Сюэ Ян вел себя подозрительно тихо, а это не сулило ничего хорошего. Поэтому когда наложник не нашелся в своих покоях, Синчэнь почти не удивился и отправился на поиски. Стоило начать с кухни, где наложник Сюэ, скорее всего, уже довел поваров до очередной истерики. И это в лучшем случае, в худшем же, с него бы сталось случайно устроить пожар и спалить все запасы продовольствия на месяц вперед. На кухне беглеца не оказалось.
У Сяо Синчэня было еще одно место, где мог находиться Сюэ Ян, и если его там не окажется, придется привлекать на поиски дворцовую стражу. А это удар по репутации смотрителя Сяо, чего он допускать, ну никак не хотел.
Но все опасения Сяо Синчэня оказались напрасными, выйдя в дворцовый сад, он издали заметил знакомую фигуру. Сюэ Ян стоял у фонтана, сначала казалось, что он просто наблюдает за струйками воды, но оказалось все не так просто. Потом Синчэнь подумал, что он задумал очередную провокацию, например, бросить бутылек с шампунем в воду и посмотреть, что будет. Но чем ближе подходил Сяо Синчэнь к фонтану, тем более подозрительным казался Сюэ Ян — в его руках точно ничего не было, а стоял он слишком близко к краю и словно завороженный глядел в темную глубь воды. Ну не хочет же он утопиться? Слишком просто для Сюэ Яна и слишком банально. Да и как можно утонуть в фонтане? Не настолько он был глубок. Смешно и нелепо.
Сяо Синчэнь двигался максимально бесшумно, стараясь не спугнуть Сюэ Яна. Но как только он оказался на расстоянии вытянутой руки, тот резко обернулся, удивился, поскользнулся на чем-то неведомом и, взмахнув руками, упал в воду, подняв собой кучу брызг. Все произошло настолько быстро, что Синчэнь замер от неожиданности, во все глаза наблюдая за барахтающимся в фонтане Сюэ Яном. На самом деле его распирало от смеха, но воспитание не позволяло рассмеяться в голос. Таким нелепым и беззащитным наложника Сюэ он видел впервые.
— Ну и чего вылупился? Помоги выбраться! — раздался требовательный голос Сюэ Яна, выведя Синчэня из ступора.
— Наложник Сюэ, почему вы не в своих покоях после отбоя? — строго спросил Сяо Синчэнь, но руку все же подал.
— Потому что отбой — это скучно, — ответил Сюэ Ян, выбираясь из фонтана.
— Купаться ночью в холодной воде — веселее?
— Я не собирался купаться, — проворчал Сюэ Ян, дрожа от холода, — я смотрел на отражение звезд в воде.
Сяо Сичэню стоило бы преподать урок непослушному наложнику и отправить его в таком виде в гарем, мокрого и мерзнущего. Может, в следующий раз он бы подумал прежде, чем совершить очередной побег в ночи, но сердце Синчэня вновь не выдержало и он, сняв с себя верхние одежды, протянул их Сюэ Яну.
— С чего такая щедрость, — язвительно спросил Сюэ Ян.
— Наложник Сюэ, я не могу позволить, чтобы вы заболели. Император мне этого не простит!
— Как будто императору есть до меня дело, — фыркнул Сюэ Ян, но одежду все же взял.
— Его Величеству есть дело до каждого наложника, — строго ответил Сяо Синчэнь.
— Оно мне мало! — капризно протянул Сюэ Ян, натягивая на себя чужое одеяние.
— Нужно есть меньше конфет, тогда будет впору, — отрезал Сяо Синчэнь, кивком головы указав в сторону дворца.
Сюэ Ян насупился, словно шкодливый ребенок, пойманный с поличным, и последовал в сторону мужского гарема. Иногда Сяо Синчэню казалось, что это действительно ребенок, запертый в теле взрослого мужчины, доводящий всех до белого каления для того, чтобы привлечь к себе внимание.
Синчэнь решил проводить по-прежнему трясущегося от холода беглеца до его комнаты и самолично проследить, чтобы он переоделся в сухую одежду и лег, наконец, спать.
— Ну и чего ты за мной идешь? — недобро блеснул глазами Сюэ Ян, поняв, что Синчэнь следует за ним.
— Собираюсь убедиться, что вы, наложник Сюэ, благополучно доберетесь до своей комнаты и ляжете спать.
— Может, еще и колыбельную мне споешь?
— За подобное мне жалование не платят, — парировал Синчэнь.
— Я готов отдать тебе любую свою побрякушку за колыбельную!
— Обойдешься! — огрызнулся Сяо Синчэнь. Все это начинало ему надоедать. Иногда Сюэ Ян мог довести его до такой степени, что все благородство и спокойствие испарялось вмиг.
Сюэ Ян закатил глаза, но на удивление замолчал. Видимо, совсем замерз, что не смог выдумать ответную колкость.
— Мы пришли, — войдя в спальню, заявил наложник Сюэ.
— Я знаю, — подтвердил Синчэнь.
— Можешь идти, дальше я сам!
— Я не уйду пока не увижу, как ты лег спать!
— Ах, так, — хищно улыбнулся Сюэ Ян. Он недолго думая начал срывать с себя мокрую одежду.
— Что… Что ты делаешь? — нервно сглотнул Синчэнь, когда наложник Сюэ остался лишь в нижних штанах. И с голым торсом. От которого с трудом удалось увести взгляд — потому что сложен он был идеально.
— Переодеваюсь, — невозмутимо ответил Сюэ Ян, — я же не могу спать в мокром. А ты, что, смутился? Никогда не видел голых мужиков?
Эти глупые и провокационные вопросы отчего-то его развеселили, и он разразился громким смехом.
— Наложник Сюэ, отправляйтесь спать немедленно, — строго распорядился Сяо Синчэнь, — доброй ночи.
Он вышел из спальни, прикрыв за собой дверь. Синчэнь ненавидел себя за слабость и то, что относился к Сюэ Яну немного иначе, чем к другим наложникам. Но поделать с собой ничего не мог. А возможно и не хотел.
***
Больно. Так нестерпимо больно, что временами Вэй Усяню казалось, что он проваливался в небытие, и его сознание, убаюканное, качалось на мягких, ласковых волнах. Запах собственной разодранной плоти и крови больше не душил его, отяжелевшие веки закрывались, дыхание становилось настолько тихим и медленным, что приставленный к покоям лекарь несколько раз проверял жив ли он. Это были недолгие часы, приносившие облегчение. А потом мучения начинались вновь, он превращался в сплошной комок боли, которому ни подойти, ни дотронуться, ни помочь. Спина, иссеченная кнутом, горела огнём и любое, даже легкое движение скручивало внутренности резкими спазмами, крошило кости, а их осколки впивались в легкие, не давая вдохнуть. Отголоски боли проникали все глубже и глубже, раздаваясь во всем теле и достигали самого дна. Жизнь стала бесконечной пыткой, которой, казалось, никогда не будет конца. В комнату, кроме лекарей не пускали никого. Они дважды в день обрабатывали раны, поили его противным зельем, чтобы унять рвущую его на части боль и хоть как-то облегчить страдания. После их ухода растревоженные раны болели еще сильнее. И Вэй Усянь жалел, что удары палача были недостаточно сильными, чтобы убить его. Три дня ушло на то, чтобы окончательно прийти в себя и вырвать свое сознание из тьмы, что завладела им и утащила в свой холодный, страшный кокон. Лекарь, осмотревший его этим утром, неустанно благодарил богов за дарованное ему исцеление и за то, что опасность миновала. А Усянь ненависть к тому, кто подставил его. И свое желание отомстить. Сквозь приоткрытое окно в комнату проник еще свежий утренний ветерок. Он приятно ласкал обнаженную кожу спины, охлаждая ноющие после осмотра рубцы. За спиной раздались шаги и дверь почти бесшумно закрылась, пропустив в комнату посетителя. Впервые за долгое время это был кто-то помимо невозмутимого, отстраненного лекаря. — Я принес тебе воды, наложник Вэй, — бесцветным голосом произнёс Синчэнь, поставив на столик графин с запотевшим от ледяной воды стеклом. Вэй Ин повернул голову и не без труда заглянул в его лицо. Суровая складка на лбу, плотно сжатые в осуждении губы. И отблеск сочувствия в глазах. — Спасибо, смотритель, — едва подсохшие раны от его движений натянулись и Усянь поморщился, сдержав болезненный стон. Прохрипев, он вновь уронил голову на согнутые руки. — Тебе лучше не двигаться сейчас, — наполнив стакан водой, Сяо Синчэнь поднес его к губам Вэй Ина, — хотел бы я сказать, что всё самое сложное позади. Но не привык врать. Перешёл ты кому-то дорогу. В гареме только и разговоров, разве что о тебе. — Удивительно, и кому же это на руку? Не догадываетесь? — съязвил Усянь, приподнявшись, чтобы сделать глоток. Даже такое несложное действие потребовало немало усилий. — Я знаю, кого ты подозреваешь, наложник Вэй, — Синчэнь помог ему опуститься обратно на живот и предупредил его, опустив голос до шепота, — но бросаться обвинениями, не имея доказательств, не менее опасно. Но не скрою, твоё положение теперь весьма шаткое. Твое долгое отсутствие на руку другим наложникам. — Не другим, — отдышавшись, словно после долгой скачки ответил Усянь, — а конкретно одному. И мне наплевать на мое положение! Я тут не ради этого! Он знал кто именно проводил последние ночи в императорских покоях и наплел сказок про него. После такого и на глаза Лань Сиченю попадаться стыдно. — И он, в отличие от тебя, ведет себя безупречно. Сил на то, чтобы ответить и поделиться своим мнением о безупречности наложника Вэня уже не осталось. Не длинный разговор потребовал немало сил и на миг прикрыв глаза, Усянь вновь провалился в тревожный сон.***
Вэй Усянь проснулся, когда солнце уже поднялось над горизонтом. Легкое движение затекшей рукой хоть потревожило его раны, но больше не выбивало дух. Едва с его губ слетел легкий, протяжный стон, как дверь в комнату распахнулась. Но посетитель не спешил подходить к кровати. Тишина, повисшая тяжестью в воздухе, говорила, что столь ранним гостем был вовсе не лекарь. — Смотритель? — предположил Усянь. Шаги, раздавшиеся через пару мгновений, были знакомы и принадлежали они совсем другому человеку. Это были шаги Лань Ванцзи, мысли о котором спасали его в моменты нестерпимой боли и заставляли сгорать от стыда. Стыда за свою глупость и доверчивость. Усянь с силой зажмурился и отвернулся к стене, не позволяя себе смотреть ему в глаза. Постель рядом слегка просела и уже знакомое тепло окутало его, словно в кокон. Только теперь этот кокон был не холодным и одиноким, а уютным и безопасным. Другого быть не могло. Лань Ванцзи его спасение. Тот ради которого он готов стерпеть любую боль и не сломаться. Даже привязанный к скамье на площади, он думал только о нем. Запах трав наполнил комнату, сильный и удушающий, а после, холодные от мази пальцы коснулись его спины. Эти прикосновения принесли облегчение, которого не могли добиться ни одной настойкой лекаря. Словно вся тяжесть, что была на его плечах последние дни — упала. Впервые он смог глубоко вдохнуть, не боясь сковывающей его грудную клетку боли. И после, приоткрыл глаза, нерешительно посмотрев на Лань Ванцзи. Его лицо было привычно суровым, а взгляд острее обычного, словно прожигал дыру в его и без того, израненном теле. И все же, от его прикосновений по коже бежала дрожь. И она никак не была связана с болью. Он чуть ли не урчал от удовольствия и, притянув к себе подушку, обнял ее, спрятав в ней пылающее от смущения лицо. Эти прикосновения расслабили напряженное тело, подарив долгожданный покой. Время словно застыло, Усянь цеплялся за него, стараясь продлить и прочувствовать каждое касание пальцев, что медленно и бережно оглаживали кровоточащие шрамы. Ладони на пояснице что не спеша скользнули вверх, очертив линию позвоночника. Усянь не дергался, боясь сделать лишний вдох, чувствуя, как еще миг и его прорвет. Он сорвется. Потому что судьба поступила с ними слишком жестоко. Несправедливо. Возможно, встреться они в другое время, в другом месте, все сложилось бы совершенно иначе. Но видимо Усянь с детства проклят. Жестяная коробочка с мазью с шумом опустилась на маленький столик, возле уже полупустого графина и Лань Чжань, бесшумно поднявшись, двинулся к двери. — Ваше Высочество, — онемевшими губами, произнес Усянь, — я не хотел сбегать… Кровь в жилах стыла от мысли, что Лань Ванцзи мог думать иначе. Он едва дышал, ожидая его ответа, которого так и не получил.***
Последующие дни, подобные друг другу, будто братья-близнецы, тянулись словно месяцы. Сон сменялся короткими часами бодрствования, перетекали в густую, многочасовую дрему. Одиночество скрашивали лишь редкие визиты Цзычжэня и Синчэня, что делились с ним последними новостями. — Император не держит на тебя зла, — тихим, заговорщицким тоном, сообщил ему Оуян в один из своих вечерних визитов. Его пальцы были в следах от чернил, видимо примчался к нему сразу после занятий каллиграфией. — Уверен, что это просто слухи, — с сомнением ответил Усянь, — меня теперь и близко к его покоям не подпустят. — Никакие это не слухи! — возмутился Оуян, — я слышал, как это сказали Синчэню. — И что же сказали Синчэню? — это и правда стало казаться Усяню любопытным. Неужели и правда император поверил в его невиновность? Но тогда зачем наказал? Видимо этого эффекта и добивался Цзычжэнь. Он выждал паузу и победно улыбнулся. — Что ждет тебя в своих покоях, как только тебе это позволит здоровье. Видел бы ты как позеленел от злости Вэнь Сюй! Ты точно сместил его с места первого фаворита, Вэй Усянь! Вэй Ин должен был если не испытать радость и благодарность за милосердие Лань Сиченя, то хотя бы показать её, но в эти минуты он был очень плохим актером.***
Спина благодаря мази Лань Чжаня болеть стала гораздо меньше, но вставать ему по-прежнему было нельзя. С помощью слуг он, конечно, совершал все необходимые утренние процедуры, умывался, завтракал, а после вновь возвращался в постель. Благодаря его состоянию, момент встречи с императором откладывался и нельзя было сказать, что это его не радовало. Все его мысли были направлены только на одного человека — Лань Ванцзи и желание вновь увидеть его. Его желание сбылось быстрее, чем он мог рассчитывать. Уже вечерело, когда младший принц появился на пороге так же неожиданно и бесшумно, как и в первый раз. Вновь немного постоял на пороге, словно не решаясь и гадая, следует ли ему совершить последний шаг. А после прошел в комнату и не произнося ни слова, сел на край его постели. — Ванцзи, — голос снова дрогнул, выдавая охватившее Вэй Усяня волнение, — я и не надеялся, что вы вновь придете. Ответа, конечно, не последовало. Иной раз Усяню начинало казаться, что сам Лань Ванцзи не больше, чем его воображение. Бестелесный фантом. Но прикосновения его пальцев к коже в их последнюю встречу, были слишком ощутимы, чтобы принимать свои сомнения всерьез. Чувствуя их, он забывал обо всем. Окинув взглядом его спину, Лань Ванцзи едва заметно нахмурился. Вэй Ин понимал причину — уродливые шрамы на спине останутся с ним навсегда. А еще за последние дни без солнца, его кожа посерела, а волосы спутались. Лань Ванцзи взял оставленную им в прошлый визит коробочку с мазью, окунул в нее кончики пальцев и медленно растер ее, согревая, прежде чем прикоснуться к шрамам. Боли от первого прикосновения больше не было. Только удовольствие. Запретное. Преступное. Но настолько сильное, что бороться с ним не было никакого смысла. Кожа под прикосновениями горела, покалывала, заставляя тянуться им навстречу, напрягаясь каждой мышцей и нервом. Казалось, что ладони Лань Ванцзи везде, он чувствовал их каждым миллиметром своего тела. Кожей — тепло его кожи. Его запах и мягкость волос, что касались обнаженного плеча. Он будто нарочно медлил, издеваясь. То замирал, то вновь оглаживал его тело ладонями, кружа по плечам и бокам, там, где никаких ран и не было. Сжимая с силой подушку руками, Усянь признал, насколько слаб перед ним, перед своими чувствами и человеческими слабостями. Дрожал, только не от холода, а от жара, что испытывал от этой запретной, но желанной близости, в которой так приятно утонуть… Казалось, что Усянь стал невесомым, парил в небе, рядом с жарким солнцем и смотрел на землю, беспечный и бесконечно счастливый. Он больше не открывал глаз, сил на это не было и спугнуть Лань Ванцзи побоялся. Ладони исчезли, вызвав легкий вздох разочарования. Почти сразу его щеки коснулся лёгкий, тёплый ветерок чужого дыхания, а губы обожгло горячим прикосновением. Возможно, в это мгновение, он действительно поднялся до самого солнца. Но это ощущение быстро исчезло, и не открывая глаз он понял, что остался в комнате один.
