Гарем императора

      Цзян Чэну казалось, что он не идет по коридорам дворца, а летит, словно у него выросли крылья, а переполняющие эмоции готовы были выплеснуться через край. Цзян Ваньинь еще никогда не испытывал такого чувства облегчения и счастья. Меньше всего на свете он ожидал, что его чувства могут оказаться взаимными. Неужели правда, что все это время он нравился императору? И не замечал этого? Но даже если бы заметил, ни за что бы не поверил в то, что это возможно. Цзян Чэн до сих пор не до конца осознавал реальность происходящего. Он и император? Скажи ему кто-нибудь об этом месяц назад, Цзян Чэн бы расхохотался и пригрозил переломать ноги за идиотские шутки.              Когда эйфория немного схлынула, а эмоции поутихли, Цзян Ваньинь задался вопросом — а что дальше? Что теперь делать? Как себя вести? Как смотреть на Лань Сиченя? Что ему говорить? Столько наивных вопросов, на которые у него не было ответов. А если император его поцелует? От осознания, что это может произойти, у Цзян Чэна выбило дух. Будучи полным невеждой в подобных делах, он совершенно не знал, как это делать. Что будет, если он опозорится перед Лань Сиченем? Мысли Цзян Чэна лихорадочно заметались. Что же делать? Сбежать из дворца, пока не поздно? Нет, слишком глупо и безрассудно. Почитать в книжках? Вряд ли там описано что-то подобное. Пойти за советом к Вэй Усяню? Точно нет, Цзян Ваньинь, скорее провалится сквозь землю, чем поведает нечто подобное брату. Он живо представил, как услышав его признание, Вэй Усянь покатится от смеха, а сам Цзян Чэн пылая от праведного гнева, с горящими ушами, стыдливо прятать взгляд. Ни за что.              Неизвестно до каких выводов дошел бы Цзян Ваньинь, но на его счастье, во внутреннем дворе, рядом с конюшнями, на его пути повстречалась Сяо Мин. И судя по ее довольному виду, она его тут явно поджидала.              — Ваньинь! Наконец-то! — обрадовалась она.              — Ты ждала меня? — задал очевидный вопрос Цзян Чэн.              — Ага! Ну, рассказывай! Вы поговорили? — заговорщицким шепотом спросила принцесса.              — С кем? О чем? — Ваньинь сделал вид, что не понял ее вопроса.              — Ну, как с кем! — сурово сдвинув брови, ответила Сяо Мин, — а кого мы недавно с тобой встретили? Я думала он убьет меня взглядом… Поэтому решила, что надо оттуда смываться. И видимо вовремя.              — А, ты об этом, — Цзян Чэн старался сохранять невозмутимый вид, но от приятных воспоминаний сердце снова заколотилось, как бешеное, — ничего такого.              — Что значит ничего такого? — удивилась Сяо Мин, — я надеялась вы поговорите и разберетесь, наконец, со своими чувствами!              Ваньинь не нашелся, что ей ответить и ошеломленно посмотрел на нее. Неужели с его стороны все было настолько очевидно?              — Что ты так удивляешься? — смешно закатила глаза принцесса, — то, как он смотрит на тебя — ни с чем не перепутать! — а потом, приосанившись, добавила, — я эксперт в подобных делах!              — То есть, ты все знала? О том, что я… Что мы…              — Ну, скажем так, догадывалась, — хитро улыбнулась Сяо Мин, — а сегодня после нашего разговора, а позднее, когда меня чуть не испепелили ревнивым взглядом, все встало на свои места.              — Как ты поняла, что испепелить хотели тебя, а не меня? — хмыкнул Цзян Чэн, не решаясь вслух называть имена, потому как на территории дворца уши были не только у стен, но даже у соринок.              — Как, как… Ваши взгляды на вчерашнем банкете — каждый из вас думал, что он смотрит исподтишка, — хихикнула Сяо Мин.              — Оу, — смутился Цзян Чэн. Он-то наивно полагал, что никто не заметит, как его взор, то и дело падал на императора. Несмотря на то, что в тот вечер многие взгляды были прикованы к нему.              — Так значит, у вас все случилось? — снова шепотом спросила принцесса.              — Случилось, что? — уточнил Цзян Ваньинь, чувствуя, как краснеют кончики ушей.              — Ну-у-у, вы признались, а пото-о-о-м… — Сяо Мин одними губами изобразила поцелуй.              — Что?! — вспыхнул Цзян Чэн, — нет, конечно!              — Эй, почему? — удивилась Сяо Мин, — это же так прекрасно!              Ваньинь промолчал. Он уже решил, что ни с кем обсуждать эту тему не намерен.              — Кажется, я все поняла! — прыснула Сяо Мин, — но не переживай, просто доверься чутью и расслабься, а дальше природа подскажет.              — Сяо Мин! — взмолился Цзян Чэн, — прекрати! Ты заставляешь меня краснеть!              — Ладно, — согласилась принцесса, — кстати, что в конюшнях забыл осел?              — Что? Осел?              — Да! Я навещала своего коня, а там живет осел! Черный, с большими, смешными ушами, и ужасно наглый, он все пытался выпросить у меня что-то.              — А, так это Яблочко, — вспомнил Цзян Чэн, — осел моего брата. Он притащил его во дворец и его поселили в конюшне. Вэй Усянь его избаловал, теперь этот невоспитанный, как и его хозяин, осел попрошайничает еду у всех, кто приходит в конюшню…              — Кстати, ты так и не познакомил меня со своим братом! — снова переменила тему Сяо Мин.              — Зачем он тебе? — закатил глаза Цзян Ваньинь, — он теперь важная шишка, живет отдельно. Так просто к нему не попадешь.              — Считай это простым женским любопытством. У вас очень интересное государство, мне нравится!              — Тогда может останешься у нас? — хмыкнул Цзян Чэн, — а если задержишься, то сможешь побывать на свадьбе Вэй Усяня и младшего принца.              — Я бы лучше побывала на твоей свадьбе, генерал, — хихикнула Сяо Мин.              — Что? Какой свадьбе? — чуть не задохнулся от возмущения Ваньинь.              — А ты собираешься умереть в одиночестве?              — Никогда не думал об этом, — признался Цзян Чэн, — а теперь, даже не знаю, что будет дальше…              — Я же сказала просто расслабься! Самое главное ты уже сделал.              Цзян Ваньинь тяжело вздохнул — он действительно не знал, что будет дальше. И расслабиться, и пустить все на самотек, казалось самым простым и логичным, но неопределенность его слегка тяготила. Но, что он мог сделать? Не будет же он сам напрашиваться на аудиенцию с императором? Или специально искать с ним встреч.              Сяо Мин предложила сходить на тренировочное поле, где уже вовсю шла подготовка к завтрашним соревнованиям по стрельбе из лука. Цзян Чэн не стал отказываться, ему нужно было как-то отвлечься. Ему нужно было жить дальше, делая вид, что ничего не произошло и ждать, когда у Лань Сиченя будет время на то, чтобы они могли продолжить их прерванный разговор. Так думалось Цзян Чэну, пока они наблюдали за подготовкой.              Но, ждать долго не пришлось. До заката оставалась еще пара часов, Сяо Мин уже ушла отдыхать, а Цзян Чэн решил погулять с собаками, его нашел главный евнух Мо.              — Генерал Цзян, — без лишних слов евнух перешел к делу, — у Его Величества мигрень. Он сказал, что вы можете помочь облегчить его страдания…              — Да-да, конечно, я готов! — Цзян Чэн уже собирался хватать собак в охапку и бежать спасать своего императора.              — Не сейчас, генерал, — строго ответил евнух, — Его Величество пока занят государственными делами. Будьте готовы после заката, за вами придут слуги.              — Но, если у Его Величества мигрень, как же он… — забеспокоился Цзян Ваньинь, но договорить ему не дали.              — После заката, генерал, — отрезал главный евнух, и развернувшись, засеменил в сторону дворца.              Цзян Чэну ничего не оставалось, как послушаться. Но в его душе, тут же стало неспокойно. Если у Лань Сиченя мигрень, как же он может заниматься делами? Он помнил приступ, свидетелем которого стал — император даже говорить нормально не мог, не то, чтобы делать хоть что-то. Но ведь евнух Мо не мог сделать это специально? Заставить императора страдать, не допуская к нему лекарей и Цзян Чэна? Нет, такого точно быть не могло — главный евнух был глубоко предан Его Величеству.              Время до заката тянулось мучительно медленно. Ваньинь весь извелся от ожидания и переживаний за состояние Лань Сиченя. Цзян Чэн надеялся, что раз его позвали в столь позднее время, то в этот раз приступ мигрени не так силен. Никаких других причин для такого позднего посещения императора он так и не смог придумать. Собаки, чувствуя нервозное настроение своего хозяина, смотрели на него грустными глазами и следовали за ним по пятам. Ваньинь, то и дело, рассеянно гладил их по холке, но мыслями был совсем в другом месте. Все его дневные переживания уже казались смешными и нелепыми.              За Цзян Чэном пришли, когда его уже начало подташнивать от волнения. Он уже давно переоделся, сменив форму на свою повседневную одежду и битый час мерил комнату шагами.              — Генерал Цзян, — поклонился слуга, когда ему открыли дверь, — прошу прощения за долгое ожидание. Следуйте за мной.              Цзян Чэн кивнул, мысленно возликовал и направился следом за слугой. Время было поздним, обитатели дворца уже давно отдыхали, поэтому по пути им никто не встретился, за исключением стражников, несущих свой пост. Вскоре, они пришли к знакомому коридору, ведущему к покоям императора. Цзян Ваньинь хорошо помнил это место — сколько раз он нес здесь свою службу, охраняя покой Его Величества, но сегодня коридор был пуст.              — Прошу вас, генерал, — слуга пропустил его вперед, а сам засеменил позади.              Цзян Чэн уверенно шагал в сторону до боли знакомой двери и не сразу заметил, что остался один. От сопровождавшего его слуги и след простыл. Ваньинь немного замешкался на пороге и уже занес было руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась сама.              — Ну, наконец-то! — сказал Лань Сичень, схватил Цзян Чэна за запястье и затащил его в свои покои.              Цзян Ваньинь не успел ничего понять, как оказался прижат к стене. А спустя мгновение, Лань Сичень его поцеловал, именно так, как Цзян Чэн боялся даже представить в своих самых смелых грезах — одновременно сладко, горячо и чувственно. Он испуганно замер, не понимая, что стоит, как истукан, не пытаясь ответить на поцелуй, который кружил голову похлеще самого крепкого вина. Ваньинь понятия не имел, как правильно действовать и скорее интуитивно, осторожно двинул губами навстречу. Он отвечал неумело и несмело, чем только сильнее раззадорил Лань Сиченя. Он начал действовать смелее, углубляя поцелуй, его рука легла на талию Цзян Чэна, нежно сжимая. Казалось, мир замер и в нем не осталось ничего, кроме губ Лань Сиченя, его сильных рук и дурманящих прикосновений. Ваньинь забыл о своей неопытности, отдаваясь без остатка, тому, что между ними сейчас происходило.              Цзян Чэн потерял счет времени, когда Лань Сичень, наконец, нехотя отстранился. Его глаза были темными, почти черными, а взгляд слегка замутненным, словно он снова выпил слишком много вина. Его волосы рассыпались по плечам и у Цзян Чэна перехватило дух от его красоты. Он не мог поверить в то, что этот мужчина, похожий на небожителя, только что, так сладко его целовал.              — Весь день только об этом и думал, — томно прошептал Лань Сичень.              От его близости, взгляда и все еще сжимающих его талию рук, ноги Цзян Чэна стали ватными, сердце вновь забилось чаще, а губы вмиг пересохли. Он все еще не мог поверить в то, что это происходит с ним.              — О чем же? — хрипло спросил Цзян Ваньинь.              — О том, что безумно хочу поцеловать тебя, — признался Лань Сичень, — забыл обо всем на свете. И даже о том, что должен был бы спросить твоего дозволения.              — Значит, нужно начать все сначала, — не веря в собственную смелость, предложил Цзян Чэн. Слова вырвались прежде, чем он успел сообразить и готов был провалиться сквозь землю от стыда, но сказанного обратно не воротишь.              В глазах Лань Сиченя вспыхнули лукавые искорки, он хитро улыбнулся.              — Цзян Ваньинь, с самого утра мечтаю тебя поцеловать, позволишь ли ты мне сделать это?              — Только, если Ваше Величество простит мне мою неопытность.              Вместо ответа Лань Сичень снова его поцеловал — неторопливо и чувственно, смакуя каждое мгновение. Цзян Чэн вцепился в его плечи, чтобы не упасть — от ощущений снова кружилась голова, а от осознания подобной близости к человеку, которого он смог полюбить, подкашивались ноги.              — Ты знаешь, мне очень льстит твоя неопытность, — между короткими поцелуями, проговорил Лань Сичень, — но прекрати называть меня Ваше Величество. Особенно после всего того, что между нами уже произошло. Хотя бы в этой комнате.              — Мне нужно время, чтобы привыкнуть, — ответил Цзян Ваньинь. Он все еще был зажат между стеной и Лань Сиченем, и черт возьми, ему это безумно нравилось.              — И никаких вы, — с поддельной строгостью приказал Лань Сичень, явно разгадав намерения Цзян Чэна, — я только что украл твой первый поцелуй, теперь только неформальное общение.              — Я… Я постараюсь.              Лань Сичень улыбнулся и, наконец, сделал шаг назад, отпуская Цзян Чэна из своих объятий.              — Пойдем, — сказал он, увлекая за собой в глубь комнаты.              Не успели они сделать и нескольких шагов, как Лань Сиченя повело и он едва не упал, если бы не Ваньинь, который поддержал его.              — Что с вами? То есть с тобой? Все в порядке? — обеспокоенно спросил Цзян Чэн.              — Я плохо спал последние несколько дней…              — Мигрень! — вспомнил Ваньинь, — мне же сказали что у в… тебя мигрень!              — А, мигрень, — виновато улыбнулся Лань Сичень, — мне же нужно было как-то тебя сюда затащить. И чтобы никто не задавал лишних вопросов.              — Так никакой мигрени не было… — с некоторым облегчением выдохнул Цзян Чэн. Они дошли до кушетки, он все еще придерживал Лань Сиченя.              — Не было, — подтвердил Сичень, усаживаясь и увлекая за собой Цзян Чэна.              — Тогда, почему ты плохо спал?              — Ты еще спрашиваешь, — усмехнулся Лань Сичень, — я был уверен, что ты влюбился в принцессу. И собирался сделать все, чтобы ты женился на ней.              — Прости, — растерянно пробормотал Цзян Чэн. Он никогда бы не подумал, что его общение с Сяо Мин могло доставлять такой дискомфорт императору, что тот перестал спать. В груди заныло от осознания, что он готов был отпустить любимого человека, несмотря на свои чувства.              — Тебе не за что извиняться, — ответил Лань Сичень, — ты не против, если я прилягу? Я очень устал за эти дни…              — Конечно.              Цзян Чэн был уверен, что Сичень ляжет как угодно, но только не устроив свою голову на его коленях. Теперь император смотрел на него снизу-вверх и был от этого еще прекраснее и мягче.              — Твоя шея слишком напряжена… Это перекрывает ток крови к голове и мигрень может случиться на самом деле…              — Лекарь Цзян, вы хотите меня расслабить? — хитро улыбнулся Лань Сичень, — можешь делать со мной все, что считаешь нужным.              — Просто помассирую несколько акупунктурных точек, — смущенно ответил Цзян Чэн, зарываясь в мягкие волосы. Он надавил на точку на шее, а затем аккуратно стал массировать голову. Лань Сичень прикрыл глаза и едва ли не мурлыкал от удовольствия.              — Я чуть не умер от ревности за последние дни, что здесь гостит делегация из южной Юань. Как ты думаешь, почему я так напряжен? — спросил он все еще не открывая глаз.              — У меня вообще-то, тоже был повод ревновать, — фыркнул Цзян Чэн. Он чувствовал, как стена между ними окончательно рухнула, и если, раньше находясь рядом с императором он ощущал невидимую преграду, то теперь ее не было. Ему было легко и свободно, даже стеснение и смущение куда-то пропало.              — Это какой же? — Лань Сичень от удивления даже открыл глаза, приподнявшись на локтях.              — Ну, как же, когда мне сообщили о том, что едет делегация с предложением брачного союза!              — Ах, вот оно что, — усмехнулся Сичень, снова поудобнее устраиваясь на коленях Цзян Чэна, — я целую неделю думал о том, как повежливее отказать и сохранить репутацию принцессы. Но, к счастью, она все сделала за меня.              — А, я в тот момент чуть не умер от облегчения, — признался Цзян Ваньинь.              Лань Сичень мягко рассмеялся, а в груди Цзян Чэна защемило от нежности. Он никогда бы не подумал, что сможет когда-то испытывать подобных чувств. Он был уверен, что его сердце черствое и не способное любить, но похоже, что он просто не встретил человека, которому был готов отдать его и себя без остатка. Ваньинь усмехнулся про себя — раньше он свысока смотрел на все эти сентиментальности, а теперь сам растекся, как масло на полуденном солнце. Но почему-то это больше не вызывало в нем отторжения — он понял и принял то, что влюблен.              Цзян Чэн за всеми своими размышлениями и раздумьями не заметил, что Лань Сичень притих. Оказалось, что он уже уснул. Его ресницы слегка подрагивали, а дыхание было равномерным и глубоким. Похоже, что последние дни его действительно вымотали настолько, что император спал в столь неудобном положении. Его доверие и открытость подкупали Цзян Чэна, заставляя сердце трепетать.              Цзян Ваньинь в итоге просидел в таком положении до самого утра, иногда проваливаясь в какую-то полудрему, но не решился нарушить сон Лань Сиченя. Цзян Чэну было не привыкать не спать всю ночь, неся дежурство во дворце, поэтому дискомфорта никакого не принесло. Лань Сичень открыл глаза с первыми лучами солнца. Увидев все еще сидевшего с ним Цзян Чэна, улыбнулся.              — Я боялся, что весь вчерашний день окажется сном, — признался он, поднимаясь, — уже утро?              — Очень раннее, — ответил Ваньинь, разминая затекшую спину и ноги.              — Ты просидел так всю ночь? — удивился Лань Сичень.              — Не хотел будить.              — Ох, прости…              — Тут не за что извиняться, это честь для меня охранять сон Его Величества.              — А звучит-то как, — улыбнулся Лань Сичень, а потом попытавшись повернуть голову, поморщился, — кажется, я отлежал себе шею…              — Позволишь помочь? — спросил Цзян Чэн, подходя ближе. Он заметил, как дернулся кадык Лань Сиченя, и он кивнул. Неужели его простые слова, так подействовали на императора?              Ваньинь осторожно убрал волосы Лань Сиченя, оголив его шею, кончиками больших пальцев аккуратно провел по шейным позвонкам, услышав облегченный выдох — улыбнулся. Дальше, он действовал смелее, мягко разминая затвердевшие ото сна в неудобном положении, мышцы шеи и плеч.              — У тебя волшебные руки, я уже говорил об этом? — сказал Лань Сичень. Обернувшись, он тут же заключил не сопротивляющегося Цзян Чэна в свои объятия.              — Кажется, что-то такое было, — смущенно ответил Цзян Ваньинь.              — А, что они еще умеют делать? — шепотом произнес Лань Сичень, кончиком носа уткнувшись в чужую шею.              От его томного голоса и близости, у Цзян Чэна табунами побежали мурашки. Он нервно сглотнул и пробормотал:              — Ничего особенного.              — Ты знаешь, что очень милый, когда смущаешься? — посмотрев на него, мягко рассмеялся Лань Сичень, а потом добавил, словно опомнившись, — ты же не спал всю ночь! Тебе нужно отдохнуть.              — Я привычен к ночам без сна, — и только увидев, как загорелись глаза Лань Сиченя, Цзян Чэн понял, что ляпнул. Поэтому он поспешил оправдаться, — я не это имел ввиду.              — Я решил, что ты про дежурства, а ты про что? — хитро прищурившись, уточнил император.              — И я про них! — оправдался Ваньинь.              — Если хочешь, можешь остаться у меня и отдохнуть, — предложил Лань Сичень.              — Как мы объясним это твоим слугам? — фыркнул Цзян Чэн, — и мне нужно покормить собак и погулять с ними. Кстати, а где Бай?              Цзян Чэн только сейчас понял, что с самого вечера не видел этот белоснежный комок умиления.              — А! Я попросил слуг его забрать на вечер, чтобы не мешался под ногами. Планировал забрать на ночь, но случайно уснул на твоих руках, — последнюю фразу Лань Сичень, едва ли не промурлыкал. Цзян Чэн и не знал, что он может быть таким…              — Бедная собака, — покачал головой Ваньинь.              — Эта бедная собака живет получше многих, спит, ест сколько хочет, — усмехнулся Лань Сичень, — мне очень не хочется тебя отпускать, но…              — Да, я знаю, мне пора.              — Слуги тебя проводят. Встретимся позже…              Урвав еще один короткий поцелуй напоследок, Цзян Чэн, в сопровождении слуг, вернулся к себе. Айва и Фея радостно запрыгали рядом с ним и, обнимая их за упитанные, мохнатые шеи, Ваньинь ощутил себя, как никогда счастливым.       

***

      Тяжёлый путь до Гусу тянулся, каждый день, похожий один на другой. Пыльная дорога, жаркое солнце и бесконечные мучающие Мэн Яо мысли о будущем. Будущем его и главы Не. Готов ли он простить его? Попробовать наладить с ним отношения, которых никогда и не было? Что связывало их кроме глубокого, уничтожающего чувства, пары ночей, взаимных обвинений и обид? Уязвленное самолюбие, гордость и отчасти упрямство не позволяли ему сделать даже полшага навстречу.              Мэн Яо позволял себе только смотреть на Не Минцзюэ — подолгу, забывая о том, что его взгляд мог привлечь много внимания. И резко отводил глаза, когда Не Минцзюэ, словно чувствуя, как прожигают его спину, оборачивался. И тот краткий миг, когда их взгляды встречались, был наполнен нестерпимой болью от невысказанных слов. Но Мэн Яо не мог позволить себе заговорить, а Не Минцзюэ, видимо давно считал, что сделал достаточно для того, чтобы вымолить прощение.              Их путь продолжался. И, чем ближе они были к столице, тем расслабленнее они себя чувствовали, предвкушая скорое возвращение домой. Пленники, казалось, со своей участью смирились, послушно выполняли приказы, благодарили за еду и гуманное отношение. Но за то, что они были до сих пор живы, стоило благодарить лишь Не Минцзюэ, решившего, что больше пользы будет от них во дворце, где из них смогут добыть намного больше информации. Мэн Яо не был бы так рассудителен и добр.              Так же спокойно должна была пройти и эта ночь, но Мэн Яо с самого вечера чувствовал необъяснимую тревогу. Весь путь до подобранного для ночлега пустыря он нервничал, то и дело оглядывался, в очередной раз уточнял у генерала, что вёл их, уверен ли он в этом маршруте. И несмотря на уверения, что дорога безопасна, спокойнее ему не становилось. После ужина он поспешил удалиться, списывая свою тревожность на слишком эмоциональное состояние в последние месяцы.              Но советнику не спалось. Несмотря на долгий, изнуряющий путь и усталость, стоило ему закрыть глаза, как в голове сразу начинали крутиться сотни тревожащих его мыслей. Возвращение домой, пленники, заговор, безопасность императора и, конечно, — Не Минцзюэ. Как бы он не старался вычеркнуть его из головы или хотя бы отложить мысли о нем на более подходящее время, ничего не получалось. Его образ, голос, взгляд полный тепла и глубокой, затягивающей в себя боли преследовал его, сидел в сердце и мыслях, не давая забыть о себе ни на миг.              Мэн Яо презирал себя за эту слабость. Он был уверен, что сентиментальность, чувственность и страсть не свойственны ему. Он годами вытравлял из себя любой намек на подобные чувства, убежденный, что они лишь мешают тому, кто посвятил свою жизнь верной службе своему императору. Но все его принципы и убеждения треснули, когда в его жизни появился глава Не. И ему было стыдно за мысли и мечты о том, какой могла бы быть его жизнь, будь они вместе.              Были бы они счастливы? Без сомнения, и это была бы совсем иная жизнь, вдали от интриг и государственных дел. Но это тихое счастье быстро бы наскучило Мэн Яо. Все же, он человек совсем иного толка. И сердце, которое он никак не мог укротить и подчинить себе, рвалось на части от того, что его выбор был совсем иным, чем твердил разум. И ему приходилось подчиняться.              С улицы доносились голоса солдат и терпкий запах костров. Мэн Яо не так часто приходилось ночевать в подобных условиях, но несмотря на отсутствие привычных ему удобств, было по-своему уютно и тепло. И будь он в этом походе при других обстоятельствах, то смог бы получить от него настоящее удовольствие. Но в эту ночь тревога затмевала все приятные ощущения, Мэн Яо постарался удобнее устроиться на жесткой соломенной циновке и вновь закрыл глаза. На этот раз ему удалось заснуть, но сон этот был не спокойный, чуткий и без сновидений.              Сквозь затуманенный разум до Мэн Яо доносились крики, ржание лошадей и топот десятков ног, которые он поначалу принял за отголоски сна. Но, когда рядом с его шатром раздался громкий, душераздирающий крик, понял, что это не так. Дрема тут же развеялась, и он, схватив лежащий под рукой меч, выскочил на улицу. То, что открылось перед его глазами в холодном свете луны и почти догоревших костров, напоминало самый жуткий кошмар. Их враги, предатели и заговорщики, воспользовавшись ночной темнотой напали на сонный лагерь. И теперь его солдаты бесстрашно сражались, отбиваясь от десятка всадников, с трудом уворачиваясь от копыт их лошадей.              Лязг мечей, крики людей и топот ног, все смешалось в один неразличимый гул, от которого кровь стыла в жилах. От ярости, охватившей Мэн Яо, в глазах все плыло, а в груди вспыхнул пожар, и, громко крикнув, он бросился на помощь своим солдатам. Цель нападения была ясна — они желали освободить своих товарищей, что были в плену у Мэн Яо и допустить этого было нельзя.              — Не дать им уйти! — крикнул он, бросаясь в самое пекло сражения.              Мэн Яо никогда не был искусным воином. Сражения, в которых ему не было равных, проводилось на другой арене, но стоять в стороне, когда его людям угрожает опасность, он не мог. Страх, едва зародившись, тут же отступил, оставив после себя лишь одно — жажду крови. Он отыскал взглядом Не Минцзюэ, который сурово сжав губы размахивал мечом с такой скоростью, что его волосы взлетали в воздух, словно плети. На миг их взгляды встретились, и в них не было ничего, кроме молчаливой поддержки друг друга.              — Охраняйте советника! — крикнул кто-то за его спиной и Мэн Яо не сразу понял, что речь о нем. Он отвел взгляд на Не Минцзюэ, и крепче сжав рукоять меча, ринулся в бой.              Мэн Яо не знал и не мог даже подозревать, что главной целью нападения было не освобождение пленников, а его собственная жизнь. Отбиваясь от нападавших, он все больше отступал в сторону границы их лагеря, пропадая из видимости солдат, которые должны были охранять его жизнь. Один против пятерых, это было для него практически непосильной задачей, даже во времена, когда он регулярно тренировался с императором в боевых искусствах. В эти же минуты, это казалось для него неминуемой гибелью. Удар за ударом, что обрушивался на его голову, которые он пока еще отбивал, казались ему насмешкой. Словно они, отыскав себе врага заведомо слабее, поставили цель измотать его, пока он, обессиленный сам не падет к их ногам.              Мэн Яо чувствовал, как с каждым ударом, силы покидают его, по вискам и лбу стекал соленый пот, к которому тут же липли волосы и пыль, длинные рукава мешали, а уставшие ноги все чаще подгибались. Он был уверен, что сейчас идут последние минуты его жизни. Никто не придет к нему на помощь, никто не услышит его зов, который он, к тому же, никогда не произнесет. Единственное, во что он верил — это победа его солдат. Они отобьются, они спасут свои жизни и вернутся в Гусу. Но, уже без него. Еще один удар и его руку обожгло нестерпимой болью, меч выпал из рук Мэн Яо и он, зажав порез рукой, обессиленно выдохнул, принимая свой конец. Меч занесенный над его головой блеснул, отражая холодный свет луны, это было так красиво, что он невольно залюбовался им, а потом, закрыл глаза, отсчитывая последние мгновения своей жизни.              Один. Два. Три.              Мэн Яо считал удары собственного сердца до того, как меч пронзит его, но этого не произошло. Вместо этого, он почувствовал грубый толчок в плечо, от которого повалился на бок. Морщась от боли в раненой руке, он с трудом приподнялся и открыв глаза, увидел Не Минцзюэ, который в одиночку сражался с его противниками. Всё происходящее казалось ему слишком медленным, словно время исказило свой ход и минуты стали тянуться подобно часам. Он замечал каждую эмоцию на лице Не Минцзюэ, каждый его шаг и движение меча. Нащупав свой меч на земле, он сжал рукоять, намереваясь тут же броситься ему на помощь.              — Мэн Яо, уходи! — крикнул ему Не Минцзюэ, но Мэн Яо не двигался с места, — уходи! — повторил он более требовательно, развернувшись в его сторону, и в этот же миг его лицо озарилось болью, а из уголка рта потекла тонкая струйка крови.              И в этот момент время окончательно остановилось. Мэн Яо видел, как Минцзюэ прижал ладонь к груди, как на серой ткани проступило пятно, окрасив ее в темно-бордовый цвет. И как он упал, беззвучно шепча что-то. Мэн Яо схватил свой меч, и пронзительно крича, кинулся на врагов. Его крик, или крик Минцзюэ, привлек внимание солдат он не знал, и это было уже не важно. Значение имело лишь то, что они уже были рядом, спасая его и помогая отомстить за Не Минцзюэ.              — Никого! Никого не оставлять в живых! — выкрикнул Мэн Яо, крепче сжимая рукоять меча и в эти минуты, никто не посмел бы спорить с ним.              Боль в руке отступила, заглушенная жаждой мести и яростью. Никогда раньше Мэн Яо не сражался с такой злостью и бесстрашием, и надеялся, что больше никогда не придется. Когда все стихло, меч выпал из его рук и он, оглядевшись, увидел, во что превратился их лагерь. Безжизненные тела солдат и лошадей, догорающие костры и разрушенные шатры. Пугающее зрелище. Он не знал точного количества напавших на них, не знал, сколько было раненых, среди его солдат. И планировал подумать об этом позже.              Мэн Яо опустился возле тела Не Минцзюэ, умоляя богов о том, чтобы они повернули время вспять. В эти минуты он заплатил бы за это любую цену. Но это было невозможно. Крикнув во весь голос, он в отчаянье прижался лбом к его груди, прощаясь с ним. Но в этот момент он услышал его тихое, хриплое дыхание. В душе Мэн Яо вновь появилась надежда. Пусть он и вернется в Облачные Глубины с разбитой армией, с поражением и позором. Главное, у него еще есть шанс спасти самую ценную для него жизнь.              — Он жив! — с лихорадочным блеском в глазах прошептал он, сжимая его ладони, — он жив! Глава Не жив!              Услышав крик своего советника, солдаты окружили его, помогая ему подняться на ноги.              — Срочно запрягайте коней! — оттолкнув удерживающие его руки, распорядился Мэн Яо, — мы срочно выезжаем!              Повозку запрягли за пару минут, этого времени хватило, чтобы плотно перевязать рану Минцзюэ и обтереть его лицо от грязи. Сам глава Не был в бессознательном состоянии, лишь изредка он издавал едва слышный стон, а его ресницы дрожали. Мэн Яо не отходил от него ни на миг, лично помог загрузить его в повозку и забрался за ним следом.              — Сжечь здесь все! — распорядился советник, окинув взглядом тела врагов, перед тем, как повозка тронулась с места, — чтобы от них не осталось ничего, что можно было бы предать земле.              Задернув штору повозки, Мэн Яо сжал холодную ладонь Не Минцзюэ и прижал ее к губам. Все, что теперь он мог — вновь обращаться к Богам и просить сохранить ему жизнь. Лошади мчались во весь опор, но еще никогда дорога не казалась Мэн Яо такой длинной. Повозка подскакивала на каждой кочке, тело Минцзюэ покачивалось, и рана начинала сильнее кровоточить. Мэн Яо удерживал его, прикладывая к этому остатки своих сил, пачкаясь о пропитанную кровью повязку.              — Не смей умирать, — умолял он, боясь хоть на миг отвести взгляд с его медленно вздымающейся груди, — я еще так много тебе не сказал. Мы с тобой… — Мэн Яо прижался к его виску, — так много не успели. Я хотел рассказать тебе о своем детстве. О своей семье. Хотел узнать о твоей. Мы же с тобой, так редко говорили…              Это было печальной, но правдой. Мэн Яо почти ничего не знал о семье Не Минцзюэ, о его детстве и юношестве. Не знал ничего, кроме того, что было необходимо для обсуждения государственных дел и тех мелочей, что иногда мелькали в разговоре во время пиров. Мэн Яо хотел узнать больше. Хотел хоть раз встретить с ним рассвет, неспешно позавтракать, погулять в парке, говорить об искусстве и литературе. Делиться с ним самыми важными воспоминаниями. Хотел все то, что считал раньше бессмысленным.              Смотря на бледное лицо Не Минцзюэ Мэн Яо поклялся себе, что все это исполнит. Исполнит обязательно, как только он поправится. Мэн Яо не даст ему умереть. Он любил его за смелость и мудрость, которую Минцзюэ проявлял. Во всём. Даже, когда Мэн Яо прогнал его, Минцзюэ пошёл за ним. Он спас его жизнь. Спас, не задумываясь. Уже этого было достаточно, чтобы простить все обиды. Минцзюэ заслуживал этого. Заслужил не только прощение, но и любовь, от которой Мэн Яо чуть было не отказался.              Не сбавляя скорости, повозка проехала сквозь ворота Облачных Глубин сразу ко дворцу. Там их уже ждали лекари. Гонец, которого они отправили вперед, успел предупредить о ране главы Не. И, его осторожно уложив на плотную ткань, унесли в подготовленные для него покои. Мэн Яо остался во дворе, стеклянными глазами смотря им вслед. Его руки мелко дрожали, а грудь сдавило, словно на нее опустили тяжелый камень.              — Советник Мэн, — обеспокоенно обратился к нему подоспевший слуга, услужливо подставляя ему свое плечо, — вам следует помыться и отдохнуть. Я распоряжусь, чтобы вам принесли в покои обед.              — Нет! — резко ответил он, — мне ничего не надо.              — Но, советник… — взволнованно продолжил слуга, — вы с дальней дороги.              — Мне необходимо увидеться с императором! — оттолкнул его с дороги Мэн Яо, — Срочно!              Осевшая на его одеждах дорожная пыль, засохшая кровь на коже и оставленный на его руке неглубокий порез — все это в эти минуты было не важно. Он еще успеет отдохнуть и обработать рану, а вначале — необходимо отчитаться о поездке императору.              Лань Сичень, уже ждал его в кабинете. Встревоженный, и как никогда, хмурый.              — Мэн Яо! — он с силой сжал его плечи, осмотрел его на предмет ранений и убедившись, что кровь на руках не его, выдохнул, — тебе надо отдохнуть.              — Только после того, как я всё тебе расскажу.              Его голос впервые после ранения Не Минцзюэ задрожал, а камень, что лежал на груди, дал трещину и рассыпался, давая возможность глубоко вдохнуть. Во дворце, рядом с Лань Сиченем, он чувствовал себя в безопасности и мог показать свою слабость. Мэн Яо вернулся домой. Их разговор за закрытыми дверями продлился почти час. И как бы Лань Сичень не настаивал на отдыхе, он не смог его убедить отложить дела на более подходящее время. Отчитавшись, обсудив нападение и тревоги за Не Минцзюэ, Мэн Яо покинул кабинет Сиченя. Но вместо того, чтобы идти в свои покои, он направился на поиски покоев, которые выделили Не Минцзюэ.              В голове и сердце был полный сумбур. Больше всего, он сейчас хотел увидеть Не Минцзюэ, взять его за руку, прижать её к сердцу. И боялся этого. До головокружения боялся услышать дурную весть. Узнать, что не успел. Он долго стоял по другую сторону двери, стараясь подслушать разговоры лекарей, но безуспешно. Они говорили едва слышно, и он не мог разгадать ни единого слова. Наконец, он решительно открыл дверь.              — Советник Мэн! — лекарь, пожилой мужчина с собранными в аккуратный пучок волосами, поклонился.              Возле постели Не Минцзюэ стояла его помощница, молодая девушка и растирала ступкой лечебные травы, от которых в покоях стоял приятный свежий аромат.              — Как глава Не? — с трудом контролируя голос, спросил Мэн Яо. Его глаза неотрывно смотрели на лежащего без чувств Минцзюэ. Он был обнажен по пояс, а его грудь перетягивали чистые бинты.              — Глава Не жив, — сообщил лекарь самую важную весть, — его рана серьезна, но не смертельна.              Услышав это, Мэн Яо почувствовал, как напряжение, что сковывало его отпускает, а его колени подгибаются. С трудом дойдя до кровати, он сел рядом.              — Советник, вам тоже необходима помощь, ваша рана на плече…              — Это всего лишь царапина, — отмахнулся он. Хотелось остаться одному, рухнуть на пол возле постели и спать. Спать много часов подряд.              — Советник Мэн, любую рану необходимо обработать, чтобы в нее не попала грязь, — настаивал лекарь, берясь за баночки с мазью и чистые бинты.              — Оставь нас, — приказал Мэн Яо.              Лекарь больше не посмел перечить, он поклонился и взглядом попросил свою помощницу последовать за ним. Ладонь Мэн Яо вздрогнула, когда он коснулся ею руки Не Минцзюэ. Он больше не был пугающе холодным, но всё ещё бледным, а дыхание слабым и едва ощутимым.              Но самое главное, он услышал — Не Минцзюэ будет жить. И Мэн Яо не смел даже думать о другом.              — Не смей никогда больше меня пугать, слышишь? — глаза слезились, и как бы он не держался, тяжёлые капли потекли по его щекам, — ты не смеешь так со мной поступать. Не имеешь на это никакого права!              Советник прижал ладонь Не Минцзюэ к своей мокрой щеке, пачкая ее о свою пыльную щеку.              — Я без тебя не смогу больше. И не мог никогда, — продолжал он свою сбивчивую речь, — как бы я не гнал тебя и не убегал от тебя сам, это не имеет никакого смысла. Я всё равно вернусь к тебе. И тебя не отпущу. Лучше презирай меня, ненавидь за слабость и трусость, только живи и будь рядом. Я правда трус. Потому что признаться тебе боялся. Ты спросил, а я испугался. Я никогда не был таким смелым как ты, — он прижал его ладонь к губам, горячо и крепко целуя, — я люблю тебя! Я люблю тебя уже очень, очень давно. Прости. Прости, что молчал. Ты только живи. Живи и я скажу тебе это ещё сотни раз…              Мэн Яо в первые за многие года плакал. Нет, не в истерике, с громкими стонами, а тихо, но горько, заливая слезами ладонь, которую прижимал к губам. Он знал, что не отойдет от его постели больше ни на миг. Не выпустит его ни на миг. Будет рядом с его постелью, расплачиваясь за всё то время, что они провели в разлуке по его вине.              Ладонь Не Минцзюэ дрогнула и Мэн Яо, замер, боясь сделать вдох и понять, что это движение лишь показалось ему. Но, оно повторилось вновь, а потом Не Минцзюэ сделал глубокий вдох, и с его губ сорвался тихий стон. Голова Не Минцзюэ двинулась, ресницы затрепетали и он медленно открыл глаза.