Гарем императора

      После пышной свадьбы дворец приходил в себя еще семь дней. Гости разъезжались постепенно: кто-то на следующий день, а некоторые задержались подольше. Яньли со своим мужем и Цзинь Лином остались на пять дней, чем несказанно порадовали Цзян Чэна. Спустя неделю после торжества домой засобиралась и Сяо Мин, которая и так пробыла в Гусу гораздо дольше, чем планировалось. Вместе со своим женихом, иногда в компании Цзян Чэна, они закупались подарками и вещами, которые нельзя было найти на ее родине. Ваньинь понимал, что успел привязаться к этой неугомонной девушке и без нее дворец станет чуть тише и спокойнее, но определенно ее будет не хватать.       — Ты же будешь по мне скучать, Цзян Ваньинь? — в сотый раз спросила Сяо Мин, когда они возвращались с рынка, увешанные свертками с тканями, специями и местными сладостями.       — Конечно, буду, — пообещал Цзян Чэн, зная, что говорит абсолютную правду.       — И обещай, что приедешь на нашу свадьбу!       — Ты же знаешь, что я не могу уехать из дворца в любой момент, — проворчал Цзян Чэн. Казалось, он повторил эту фразу не одну дюжину раз.       — Если ты оч-ч-чень хорошо попросишь своего императора, то он тебя обязательно отпустит! — хихикнула Сяо Мин.       Цзян Чэн закатил глаза. Он уже сбился со счета, сколько раз слышал подобное предложение, но совсем скоро ему этого будет не хватать.       — Тогда ладно, меняем план. Если ты не приедешь на нашу свадьбу, то обещай, что пригласишь на свою!       Если бы в этот момент Цзян Чэн что-то ел, то он обязательно поперхнулся бы.       — Какую еще свадьбу? Ты о чем вообще? — стараясь не показывать своего замешательства, проворчал Цзян Ваньинь.       — Не делай вид, что не понимаешь, о чем я! — бесцеремонно тыкнув его в бок, ответила Сяо Мин.       — А-Мин, — тактично вмешался Цинь Тао, — думаю, ты смущаешь генерала. Его ситуация еще сложнее, чем наша, поэтому думать о свадьбе преждевременно.       Цзян Чэн возблагодарил небеса за то, что жених Сяо Мин был таким понимающим и мог одной фразой угомонить свою невесту. Иначе ему точно пришлось бы краснеть и придумывать причины, по которым о свадьбе он и думать не мог. Ну на ком бы он мог жениться? А брак с тем, на кого так упорно намекала Сяо Мин, несмотря на их тайные отношения, казался невозможным.       — Хорошо, Тао-гэ, ты прав, — покорно согласилась Сяо Мин, — но если вдруг…       — То ты будешь первая, кому я пришлю приглашение, — согласился Цзян Чэн, лишь бы закрыть эту тему.       Сяо Мин, довольная собой, быстро переключилась на другую тему. Так незаметно они вернулись во дворец, где и разошлись. Цзян Чэна ждала тренировка, его солдаты и собаки. А Сяо Мин предстояла подготовка к отъезду.       Цзян Чэн уже подходил к себе, когда его догнал слуга, который быстро передал ему записку, после чего мгновенно и бесшумно испарился. Сердце тревожно забилось, стоило Цзян Ваньиню развернуть знакомый свиток — лишь один человек во всем дворце использовал такую бумагу для личных посланий. Конечно, еще был Вэй Усянь, но тот не церемонился с тайнами и условностями, предпочитая выловить брата и надоедать ему, пока тот не позеленеет.       Послание и правда оказалось от Лань Сиченя. В начале следующей недели начнется праздник фонарей, длившийся обычно несколько дней. Любой ребенок знал, что самые пышные и яркие гуляния проходили в соседнем Чэнду. Император приглашал его разделить с ним это событие: запустить фонари в ночное небо, прогуляться по праздничным улицам и отдохнуть от бесконечной суеты, что последние недели терзали дворец. Чэнду находился в Сычуани, в соседней провинции, и дорога туда занимала полдня. Предполагалось, что они выедут рано утром, а вернутся лишь поздней ночью следующего дня, остановившись на ночлег в каком-нибудь постоялом дворе.       Цзян Чэн перечитал записку несколько раз, прежде чем поверил своим глазам. Приглашение на праздник фонарей, да еще и вдвоем. Обычно такие мероприятия посещались в сопровождении свиты, с охраной и прочими атрибутами власти. А тут — тихая поездка, словно обычные люди. Сердце взволнованно забилось в предвкушении. После той ночной встречи, которая, к огромному облегчению Цзян Чэна, обернулась лишь неспешной прогулкой и разговорами до самого рассвета, им с Лань Сиченем удалось украсть всего несколько коротких ночных мгновений наедине, которых было катастрофически мало. Дворец кишел высокими гостями, которые жаждали внимания императора, поэтому днем он был настолько занят, что вечером едва держался на ногах от усталости. Цзян Чэн все прекрасно понимал и терпеливо ждал. И вот, кажется, дождался — всего три дня, и Лань Сичень будет всецело принадлежать ему. Цзян Чэн усмехнулся, почему-то чувства к императору взрастили в нем эгоистичное желание пользоваться вниманием Лань Сиченя единолично.       Уже этим же вечером Сяо Мин объявила о своем намерении уехать уже в конце этой недели. И едва ли не полдворца высыпало провожать ее на рассвете. Неугомонная и жизнерадостная принцесса полюбилась многим, многие сокрушались, что она не может выйти замуж за императора. Цзян Чэн лично оседлал ее жеребца, благодаря которому они познакомились, и вызвался проводить их до окраины города. Он бы проводил их и до границы, но знал, что Лань Сичень этого не одобрит, хоть вслух и не выскажет недовольства. Но сопровождение принцессы и ее охрана была достаточно многолюдна, и Цзян Ваньинь не сомневался, что процессия доберется до границы без происшествий.       Когда они остановились у городских ворот, Сяо Мин не упустила возможности поддразнить Цзян Чэна, напомнив о его обещании насчет свадьбы. Он лишь отмахнулся, стараясь не смотреть в ее лукавые глаза. Цинь Тао лишь тихо посмеивался, наблюдая за их перепалкой. Напоследок принцесса крепко обняла Цзян Чэна, пообещала, что обязательно будет сильно скучать и часто писать. Распрощавшись с ними и пожелав счастливого пути, Цзян Чэн развернул коня и поскакал обратно во дворец. Уже завтра утром ему самому предстояла поездка вместе с Лань Сиченем. Он предвкушал эту поездку, поскольку наконец можно было бы отвлечься от суеты дворца последних дней, прогуляться по улицам Чэнду, не думая ни о чем и насладиться знаменитым праздником фонарей.       Ранним утром следующего дня Цзян Ваньинь ждал Лань Сиченя у повозки. И тот не заставил себя ждать, в повседневной одежде, но такой красивый и статный, что у Цзян Чэна перехватило дух. Он так и стоял, и пялился, как истукан, пока не понял, что император не один, а в компании советника и главы Не.       — Приветствую Ваше Величество, — выйдя из ступора, вспомнил об этикете Цзян Ваньинь, — приветствую советник Мэн, глава Не.       — Доброе утро, генерал, — бросил Мэн Яо и прошел ко второй повозке. Не Минцзюэ молча кивнул и проследовал за советником.       Цзян Чэн проводил их задумчивым взглядом, а Лань Сичень, видя его замешательство, улыбнулся.       — Они поедут с нами, но не будут нам мешать, — сказал он и жестом приглашая в повозку, — у них своя программа развлечений.       Цзян Ваньинь, помня о приличиях и о том, что за ними наблюдают посторонние, помог императору сесть в повозку и забрался в нее сам. Внутри, скрытый от посторонних глаз, он не стал скромничать и сел рядом с Лань Сиченем. Тот снова улыбнулся, взял его за руку и положил голову на плечо.       — Прости, я обещал, что мы поедем вдвоем…       — Тебе не за что извиняться. Не самая худшая компания, — усмехнулся Цзян Чэн, думая о своем брате, который бы точно всю дорогу болтал, не умолкая и задавал кучу ненужных вопросов.       — Просто им нужно многое обсудить, — пояснил Лань Сичень, — сменить обстановку, выйти из стен дворца и решить, как им быть дальше в их непростых отношениях.       — Ты же не хочешь сказать, что они… Эм… Пара?       — Именно это я и хочу сказать, — поудобнее устраиваясь на плече Цзян Чэна, ответил Сичень, — я рад за Мэн Яо, его чувства оказались взаимными, но…       — Но? — переспросил Цзян Ваньинь.       — Понимаешь, Не Минцзюэ не может остаться во дворце, я не могу позволить Цинхэ остаться без главы, а Мэн Яо не может уехать с ним. Дело даже не в том, что его некем заменить, хотя это бесспорно невыполнимая задача, просто я знаю его с детства, через полгода ему станет скучно в Цинхэ, и ничего хорошего из этого не выйдет. Он и сам это прекрасно понимает, в этом причина их недопониманий, которые, я надеюсь, они хотя бы частично решат в этой поездке.       — Почему бы им просто не остаться каждому на своем месте и видеться время от времени? — предположил Цзян Чэн. Ему было приятно, что Лань Сичень доверял ему настолько, что делился подобными вещами.       — Это самое разумное решение, которое я им тоже предложил, — усмехнулся Лань Сичень.       — Но я так понимаю, их оно не устроило?       — Пока да, — ответил Лань Сичень и, не стесняясь, сладко зевнул, — ты не против, если я немного посплю? Неделя выдалась тяжелой, и меня замучила бессонница…       — Конечно, — улыбнулся Цзян Чэн, — я разбужу, когда мы приедем.       Цзян Чэн затих, стараясь не шевелиться, чтобы не потревожить спящего императора. Он и сам не заметил, как задремал, проснувшись от толчка повозки, наехавшей на камень. За окном уже виднелись оживленные улицы Чэнду, украшенные яркими фонариками и гирляндами. В воздухе уже витал аромат праздника.       

***

      Повозка резко подпрыгнула на ухабе, и Мэн Яо, не сумев удержать равновесие, невольно рухнул в объятия Минцзюэ. Тот инстинктивно подхватил его, крепко прижав к себе. В следующий миг горячее дыхание коснулось щеки Мэн Яо, а губы Не Минцзюэ мягко скользнули по его виску.       — Ты пользуешься моментом? — Мэн Яо притворно вздохнул, но уголки его губ дрогнули в намеке на улыбку. Ему нравилось это знакомое тепло родного плеча, нравилось лежать в этих сильных объятиях, получая от мгновения не меньше удовольствия, чем сам Минцзюэ.       Не Минцзюэ мягко провёл пальцем по внутренней стороне запястья Мэн Яо, скрытой под широким рукавом ханьфу. Этот небрежный, но многозначительный жест напоминал им обоим о прошедшей ночи, о страсти и нежности, которую они разделили.       — Это будет моей тайной, — прошептал Минцзюэ, оставляя на коже Мэн Яо ещё один легкий поцелуй. Его глаза блестели мягким светом, а в голосе звучала искренняя нежность.       — Жаль, что дорога такая короткая… — начал Мэн Яо, но тут же отвёл взгляд.       Вдали показались огни города, его шум и запахи, доносящиеся лёгким ветерком: жареные каштаны, крики торговцев, зовущие к своим лавкам. Их повозка остановилась. Не Минцзюэ первым спрыгнул на землю, подавая Мэн Яо руку. Тот помощь принял, но тут же отстранился: вокруг уже толпились люди, и лишние взгляды были ни к чему.       

***

      Повозка Цзян Чэна и Лань Сиченя тоже остановилась, и проснулся сам, плавно потянулся и, увидев завороженно смотрящего на него Цзян Чэна, улыбнулся.       — Приехали, — хрипло сказал Цзян Ваньинь. В горле по-прежнему пересыхало от вида такого непринужденного и беззащитного императора, который был таким только рядом с ним. В этом он был почему-то уверен. Безумно хотелось его сейчас поцеловать, но рядом были люди, а неподалеку слышались голоса советника и главы Не.       — Тогда пойдем осмотримся? — предложил Лань Сичень, вырывая Цзян Чэна из грез.       — Да, конечно, — согласился он и вылез из повозки первым, чтобы вновь помочь Сиченю из нее выйти.       Праздничная атмосфера окутала их, едва они ступили на мощеные камнем тротуары Чэнду. Здесь было шумно, город был переполнен людьми, съехавшимися сюда со всей округи. Цзян Чэн вдохнул воздух, пропитанный сладостями, и не смог сдержать улыбки — на подобном празднике он мечтал побывать еще с детства, но все время находились какие-то дела, проблемы, а потом он вырос, и подобные желания отошли на второй план.       — Сначала нам нужно найти ночлег, — в очередной раз Цзян Чэна вырвал из мира воспоминаний голос Не Минцзюэ.       — Согласен, — кивнул Лань Сичень, — боюсь, иначе нам придется ночевать на улице.       Но людей в городе оказалось так много, что найти постоялый двор, в котором оказались бы свободные комнаты, оказалось делом не то что бы сложным, а почти невозможным. Во всех с виду приличных местах все места уже были распроданы. Последней надеждой стал небольшой постоялый двор, спрятанный от посторонних глаз за шумным рынком и укрытый тенью цветущих слив и абрикосов. Если бы не знания главы Не, уже неоднократно посещавшего Чэнду, они бы никогда не нашли это место.       — Сожалею, господа, но осталось всего две комнаты, — огорошил их хозяин, едва они заикнулись о комнатах, — сами понимаете — праздник.       — Ну, что ж, значит, придется потесниться, — хитро улыбнулся Лань Сичень, сверкнув глазами в сторону Мэн Яо. Тот в ответ цокнул языком и отвернулся, сделав вид, что любуется садом.       — Хочу предупредить, что комнаты на разных этажах: одна на первом, вторая на втором, — снова отозвался хозяин.       — Это не станет проблемой, — ответил Лань Сичень, — сколько с нас?       Расплатившись и забрав ключи от комнат, они вышли к рынку, который бурлил, кипел жизнью, пестрил красками и манил ароматами. Шелка, украшения, косметика, игрушки, веера, еда на любой вкус и, конечно же, фонарики любых форм и размеров, на любой вкус и кошелек — все это манило, завлекало в гущу праздника. Людей было столько, что протолкнуться становилось все сложнее. Советник и глава Не, увлеченные своим разговором, практически сразу от них отстали и вскоре затерялись в толпе. Цзян Чэн, боясь упустить из виду императора, следовал за ним по пятам. Но Лань Сичень, словно почувствовав его опасения или поняв, что потеряться тут проще простого, взял его под руку. И теперь Цзян Чэн мог спокойно пялиться по сторонам, чувствуя, как его захлестывает детским восторгом и радостью.       Они остановились у лавки с украшениями, и пока Лань Сичень разглядывал искусно выполненные заколки, взгляд Цзян Чэна упал на подвески. И тут он наконец вспомнил о той нефритовой подвеске с драконом, которую купил так давно, но, решив, что подарить ее никогда не сможет, спрятал ее в укромном месте и благополучно про нее забыл.       — Ваньинь? — голос Лань Сиченя раздался слишком близко, что Цзян Ваньинь едва не вздрогнул. Кажется, он снова ушел в себя и потерял связь с реальностью.       — М? Ты что-то сказал?       — Мне кажется, ты сегодня немного рассеян, что-то случилось?       — Нет, просто я засмотрелся на подвески и кое-что вспомнил, — признался Цзян Чэн.       — А я присмотрел для тебя кое-что, — улыбнулся Лань Сичень, протягивая ему элегантную серебристую заколку с темно-фиолетовыми камнями, — подумал, что с тем ханьфу, в котором ты был на свадьбе, она будет смотреться еще эффектнее.       — Это… Очень красиво, спасибо, — приняв заколку, пробормотал Цзян Чэн. Он не привык принимать подарки, тем более от императора, и молился, чтобы не покраснеть. Все же он генерал, а не смущающийся сопливый мальчишка. Но Лань Сичень вызывал в нем особый трепет, и все его попытки казаться невозмутимым рушились в одно мгновение.       Лань Сичень расплатился с торговцем, и они продолжили свою прогулку по рынку.       — Так что же ты такого вспомнил, глядя на эти подвески, что настолько ушел в себя? — спросил Лань Сичень, когда они достаточно отошли от продавца украшений.       — Ты уверен, что хочешь это знать? — немного нервно спросил Цзян Чэн.       — Конечно, мне интересно все, что связано с тобой. Особенно, если это заставляет тебя волноваться.       — Когда Сяо Мин только приехала, — начал Цзян Чэн, понимая, что, скорее всего все, что он скажет, покажется глупым, — и мы были на рынке, я купил нефритовую подвеску. Для тебя… Но потом решил, что не смогу ее тебе подарить, в тот момент, ну…       — Ты не знал, что я чувствую к тебе, — подсказал ему Лань Сичень, снова взяв за руку. В его взгляде читалась теплота и нежность, от чего у Цзян Чэна невольно снова затрепетало сердце.       — Точно…       — И что же случилось с этой подвеской?       — Так как я решил, что не осмелюсь ее тебе подарить, спрятал в самом укромном месте и забыл. А сегодня вспомнил.       — Что ж, могу ли я надеяться, что все же смогу ее получить? — с улыбкой спросил Лань Сичень, крепче сжимая его руку.       — А ты бы этого хотел? — Цзян Чэн не знал, что может испытывать столько нежности к одному человеку. Но сейчас казалось, что она выплеснется из него через край.       — Очень!       — Тогда, как вернемся во дворец, я… Кхм… Найду ее для тебя.       Вскоре они вышли за пределы галдящего рынка и зашли в таверну выпить чаю и немного отдохнуть. Внутри было шумно и многолюдно, поэтому они расположились за одним из столиков на улице. Отсюда открывался прекрасный вид на площадь, где праздник набирал обороты. Люди танцевали, веселились, а уличные артисты давали представления.       — Знаешь, я так рад, что мы вновь вырвались из дворца, — сказал Лань Сичень, когда им принесли чай и местные сладости, — в последний раз я был на подобном празднике, когда мне было лет, хм… Семь? Может, восемь? Но однажды на празднике середины осени Ванцзи потерялся в толпе, вернее, он просто сбежал.       — Даже не верится, что ты сейчас про младшего принца, — с улыбкой заметил Цзян Чэн.       — В детстве он был тем еще шкодником, — усмехнулся Лань Сичень.       — И как же вы его нашли?       — Вечером, когда уже стемнело. Он был грязным, замерзшим и голодным. После этого родители перестали водить нас на подобные мероприятия, — вздохнул Лань Сичень, — а потом… Потом стало просто некогда, да и компании подходящей не находилось.       — Приятно осознавать, что я для тебя подходящая компания, — невзначай заметил Цзян Чэн, спрятав довольную улыбку за чашкой чая, чуть погодя он добавил, — нас никогда не возили на подобные праздники, в детстве это была моя мечта… Но родители всегда много работали, чтобы прокормить нас, поэтому на подобные глупости у них не было времени. А с возрастом мечты изменились, приоритеты тоже поменялись. Можно сказать, что сегодня ты исполнил мою мечту детства…       — Как лестно это слышать, — хмыкнул Лань Сичень.       

***

      На рынке, куда пришли Мэн Яо и Не Минцзюэ, уже кипела жизнь. Повсюду слышались шум и смех, который переплетались с ароматами свежих фруктов, сладкой выпечки и пряных специй. Город предвкушал праздник с лёгким волнением. Не Минцзюэ сразу купил две палочки засахаренных фруктов и протянул одну Мэн Яо.       — Ты решил меня подкупить? — тот принял угощение, но приподнял бровь, — уверен, в этом есть какой-то расчет!       — Но это работает? — Не Минцзюэ взглянул на него с лёгкой ухмылкой, ловя его взгляд.       — С тобой да, как и всегда, — Мэн Яо ловко вертел палочку с фруктами между пальцами, — к сожалению. Но, конечно, в границах разумного, господин Не…       Минцзюэ прервал его шутливым предупреждением, его голос стал чуть ниже:       — Ещё раз назовёшь меня «господином», и наша прогулка закончится прямо сейчас…       Мэн Яо улыбнулся в ответ. Несмотря на серьезный взгляд, ход мыслей Не Минцзюэ ему вполне нравился. Ускорив шаг, он догнал императора, который шел чуть впереди в сопровождении генерала. И, несмотря на свою природную сдержанность, Мэн Яо не мог не отметить, как хорошо и гармонично смотрелись рядом их фигуры.       Ближе к вечеру гости праздника собрались на берегу реки. Над водой висели сотни красных фонариков — символы счастья и благополучия. Они покачивались на ветру, отражаясь в черной воде, словно маленькие огненные рыбки. Мэн Яо зажег свой, глядя, как огонек дрожит в его ладонях, такой хрупкий и живой.       — Загадал, чтобы я перестал перечить тебе на совете у императора? — с улыбкой поинтересовался Не Минцзюэ. Его глаза искрились озорством и весельем, отражая мерцание фонарей.       — Загадал, чтобы ты признался, что делаешь это специально! — с легким упреком ответил Мэн Яо, в его голосе звучала доля обиды, но она быстро смешалась с весельем и теплом.       Не Минцзюэ приблизился, наклонился так близко, что его горячее дыхание коснулось уха Мэн Яо, вызывая приятную, волнующую дрожь по всему телу.       — А что ещё я делаю специально? — его тон стал интимнее, голос глубже, словно бархатный шепот, — например… оставляю дверь в свои покои незапертой?       Мэн Яо почувствовал теплое дыхание Минцзюэ на своей шее. Он слегка вздохнул, нащупав его ладонь, сжимая ее. В это мгновение казалось, что весь мир сузился до них двоих. Только они, приглушенный шелест листвы на ветру и далекие смешки толпы. Минцзюэ, схватив его за руку, резко потянул за собой, так быстро, что Мэн Яо едва поспел за ним. В тени раскидистых деревьев, где свет фонарей едва пробивался сквозь кроны, он прижал его к себе, увлекая губы Мэн Яо в поцелуй, жесткий и отчаянный. Руки Минцзюэ сжали ткань его ханьфу на спине, потянув вниз, оголяя кожу на шее для поцелуев.       — Прекрати, — с трудом выдохнул Мэн Яо, оттолкнув его от себя и поправляя растрепавшиеся одежды. Его сердце колотилось, как пойманная птица, — нас увидят, пойдут слухи! Держите себя в руках, господин Не!       — Как же я люблю, когда ты так меня называешь! — рассмеялся Не Минцзюэ, проводя пальцем по опухшим от поцелуев губам, — повторишь это ночью в нашей комнате?       — Я подумаю над этим, — пообещал Мэн Яо, и ускорил шаг, стараясь скрыть волнение.       Вечерний город пылал огнями, как красный дракон, сверкающий чешуей из тысяч бумажных фонарей. Над площадью взмывали фейерверки, украшая небо огненными цветами. Они рассыпались искрами на черном бархатном небе, вызывая смех детей и восторженные возгласы толпы. Но Мэн Яо видел только Не Минцзюэ, смотрящего вверх задумчивым, совсем не радостным взглядом.       — Всё хорошо? — Мэн Яо сжал его руку покрепче, ощущая прохладу его кожи, — ты кажешься обеспокоенным чем-то.       — А-Яо, — слова давались ему нелегко, а ладонь крепко сжала его пальцы в ответ, будто пытаясь удержать, — прошу, поехали в Нечистую Юдоль со мной…       — Ты опять? — грубо перебил его Мэн Яо, чувствуя, как нарастает раздражение, — мы же уже об этом говорили. Я не могу просто взять и все бросить…       — Не можешь или не хочешь? — Минцзюэ перехватил его запястье, сжимая так, что золотой браслет, давний подарок императора, впился в кожу, оставляя красный след, — каждый раз одни отговорки: «Сейчас не время», «Императору нужен я», «Еще немного»…       — Это ведь правда! — голос Мэн Яо дрожал от эмоций. Вырвавшись, он отступил на шаг, с опаской смотря на Минцзюэ. Вокруг них гудели пьяные торговцы и горожане, смеялись дети и девушки. Но казалось, весь мир сузился до этой щели между ними, такой глубокой и болезненной, — ты думаешь, я лгу тебе?       — А может, тебе просто нравится быть рядом с ним? — Не Минцзюэ бросил взгляд на золото, что крепко обхватывало запястье Мэн Яо. Его голос стал жестче, словно удар, — его… любовь? Льстит, да?       — Ты… — Мэн Яо вдруг почувствовал, как внутри что-то разбившись впилось осколками в его сердце. Холод пронзил до костей, — ты действительно так думаешь? После всего, что было между нами?       — А что ты хочешь услышать? Я верю тебе, — Не Минцзюэ шагнул ближе, его голос стал мягче, но оставался не менее строгим, — но я вижу, что ты боишься.       — Боюсь чего? — прервал его Мэн Яо, почти крича, стараясь перекрыть боль внутри, — чего я могу в этом мире бояться?!       — Боишься, что без дворца, без титулов ты будешь никем. Что между нами тоже ничего не останется, когда исчезнут все препятствия… Ты боишься стать обычным. Ты боишься быть счастливым.       Где-то позади них в реку упал фонарь, вспыхнув, как искра, и погас, оставив за собой лишь темноту и дымок.       — Вот оно, — голос Мэн Яо задрожал от обиды, как тонкая нить, готовая порваться от любого прикосновения, — ты наконец сказал правду. Вот, что ты на самом деле думаешь обо мне! После всего, что было, ты смеешь считать меня трусом?!       — А-Яо…       — Заткнись! — Мэн Яо резко поднял руку, останавливая его. Его голос, обычно ровный, звенел, — последние дни ты только и делаешь, что давишь на меня. «Брось все». «Уезжай». «Будь моим». Но я этого не хочу! Мне нужна не только твоя постель, но и моя жизнь вне ее! Ты не даешь мне выбора! — продолжал он с нарастающей силой и горящими гневом глазами, — ты не спрашиваешь, чего хочу я. Ты просто требуешь! Ну, так вот — я не хочу быть еще одной вещью, которую ты завоевываешь!       Он развернулся и шагнул назад, пытаясь исчезнуть в толпе, раствориться среди незнакомых лиц. Но рука Не Минцзюэ вцепилась в его рукав, пытаясь удержать на месте.       — Подожди! — прозвучал голос, полный отчаяния, словно крик тонущего.       — Нет! — Мэн Яо резко дернулся, и шелк с треском разорвался, — все кончено! Теперь навсегда.       Он бросился сквозь толпу, пробираясь сквозь нее, оставляя за спиной Не Минцзюэ и его тяжелый, полный отчаянья взгляд. Внутри же у него бушевала боль, гнев и безысходность, смешиваясь в неразборчивый, жгучий клубок. Он знал, что только что окончательно лишил себя надежды на счастливое, спокойное будущее.       В комнате было тихо. Лишь трепет пламени свечи отбрасывал колеблющиеся тени на стены, а с улицы доносились приглушенные голоса гуляк, возвращавшихся с праздника. Мэн Яо сидел у окна, вглядываясь в звезды, будто в их холодном мерцании можно было найти ответы на терзавшие его вопросы. Но небеса молчали.       Тихий, но настойчивый стук нарушил тишину. Мэн Яо не обернулся — он знал, кто за дверью. Дверь открылась без разрешения, и в проеме возник Не Минцзюэ, сжимая в пальцах обрывок шелка. Ткань, мягкая и невесомая, бесшумно соскользнула на пол, когда он разжал ладонь.       — Что тебе? — голос Мэн Яо звучал тихо, но в нем дрожали сдерживаемые эмоции. Он поднялся, чувствуя, как бешено стучит сердце.       — Я не могу уехать, оставив между нами… это… — Не Минцзюэ сделал шаг внутрь комнаты.       — Что «это»? — язвительно прошипел Мэн Яо, — обиду? Злость? Или тебе нужен новый кусок шелка?       — Недоговоренность, — Минцзюэ остановился на месте, его голос смягчился, но в нем все еще звучала глубокая боль, которую он и не пытался скрыть.       Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь далеким смехом на улице, который казался чужим и неуместным.       — Пойдем со мной? — предложил Минцзюэ, тихо и искренне, его слова были почти мольбой, — нет, не в Нечистую Юдоль. Просто… прогуляемся.       Мэн Яо закрыл глаза, словно взвешивая решение. Когда он открыл их снова, его взгляд был твердым, но в глубине таилась нерешительность:       — Зачем? — спросил он тихо, почти шепотом.       Не Минцзюэ сделал шаг ближе и мягко улыбнулся, его глаза чуть прищурились:       — Потому что я не хочу, чтобы последнее, что ты вспомнишь обо мне, были мои глупые слова.       Мэн Яо молчал некоторое время, пытаясь понять свои чувства и смысл в разговоре, который вряд ли принесет им что-то хорошее. Он не верил, что когда-нибудь они смогут понять друг друга. Но в конце концов он кивнул, почти незаметно, словно соглашаясь с неизбежным.       Ночь была теплой, мягкой и безветреной, но у воды, где медленно текла река, веяло прохладой. В зарослях трещали сверчки, их мелодия наполняла тишину мягким звоном, а вдали ещё иногда вспыхивали одинокие фейерверки — последние отголоски праздника, что давно прошел.       — Я был не прав… — нарушил молчание Не Минцзюэ, остановившись у самой воды, глядя на ее темную гладь, — но и ты тоже.       — Это как? — тихо спросил Мэн Яо, его голос едва слышался над шепотом воды.       — Ты не вещь, — даже в темноте ночи Мэн Яо видел, насколько задумчивым и печальным было лицо Не Минцзюэ, — я не имел права требовать, чтобы ты бросил все ради меня. Я уеду один. И буду ждать. Столько, сколько понадобится.       — А если это будут… годы? — Мэн Яо почувствовал, как сжалось его сердце, пойманное в тиски.       — Тогда годы, — Минцзюэ вздохнул, но без горечи или бессмысленной пустой надежды, лишь с тихой решимостью, — буду приезжать во дворец… Чаще.       — А если… — голос Мэн Яо стал еще тише и звучал едва различимым шепотом, растворяясь в ночной прохладе, — никогда?       — Тогда я буду знать, что хотя бы попытался, — Минцзюэ задержал взгляд на его лице, словно пытаясь запомнить каждую черту, сделал паузу и добавил тихо, — ты всегда будешь желанным гостем в Нечистой Юдоли.       Мэн Яо шагнул вперёд и прижался лбом к его плечу. В горле стоял ком, а в груди — пустота, будто кто-то выскоблил все ножом, оставив лишь онемевшую боль.       — Прости, — прошептал он тихо, его голос дрожал, — я не хотел причинять тебе боль. Но пока я могу быть чем-то полезен императору, быть с ним рядом мой долг.       — Я знаю, — Не Минцзюэ обнял его, и в этом объятии была только тихая нежность, которая говорила больше любых, даже самых красивых слов, — и я принимаю это. Я отпускаю тебя, но не навсегда. Только до тех пор, пока ты сам не решишь, что достаточно послужил государству.       — Ты не заслуживаешь такого, — опустил взгляд Мэн Яо, — ты найдешь кого-то другого. Обязательно найдешь. А я останусь там, во дворце. Один. Старый и никому не нужный. И я этого заслуживаю.       — Теперь ты решаешь вместо меня? — он сжал его лицо ладонями, заставляя поднять взгляд, — посмотри на меня, Мэн Яо… — но, несмотря на его просьбу, Мэн Яо не шевельнулся, — посмотри…       С трудом Мэн Яо все же поднял на него глаза, но смотреть на Минцзюэ ему было до боли стыдно. Он столько сил потратил на обиды, на демонстрацию своей никому не нужной гордости, что упустил самое ценное — время рядом с ним.       — Я свой выбор сделал, — твердо сказал Минцзюэ, — и не изменю его.       Мэн Яо взял его руку и прижал к губам, горячо целуя. Впервые за долгое время он чувствовал свою ничтожность перед преданностью этого человека и его безграничной любовью.       — Прости меня, — прошептал Мэн Яо, и едва не простонал, когда крепкие руки Не Минцзюэ обняли его, прижимая к себе, — возможно, когда-нибудь всё изменится.       — Я знаю, А-Яо… — его сильная ладонь легла на затылок, нежно поглаживая волосы, — знаю… В конце концов, настанет день, когда ты сам поймешь, что твое время прошло. Ты пресытишься властью и уступишь свое место молодым и амбициозным. Я подожду.       Мэн Яо кивнул, признавая это. Он, как и Минцзюэ, не мог представить, когда этот день наступит. Через десять лет или двадцать. Но они знали, что обязательно его дождутся.       В эту ночь они не спешили возвращаться на постоялый двор. Вместо этого еще долго сидели у воды, слушая шепот реки и песни сверчков под яркими, рассыпанными по небу звездами. Минцзюэ провел пальцем по его запястью, там, где раньше красовался золотой браслет, теперь оставался только след от него — тонкая белая полоска на коже.       — Ты снял его? — спросил он тихо, его голос был почти неразличим, — или просто потерял?       — Снял, — Мэн Яо усмехнулся, но пальцы непроизвольно потянулись к запястью, — ты придавал ему слишком много значения, — засмеялся он, поднимаясь на ноги, чувствуя, как легкая прохлада окутывает тело, — думаю, самое время вернуться. До рассвета еще есть пара часов!       Он не знал, что будет завтра. Но сегодня… сегодня он просто шел рядом, и этого хватало.       В комнате царила тишина, нарушаемая лишь мягким трепетом пламени одной-единственной свечи. Ее тусклый свет очерчивал в темноте маленький островок — только они двое, и больше ничего. Хотя бы несколько часов. Мэн Яо провел пальцами по скуле Не Минцзюэ, ощущая под кожей легкую дрожь.       — Ты дрожишь, — прошептал он. — Тебе холодно?       — Нет. Это от тебя, — Не Минцзюэ медленно наклонился к Мэн Яо. Его губы касались его мягко и бережно, словно боясь разбить хрупкую стеклянную игрушку. Поцелуй был неспешным, наполненным трепетом и нежностью — теми чувствами, что редко находили место в их жизни. В ответ Мэн Яо кусал его губы — не жестко, а словно напоминание себе и ему о том, как именно он любит. Какие прикосновения приносят ему еще большее удовольствие. Только такие поцелуи могли выразить все: желание и страх, надежду и отчаяние. И безмерную, пожирающую его душу любовь.       — Мне мало тебя, — тихо прошептал Минцзюэ. Его пальцы дрожали, когда он торопливо развязывал пояс его ханьфу, — черт, — вырвалось у него, когда узел не поддавался, — как ты это завязываешь?       Мэн Яо тихо рассмеялся и сам провел руками между их тел, освобождая пояс. Шелк соскользнул с плеч с легким шуршанием, обнажая кожу, и скользнул на пол, позволяя Мэн Яо чувствовать прикосновения каждой клеткой своего тела, отзываясь на них крупной дрожью. Из открытого окна тянуло прохладой, и пол под босыми ногами казался холодным. Мэн Яо вздрогнул, но руки Не Минцзюэ тут же обхватили его бедра, приподнимая и укладывая на постель.       — Быстрее… — голос Мэн Яо звучал хрипло, непривычно, — не останавливайся.       Минцзюэ прижал его к постели так крепко, что лишил его последней возможности отступить. За окном ветер играл листвой деревьев, скрипели ставни. В комнате же стояла тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием и редкими сдавленными стонами. Мэн Яо вцепился в простыни, когда волна наслаждения накрыла его, оставив на губах солоноватый вкус собственного крика.       Похоже, когда мир снова обрел четкость, а дыхание стало спокойнее, Минцзюэ сжал его руку и прижал ее к своему сердцу.       — Я буду ждать… — тело Не Минцзюэ все еще было горячим от страсти и нежности, — обещаю, — в этих словах было больше, чем во всех клятвах, что он мог бы ему дать.       За окном розовело небо. Мэн Яо наблюдал, как первый луч упал на разбросанную по полу одежду, на браслет, снятый накануне и оставил лежащим на столе.       — Жди, — ответил он, и это было похоже на прощание.       Руки Не Минцзюэ сжали его пальцы, крепко, будто пытаясь запомнить каждую косточку, каждый шрам. Они не говорили о завтрашнем дне. Не вспоминали вчерашнюю ссору. Было только это — последние минуты, когда мир состоял из тепла их тел и трепета одной-единственной свечи.       

***

      Лань Сичень и Цзян Чэн еще некоторое время просидели в таверне. За разговорами и чаем время пролетело незаметно, и только когда солнце начало клониться к закату, решили пойти и выбрать фонари, чтобы ночью запустить их в небо.       Выбор фонариков оказался занятием не менее увлекательным, чем прогулка по рынку. Глаза разбегались от разнообразия форм, цветов и размеров. Были здесь и традиционные круглые фонарики, квадратные, овальные, и в форме животных, и в виде цветов. В итоге они выбрали два скромных, но элегантных фонаря: один — красного цвета, символизирующий счастье, и другой — золотого, символизирующий удачу.       Не успели они отойти далеко от палатки, как внимание Цзян Чэна привлекла кучка детишек, облепивших продавца со сладостями. Торговец громко отгонял их, чтобы не отпугивали покупателей своим видом. Дети и впрямь были одеты небогато и, скорее всего, сладкое получали настолько редко, что от вида леденцов на палочках потеряли голову. Сердце Цзян Чэна дрогнуло, он уже был готов пойти и спустить все свои деньги, чтобы угостить детей, но Лань Сичень, похоже, подумал о том же. Он направился к торговцу, который, при виде хорошо одетого господина, расплылся в слащавой улыбке.       — Все ваши леденцы на палочке и яблоки в карамели, — сухо попросил Лань Сичень.       Он, не торгуясь, отсчитал деньги и забрал сладости. Дети смотрели на него одновременно с завистью и восхищением. А Лань Сичень, улыбнувшись, начал раздавать им леденцы и яблоки. Восторгу детей не было предела. Они, наперебой, благодарили щедрого незнакомца и тут же принимались за лакомства. Цзян Чэн смотрел на эту сцену, чувствуя, как его сердце наполняется теплотой, а на губах сама собой расплывается улыбка. Лань Сичень раздал все сладости, кроме одного леденца.       — А это тебе, — сказал он с хитрой улыбкой, всучив петушка на палочке, — попробуй!       Лань Сичень буквально запихнул ему в рот этот несчастный леденец. Цзян Чэн растерянно взял его за палочку, ощущая во рту приторно-сладкий вкус жженого сахара.       — Вкусно?       — Попробуй сам! — парировал Цзян Чэн, протягивая леденец, — по-моему, сладко!       Лань Сичень взял петушка и, глядя в глаза Цзян Ваньиня, нарочито медленно его попробовал. От вида такого императора у Цзян Чэна пересохло в горле, и он едва не выронил из рук свой фонарь.       — Действительно сладко, — усмехнулся Лань Сичень и, подойдя поближе, едва слышно прошептал, — но я думаю, что ты слаще!       — Ваше Величество, вы совсем не умеете флиртовать, — тихо фыркнул Цзян Чэн.       — Я знаю, — рассмеялся Лань Сичень, — но я вам все равно нравлюсь, генерал.       — Очень нравитесь, — признался Ваньинь.       Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, площадь заполнилась людьми, готовящимися к запуску фонарей. Лань Сичень и Цзян Чэн присоединились к ним, найдя уединенное место на окраине. Они зажгли свои фонари, и Цзян Чэн задумался, какое желание загадать. У него было все, о чем он когда-либо мечтал. Но сейчас, глядя на улыбающегося Лань Сиченя, он понял, что его истинное желание — это быть рядом с ним всегда.       Они отпустили фонари в небо, и те, медленно поднимаясь, слились с тысячами других огоньков, создавая завораживающее зрелище. Цзян Чэн почувствовал, как рука Лань Сиченя накрыла его ладонь. Он сжал ее в ответ, и в этот момент ему показалось, что все вокруг исчезло, остались только они вдвоем, объединенные общей мечтой, парящей в ночном небе.       Простояли они так довольно долго, наблюдая, как их фонари уплывают все дальше, превращаясь в маленькие светящиеся огоньки. Цзян Чэн заметил, что Лань Сичень начал беспрестанно зевать, хоть и пытался скрыть это.       — Пожалуй, нам стоит вернуться, — предложил Цзян Ваньинь, — тебе нужно отдохнуть.       Лань Сичень согласно кивнул и виновато улыбнулся:       — Я думал, что мы погуляем подольше, полюбуемся ночным небом, посмотрим на звезды, — сказал он и снова зевнул, в этот раз так сладко, что спрятаться за рукавом не удалось.       — Ничего, полюбуемся небом во дворце, а тебе нужно поспать.       Они неспешно вернулись на постоялый двор, по пути успев полюбоваться фонарями, все еще украшавшими ночное небо. Советника и главы Не нигде не было видно, может, они уже вернулись к себе, а может, еще гуляли где-то в городе. Их комната оказалась в самом дальнем углу на втором этаже. Из окна открывался вид на небольшой сад, откуда доносились ночные ароматы цветущих деревьев и ночная свежесть.       Войдя в комнату, Цзян Чэн понял, что кровать тут одна. Да, она была довольно просторной и легко уместила бы двух взрослых мужчин, но он осознал, что еще ни разу они с Лань Сиченем не ночевали вместе. Не считая той ночи во дворце, когда император заснул почти у него на руках, но тогда он был на службе, а сейчас…       Заметив его замешательство, Лань Сичень обнял его со спины и тихо пробормотал:       — Только не говори, что ты сейчас предложишь лечь на полу. Я так давно хотел уснуть и проснуться рядом с тобой. Поэтому не лишай меня такой маленькой радости.       — Хорошо, — кивнул Цзян Чэн. Неловкость отступила — на самом деле он тоже задумывался над тем, каково оно: засыпать и просыпаться рядом, слышать размеренное дыхание и тихий, ровный стук сердца.       — Вот и прекрасно, — прижимаясь крепче, пробормотал куда-то ему в шею Лань Сичень.       — Может, попросить хозяина принести горячей воды?       — Боюсь, я усну раньше, чем ты доберешься до первого этажа, — усмехнулся Сичень, — просто давай ляжем спать.       Цзян Чэн согласно кивнул, помог ему снять верхние одежды и разделся сам. Он решительно залез под одеяло, стараясь не думать ни о чем, кроме сна. Ведь Лань Сичень в полутьме комнаты, распустивший свой тугой пучок и в своей белоснежной нижней рубашке, открывавшей небольшой обнаженный участок на груди, был очарователен настолько, что нормальных мыслей в голове не осталось.       Лань Сичень пододвинулся ближе и прижался к Цзян Чэну всем телом. Император уткнулся ему в плечо, обнимая так крепко, словно боялся, что тот исчезнет. Ваньинь, чувствуя тепло чужого тела, расслабился и обнял его в ответ.       — Спокойной ночи, — сонно пробормотал Лань Сичень, и его дыхание опалило кожу на шее.       — Спокойной ночи, — ответил Цзян Чэн, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Кажется, Лань Сичень уснул мгновенно, а Ваньинь еще какое-то время лежал без сна, пытаясь унять собственное сердцебиение, прислушиваясь к мерному дыханию и звукам, доносящимся с улицы. Но усталость вскоре взяла свое, и Цзян Чэн провалился в крепкий сон.       Проснулся Цзян Чэн от солнечного луча, нагло пробивающегося сквозь ставни. Он лежал, прижавшись к Лань Сиченю, который все еще крепко спал. Такой безмятежно расслабленный, без груза государственных дел и потрясающе красивый с рассыпанными по подушке волосами. Цзян Чэн невольно залюбовался им, и взгляд нескромно скользнул по распахнувшейся за ночь рубашке, приоткрывающей его грудь и плоский живот. В комнате вдруг стало нестерпимо жарко, кровь прилила сначала к щекам, а затем устремилась вниз живота, где собралась тугим комком. Цзян Чэн испуганно замер, чувствуя, как его тело предательски отзывалось на близость Лань Сиченя. Сердце бешено колотилось, а дыхание сбилось. Он чувствовал себя юным мальчишкой, пойманным в ловушку собственных желаний.       Понимая, что прижимается возбужденным членом к бедру Лань Сиченя, Цзян Чэн отодвинулся чуть резче, чем хотелось бы, и отвернулся, стараясь успокоиться. Он молился всем богам, чтобы его император не проснулся и не заметил его состояния. Но все его надежды улетучились, когда Лань Сичень обнял его со спины. Цзян Чэн, увлеченный собственными терзаниями, не заметил, как он проснулся.       — Не нужно стесняться своих желаний, — томно прошептал Лань Сичень, прижимаясь крепче, — особенно когда они взаимны.       Только сейчас Цзян Чэн осознал, что он был возбужден не меньше его самого. Лань Сичень осторожно коснулся губами его шеи, заставляя провалиться в пучину своих желаний еще сильнее, что казалось, назад дороги уже нет.       — Сичень, я… — хрипло прошептал Цзян Чэн.       — Ничего не говори, — ответил ему Лань Сичень, продолжая исследовать его шею короткими поцелуям, — просто позволь помочь…       Цзян Чэн кивнул. Он сгорал одновременно от смущения и желания отдаться в руки любимого мужчины и позволить ему делать все, что тот пожелает. Лань Сичень перевернул его на спину, навис сверху и посмотрел с такой нежностью, что до зуда в пальцах захотелось его поцеловать. Цзян Чэн притянул его к себе и жадно впился в его губы. Лань Сичень ответил, углубляя его. Лань Сичень с трепетной осторожностью расстегнул рубашку Цзян Чэна, открывая взгляду его крепкую грудь. Его руки медленно скользили по коже, вызывая мурашки. Цзян Чэн зажмурился, наслаждаясь этими прикосновениями, его тело горело и требовало большего. Сичень провел ладонью по животу, немного повозился с шнурками штанов, ставших давно невыносимо тесными, и его рука скользнула под тонкую ткань.       Цзян Чэн сдержал рвущийся наружу стон, когда Сичень нежно сжал его член и провел на пробу вверх-вниз.       — Не нужно сдерживать себя, — сказал он, оставляя горячие поцелуи на шее и ключицах, — ты прекрасен, Ваньинь. Везде.       Цзян Чэн притянул его к себе и застонал прямо в губы, когда Лань Сичень начал наращивать темп. Ваньинь вцепился в его плечи и выгнулся навстречу его ласкам. Отдался во власть умелых рук и нежных губ, Цзян Чэн забыл о смущении, неловкости и своей неопытности. Он растворился в этих ощущениях, остались только они, эта комната и этот момент. В голове не осталось ни одной мысли, только волна наслаждения, накатывающая все сильнее и сильнее. Она сжигала его изнутри, пока не достигла пика. Цзян Чэн судорожно выдохнул, изливаясь в руку Лань Сиченя. Еще один поцелуй — успокаивающий, томный, немного ленивый. По телу разливалась приятная истома, сердцебиение приходило в норму, и Цзян Чэн наконец вспомнил о том, что Сиченю тоже требуется разрядка.       — Сичень… — выдохнул Ваньинь, чуть хрипловато и смущенно, — я… Тоже хотел бы помочь тебе… Можно?       — Конечно, — тихо ответил Лань Сичень. Он смотрел на него с какой-то неописуемой нежностью и восторгом.       — Только я совсем неопытен в подобном, — пробормотал Цзян Чэн, утыкаясь в чужое плечо.       Его рука, чуть дрожащая, уже изучающе скользила по шее Лань Сиченя, плавно опускаясь ниже. Он осторожно проник под рубашку, медленно поглаживая напряженные мышцы груди, Цзян Чэн задел его сосок, и Лань Сичень, шумно выдохнув, прикрыл глаза. Ободренный этой реакцией, Ваньинь приник губами к его шее, там, где под бледной кожей билась тонкая пульсирующая жилка. Повинуясь порыву и непонятно откуда взявшейся смелости, он нежно прикусил, оставляя едва заметный легкий след. Лань Сичень приглушенно застонал, зарывшись пальцами в волосы Цзян Чэна, слегка сжимая.       Цзян Чэн оторвался от шеи, заглядывая в полуприкрытые глаза напротив. В них плескалось желание, разгоревшееся от его прикосновений. Лань Сичень был нереально прекрасен для этого мира. Его прерывистое дыхание, дрожащие веки, приоткрытые губы. В своей уязвимости и открытости он был неотразим, и Цзян Чэн, не в силах сдержаться, коснулся его губ робким поцелуем. Сичень ответил мгновенно, углубляя и распаляя его. Цзян Чэн же продолжил изучать его тело, спускаясь к кромке штанов. От волнения сердце билось так, словно готовилось выпрыгнуть из груди. Он хотел доставить Лань Сиченю такое же удовольствие, какое только что испытал сам.       Не сразу справившись с поясом на штанах, Ваньинь медленно и нерешительно опустил ткань. Он робко обхватил его член ладонью, неуверенно скользя вверх-вниз. Лань Сичень застонал, прикрыв глаза, и чуть подался навстречу его движениям. Цзян Чэн, понимая, что действует верно, стал действовать смелее, ускоряя темп. Он чувствовал, как под его ладонью напрягается и пульсирует плоть, как сбивается дыхание. Осознание того, что Лань Сичень сейчас в его власти, в его руках, извивается под его, пусть и не слишком умелыми ласками, доставляло особое удовольствие. Цзян Ваньинь снова поцеловал его, вкладывая в поцелуй все невысказанные вслух чувства, всю нежность, на которую был способен. Лань Сичень издал протяжный стон прямо в его губы, вызывая в Цзян Чэне непередаваемый трепет. Он немного ускорился, чувствуя, как Сичень сильнее напрягся от его действий, выгибаясь навстречу его руке. Сдавленно простонав его имя, излился, мелко дрожа всем телом.       Цзян Чэн замер. Смотрел на Лань Сиченя, блаженно прикрывшего глаза. На то, как он дышал. Хотелось запомнить это. Сохранить в памяти навсегда.