Гарем императора

      Пролетевшие с момента последних волнующих событий недели, оставили за собой лишь легкое послевкусие сладкой эйфории. Жизнь в резиденции, доставшаяся Вэй Усяню вместе с пышным титулом князя Илин, медленно, но верно входила в привычное русло. Утро начиналось с ленивых поцелуев, за которыми следовали неспешные завтраки, где Лань Чжань, как всегда, был образцом сдержанной заботы, а Вэй Ин фонтаном нескончаемой энергии.              Их дом был уютным островком спокойствия среди бурлящей событиями империи Гусу. Жизнь Лань Чжаня вернулась в привычный ритм, каждый его день был расписан по минутам. Государственные дела, которых постепенно становилось больше, сопровождение императора на встречах с министрами и бесконечные доклады во дворце брата. Он возвращался поздно, уставший, но всегда с нежностью и благодарностью смотрел на дожидавшегося его Вэй Усяня.              Что же до жизни самого Вэй Усяня… Первые дни его новой, без сомнения счастливой жизни были наполнены безмятежностью. Они наслаждались покоем, подолгу гуляли по окрестностям города, смеялись, часами разговаривали и наслаждались обществом друг друга, наверстывая упущенное за долгое время.              Но это счастливое время быстро подошло к концу, Лань Чжань, как и прежде, стал ежедневно уезжать во дворец, оставляя Вэй Усяня в одиночестве. И тогда, он начал тосковать. Вэй Усянь часто брал с собой на прогулки Сычжуя, и они вместе бродили по просторному саду, а Вэй Усянь, на ходу подхватывая опавший лист, показывал мальчику, как из него можно сделать стрекозу, или сидя у пруда, терпеливо учил его бросать камешки так, чтобы они прыгали по воде.              — Сычжуй, смотри, вот так! — Вэй Усянь приседал рядом с мальчиком, демонстрируя ему правильный замах, — видишь? Раз! Два! Три!              Сычжуй, серьезный и послушный, старательно повторял за ним и Вэй Усянь радовался каждому его успеху, подбадривая и смеясь. Сычжуй всегда был рядом, готовый учиться чему угодно, лишь бы провести время с Вэй Усянем, лишь бы увидеть его улыбку и угодить ему. Вэй Усянь чувствовал эту невысказанную преданность и оттого ему становилось немного стыдно, что он использовал доброту мальчика лишь для того, чтобы развеять собственную скуку. И тогда, чтобы не терять время на развлечения он с энтузиазмом взялся за обучение мальчика. С каллиграфией дела пошли вполне успешно. Сычжуй, врожденно дисциплинированный и внимательный, аккуратно выводил иероглифы под чутким руководством Вэй Усяня.              — Вот видишь, какой у тебя красивый «мир»! — хвалил Вэй Усянь, склоняясь над свитком, — еще немного, и ты перегонишь самого младшего принца!              Сычжуй слегка улыбался и продолжал выводить заданные ему символы. Однако когда Вэй Усянь переходил к рисованию, пытаясь привить мальчику любовь к кисти и краскам, дело стопорилось. Сычжуй смотрел на альбом и палитру с вежливой отстраненностью. Он старался, конечно, но его рисунки были безжизненны, скучны, и в них не было ни капли той души, что вкладывал в свои работы сам Вэй Усянь.              — Ну же, представь, что этот лист не просто падает на землю, а танцует! — пытался вдохновить его Вэй Усянь, размахивая кистью, — а облака летят наперегонки!              Сычжуй лишь вежливо кивал. Его рисунки были прилежно аккуратными, но мертвыми. И к музыке он был равнодушен, предпочитая тишину или сдержанные мелодии династии Лань. Вэй Усянь видел это и чувствовал, как его собственный энтузиазм угасает. И эти попытки обучения, вместо того чтобы принести пользу, лишь изматывали мальчика, вгоняя его в тревогу и зарождая в нем чувство вины. И тогда, как бы ни было обидно, Вэй Усянь решил пересмотреть свой подход к обучению Сычжуя и урезонить свою деятельную натуру. Если уж не дана ему тяга к искусству, значит он пойдет другим путем.              Когда на Облачные глубины опустились сумерки, окрашивая небо в оттенки разгорающегося пламени, Вэй Усянь уже стоял у парадных ворот их дома, высматривая фигуру Лань Чжаня. Его сердце екнуло, когда вдалеке показался знакомый силуэт.              — Лань Чжань! — радостно воскликнул Вэй Ин, подбегая к супругу и тут же обхватывая его руками, прижимаясь к нему всем телом, — наконец-то вернулся!              Лань Чжань, удивленный такой бурной встречей, мягко обнял его в ответ, зарываясь носом в макушку Вэй Усяня.              — Вэй Ин, — прошептал он, и в его голосе слышалась легкая усталость, — как прошел твой день?              — Скучал, — честно признался он и потянул Лань Чжаня за руку в дом, — пойдем, я приготовил нам ужин.              — Сам приготовил? — легко улыбнулся Лань Чжань, — тогда идем скорее.              Вэй Ин суетился вокруг Лань Чжаня, пока тот снимал верхнюю одежду, помогал ему расположиться в уютной столовой. На столе уже стояли дымящийся рис, легкий овощной суп и несколько любимых закусок Вэй Ина.              — Сегодня ты кажешься особенно уставшим, — заметил Вэй Усянь, подкладывая ему порцию риса, — много было дел во дворце?              — Да. Много бумаг, — Лань Чжань кивнул, взяв палочки.              — Тебе хорошо, — Вэй Ин вздохнул, упершись подбородком в ладонь, — ты постоянно занят, делами важными занимаешься, а я… я тут совсем зачахну, Лань Чжань. Честное слово! Мне так скучно, что я готов бегать по улицам и рассказывать всем прохожим анекдоты!              — Тебе скучно? — Лань Чжань поднял голову, и в его глазах мелькнула легкая тревога.              — Очень! — Вэй Ин пододвинулся ближе, — я ведь не привык к такой… однообразной жизни. Рисовать? Рисую. Каллиграфия? Пишу. Но этого мало! — он взял руку Лань Чжаня, осторожно поглаживая тыльную сторону ладони, — я тут подумал… — Вэй Усянь замолчал, собираясь с мыслями, его взгляд загорелся новым огнем, который, конечно, не мог не заметить Лань Чжань, — а что, если я открою школу?              — Школу? — Лань Чжань медленно отложил палочки, его глаза внимательно смотрели на Вэй Ина, — для детей?              — Да! — Вэй Усянь кивнул, его голос зазвучал увереннее, — для детей. Самых обычных детей, без звонкого имени и статуса. Я бы учил их музыке, рисованию, каллиграфии. Я ведь неплохо в этом разбираюсь, верно? У меня хороший почерк, и рисую я, ну… Лучше, чем многие.              Он замолчал, ожидая реакцию Лань Чжаня. Но ее не последовало.              — Дети… Они же такие чистые и искренние, — с еще большим жаром и страстью продолжил Вэй Усянь, — возможно, я мог бы им дать что-то важное! Я сам буду заниматься с ними, придумывать для них игры, чтобы им было весело учиться. Это… Это могло бы принести нам всем пользу и радость. Я буду учить их, а они меня…. — он крепко сжал руку супруга, — не молчи, Лань Чжань. Скажи, мне ведь можно, верно? Это не будет чем-то… Постыдным? Князь и вдруг сам обучает детей… Я хочу быть полезным, Лань Чжань! Я не хочу просто сидеть дома, ожидая тебя.              Лань Чжань медленно поднялся из-за стола, его глаза, обычно такие спокойные, были погружены в размышления. Он сделал несколько шагов по комнате, руки, сцепленные за спиной, говорили о глубокой задумчивости. Вэй Ин, наблюдая за ним, почувствовал, как сердце тревожно сжалось. Ему показалось, что Лань Чжань сейчас откажет. Отвергнет его идею, скажет, что это не подобает его статусу, что это слишком… Не по правилам. Вэй Ин уже почувствовал разочарование и тоску, которая зародилась в его душе.              Лань Чжань остановился у окна, его взгляд скользнул по темнеющему саду, а затем вернулся к Вэй Ину. На лице Лань Чжаня не было привычной строгости, лишь глубокая, почти осязаемая серьезность.              — Идея, — начал он, и Вэй Ин затаил дыхание, — в принципе, вполне неплохая.               Глаза Вэй Ина широко распахнулись от удивления и невероятной радости, а затем он, не раздумывая ни секунды, бросился к принцу.              — Лань Чжань! — воскликнул Вэй Ин, обхватывая его руками за шею, прижимаясь всем телом, чувствуя его крепкие мышцы под тонкими тканями одежды, — ты серьезно? Правда? Лань Чжань, ты самый лучший!              Он осыпал его быстрыми, горячими поцелуями, в шею, в подбородок, в уголок губ, куда только мог дотянуться.              — Я знал, что ты меня поймешь! Я так давно не чувствовал такой радости, ты даже не представляешь!              — Так ли давно? — нахмурившись, спросил Лань Чжань, — а не пару недель назад?              — Эй! — засмеялся Вэй Усянь, легко пихая его в плечо, — это же совсем другое!              — Школу мы откроем, — Лань Чжань поднял руку и нежно погладил его по щеке, — и заниматься этим буду я сам.              Вэй Усянь моргнул, его бурная радость на мгновение сменилась легким недоумением.              — Что? Ты сам? Но… но почему? Я же хотел…              Лань Чжань взглянул на него, и в его глазах появилась привычная решимость.              — Это мой долг обеспечить тебе возможность заниматься тем, что приносит тебе радость. Без лишних отвлекающих факторов, — он нежно поцеловал Вэй Ина в лоб, словно запечатывая свое обещание, — не волнуйся ни о чем. Я обеспечу тебя всем необходимым.              Улыбка Вэй Усяня, такая широкая и искренняя дрогнула, а глаза, в которых еще горел огонек радости, наполнились легкой растерянностью. Стало холодно, словно ветер с улицы ворвался в дом и коснулся его кожи. Он почувствовал, как что-то внутри кольнуло, остро и неприятно. Лань Чжань, как всегда, был безупречен в своей заботе, предугадывая все его нужды, но почему-то… Почему-то это внезапное предложение, эта готовность взять на себя все хлопоты, прозвучала в ушах Вэй Усяня как тонкий намек на то, что он не справится сам. Но он же больше не глупый, наивный наложник. Он — князь Илин, он — супруг принца. Но его все еще считают легкомысленным ребенком, которого нужно оберегать от любых сложностей и контролировать каждый шаг. Он не равен ему и равным никогда не будет. Он всего лишь объект любви, похоти, заботы…. Но не партнер. Эта мысль, жгучая и унизительная, задела его, разрушив все, что он успел себе нафантазировать.              Ему хотелось, чтобы Лань Чжань просто позволил ему делать то, что он считал нужным. Не перечил, не указывал, а мягко давал советы. Но нет…. Всегда было это «но».              Но Вэй Усянь привык скрывать свои чувства, особенно если они могли нарушить покой его близких. И сейчас, смотря на спокойное, любимое лицо Лань Чжаня, он не мог высказать ему своих обид. Он лишь медленно кивнул, позволяя уголкам губ вновь растянуться в подобие улыбки, хотя она уже и не сияла так ярко.              — Хорошо, — мягко проговорил Вэй Усянь, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, — как скажешь, Лань Чжань. Наверное ты прав, так будет лучше, — он вновь позвал его за стол, стараясь вернуть прежнюю атмосферу ужина, — еда остынет.              Лань Чжань вернулся к столу. Его взгляд скользнул по лицу Вэй Усяня, словно пытаясь прочесть его мысли. Возможно, Лань Чжань успел заметить мимолетное изменение в его глазах, но Вэй Усянь отвернулся, чтобы подложить ему еще порцию риса.              — Сычжуй такой смешной, — затараторил Вэй Усянь, пытаясь заполнить неловкую тишину, — я ему показал, как бабочку рисовать, а он… Он все равно ровные линии выводит, словно чертеж! Говорю ему: «Сычжуй, ну где же твое воображение?», а он так серьезно мне: «Я стараюсь следовать правилам!» Ну не чудо ли? И с музыкой все так же! Я ему свою флейту дал, он так робко дунул… У него никакого таланта к этому, представь себе! Может, ему лучше на цитре, как вам, Ланям? А то моя флейта не выдержит такого обращения!              Лань Чжань слушал Вэй Усяня с привычным вниманием, в его глазах мелькнуло понимание и легкое одобрение. Сычжуй был и его воспитанником, а значит, его следование правилам было ему приятным.              — Сычжуй хороший ребенок, — тихо произнес Лань Чжань, его голос был глубок и спокоен.              — Конечно, хороший! — тут же согласился Вэй Усянь, — просто он слишком… Слишком правильный! Но если я научу его чему-нибудь неподобающему, твой брат тут же выгонит меня из страны и лишит титула!              Он рассмеялся, но смех вышел немного натянутым. Затем, пытаясь окончательно сменить тему, Вэй Усянь склонил голову набок.              — Как там дела во дворце? Какие-нибудь… великие интриги? Или просто бесконечные бумаги?              Лань Чжань сделал небольшой глоток чая.              — Много бумаг, — повторил он, но на этот раз добавил, — и некоторые вопросы, о торговле с восточными провинциями. И о границах.              Он говорил лаконично, как всегда. Вэй Усянь слушал, схватывал самую суть, которая его тревожила. Он старался мягко задавать уточняющие вопросы, кивал, но подробностей так и не дождался. За этой неспешной беседой ужин постепенно подошел к концу.              — Все, достаточно о делах! Ты устал, я вижу, — Вэй Усянь убрал в сторону пустые миски и поднявшись первым, потянул за собой Лань Чжаня, — пойдем.              Он повел Лань Чжаня в спальню, где их ждали мягкие подушки аромат тлеющих благовоний и полумрак, рассеиваемый мерцанием ламп. В эту ночь Вэй Усянь был особенно ласков. Он целовал Лань Чжаня, долго и бережно, прижимался к нему, стараясь раствориться в этих объятиях и забыть неприятные мысли, что мелькнули в его голове во время ужина. Он словно доказывал ему, что он не обуза, не просто красивая игрушка, а равный, любимый человек.              Но даже в разгар страсти, когда их тела сплетались, глубоко в душе Вэй Усяня оставалось легкое, едва заметное эхо обиды. Он был любим. Он был желанен, но все равно ощущал незримую, тонкую грань, разделяющую их мир.       

***

      Спустя даже неделю после возвращения во дворец из Чэнду, Цзян Чэн, неожиданно для самого себя, сентиментально хранил в памяти воспоминания об этой поездке. Во дворце всё было, как обычно: суета, слуги, солдаты, собаки, тренировки, повседневная рутина. Но в нём самом что-то безвозвратно сдвинулось. Ноги до сих пор становились ватными, грудь сладко щемило, а щеки пылали от воспоминаний об их совместном утре, губах, руках, о том, как его имя звучало в полушёпоте.              Второй день праздника фонарей пролетел незаметно. Всё было почти так же, как и прежде — они гуляли вдвоём по городу, пили чай в таверне, смотрели уличных артистов, пробовали сладости, много разговаривали… Но что-то между ними изменилось. Стало глубже, искреннее и интимнее. Ваньинь видел это во взгляде Лань Сиченя и чувствовал в себе.              После шумного и праздничного Чэнду дворец казался слишком тихим, слишком пустым, несмотря на количество прислуги, стражи и наложников. Привычная рутина хоть и затянула Цзян Чэна в свои цепкие руки, но отголоски двух дней, когда он был счастлив и наслаждался обществом Лань Сиченя, давали о себе знать. Он чувствовал себя глупо, но тайно надеялся на какую-нибудь мимолетную, но неожиданную встречу или на то, что слуга снова принесет ему записку. В то же время Цзян Чэн понимал, что для Лань Сиченя эта поездка не прошла бесследно. Оставив дворец на два дня, он теперь пытался наверстать все навалившиеся дела, о чем предупредил Цзян Чэна еще по пути обратно.              И Цзян Чэн снова жил ожиданием. Он ненавидел это состояние — оно казалось невыносимым. Подвешенность, неизвестность, слабость. Ощущение того, что не ты решаешь, каким будет твой следующий шаг, раздражало и нервировало. Но злился Цзян Чэн, конечно же, не на Лань Сиченя, а на кого и что угодно, кроме него. Император был таким же заложником обстоятельств, как и он сам.              На пятый или шестой день после возвращения Цзян Чэн уже окончательно влился в свой привычный ритм. Обещанную Лань Сиченю подвеску он нашел на следующее утро и теперь зачем-то таскал ее с собой. Хотя по доходившим до него слухам, император был настолько занят, что не успевал поесть, ведь встречи с министрами, послами и прочими желающими пообщаться шли нескончаемым потоком. Это вызывало некоторое беспокойство у Цзян Чэна, ведь их не было всего два дня, а теперь Сиченю не давали нормально отдохнуть. Но повлиять на события, как бы ни хотел, он не мог. Так же, как и ворваться в главный зал с подносом еды, заставив императора нормально поесть, а потом выгнав всех, отправить спать.              Вечером он, как обычно, гулял с собаками. Айва и Фея бежали впереди, а он просто дышал, пытаясь унять странную тревогу. Солнце клонилось к закату, стрекотали сверчки. И вдруг Фея насторожилась, зарычала и бросилась к тропе, за ней рванула и Айва.              — Эй, вы куда? А, ну стоять! — окликнул их Цзян Чэн, поспешив следом.              Подобного поведения за его собаками обычно не наблюдалось, поэтому чувство беспокойства тут же накрыло с головой. Но к счастью все обошлось, когда Цзян Ваньинь догнал своих питомцев, Айва уже вовсю обнюхивала слугу, а Фея нагло ластилась к его рукам.              — Предательницы, — тихо буркнул Цзян Чэн и подошел ближе.              Заметив его, слуга вежливо поклонился и улыбнулся:              — Добрый вечер, генерал! У вас чудесные собаки…              — Эм… Спасибо. Наверное.              — Генерал, прошу следуйте за мной, — попросил слуга, и еще немного погладив за холку собак, направился вглубь сада, куда простым смертным вход обычно был запрещен.              Сердце Цзян Чэна забилось быстрее, неужели у Лань Сиченя нашлись несколько минут для встречи? Потому что других причин для того, чтобы его вели в этот сад, он просто не видел. Они дошли до той самой беседки, где они однажды играли с императором в вэйци.              — Генерал, пожалуйста, ожидайте, — слуга поклонился и испарился так быстро, что Цзян Чэн и глазом моргнуть не успел.              Ваньинь прошел к беседке, сегодня здесь не было ни доски для игры, ни шашек. Только сейчас он понял, что его сердце радостно билось в предвкушении встречи. И когда он успел стать таким сентиментальным? Он фыркнул на самого себя, проводя рукой по резной поверхности дерева. Появление Лань Сиченя выдали его собаки. Айва коротко тявкнула, а Фея разразилась радостным лаем. Цзян Чэн обернулся и увидел его. Уставшего, но улыбающегося.              Ваньинь сделал шаг навстречу. И еще один. Едва они поравнялись, как Лань Сичень без лишних слов заключил его в крепкие объятия. Его хватка была настолько сильной, словно он боялся, что Цзян Чэн может исчезнуть, если держать его чуть слабее.              — Я скучал… — выдохнул Лань Сичень.              — Я тоже…              Цзян Чэн, всегда считавший себя черствым куском бревна, рядом с Лань Сиченем рассыпался, растворялся в нежности, тепле, уюте и чувствовал при этом… Правильно.              — Выглядишь уставшим, — наконец сказал он, не размыкая объятий, — тебе нужно больше отдыхать.              — Кажется, они все решили, что раз у меня есть время уехать на два дня из дворца, то у меня мало работы, — усмехнулся Лань Сичень, — и министры решили, что бесконечные совещания и приемы то, что мне сейчас нужно…              — Значит, эта поездка… — начал было Цзян Чэн.              — Нет, — мгновенно отреагировал Сичень, — эта поездка была лучшим моим решением, поэтому я ни о чем не жалею. Особенно о…              — Прекрати, — смущенно фыркнул Цзян Чэн. Его щеки снова запылали от жарких воспоминаний.              — Поэтому я готов работать без сна, лишь бы сбежать с тобой куда-то еще хотя бы на день. Тем более есть одно место, которое я давно хотел тебе показать, — почти промурлыкал Лань Сичень, скользнув ладонями по спине Цзян Чэна, вызвав очередное стадо мурашек.              — Думаешь, у нас получится повторить? — стараясь, чтобы голос не дрогнул и не звучал просяще, спросил Ваньинь.              Лань Сичень чуть отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза. Его взгляд был тёплым, но серьёзным.              — Я не просто думаю. Я этого хочу. И сделаю все, чтобы все получилось.              — Снова не будешь спать? — с лёгкой укоризной пробормотал Цзян Чэн.              — Сон — это последнее, что меня сейчас интересует, — улыбнулся Лань Сичень, проводя пальцами по щеке Ваньиня.              У Цзян Чэна перехватило дыхание. Он сглотнул. В груди защемило так остро, что он на секунду опустил взгляд, будто боясь, что не выдержит и растает прямо на месте. Уже через мгновение их губы встретились в трепетном, нежном поцелуе. Цзян Чэн снова плавился, растекался, распадался и снова собирал себя по кусочкам. Все дни ожидания растворились в этом мгновении.              Когда Лань Сичень нехотя отстранился, Цзян Чэну казалось, что в его груди не осталось воздуха. Он невольно облизнул губы и открыл глаза. Лань Сичень улыбался, глядя на него.              — Я уже говорил тебе, что ты безумно красивый? — спросил он.              — Кажется, да. Но можешь повторить еще, — фыркнул Цзян Чэн, пряча за усмешкой смущение.              — Хорошо, буду напоминать тебе об этом почаще.              — Боюсь, неприлично генералу Его Величества постоянно слушать о его красоте.              — Если понадобится я издам указ, который это будет разрешать на государственном уровне.              — О нет, только не это, — страдальчески закатил глаза Цзян Чэн и не выдержав рассмеялся. А потом, опомнившись, нащупал в кармане подвеску.              — Так вот что ты все время прятал, — заметил Лань Сичень, — это она?              — Да… И мне уже кажется, что это была плохая идея… — замялся Цзян Чэн.              — Ваньинь, — мягко перебил его Лань Сичень, — если ты в момент покупки думал обо мне, как это может быть плохой идеей? Даже, если там просто булыжник с мостовой, я буду счастлив. Просто потому, что это от тебя для меня…              Цзян Чэн обреченно вздохнул, но всё же вытащил подвеску и протянул её Сиченю.              Император осторожно взял её, словно боялся повредить, и задержал взгляд на тонкой резьбе. Его лицо изменилось — в усталости проступило что-то мягкое, почти трепетное. Он провёл большим пальцем по узору, будто запоминая каждую линию, и на секунду прикрыл глаза, словно впитывая в себя тепло подарка.              Ваньинь замер, забыв о том, что нужно дышать. Ему казалось, что сейчас Лань Сичень скажет, что подвеска — глупая идея, и вернёт её обратно. Но вместо этого он крепче сжал её в ладони и тихо, но искренне улыбнулся.              — Это очень тонкая и искусная работа. Потрясающе изящно и со вкусом выполненная.              — Тебе правда нравится? — зачем-то уточнил Ваньинь.              — Конечно, — улыбнулся Сичень, — спасибо…              Лань Сичень аккуратно и бережно спрятал подвеску в складках рукава. Цзян Чэн глядя на него, почувствовал, как в солнечном сплетении стало тепло и где-то защемило чем-то нежным.              — Она будет напоминать мне о наших редких, но таких долгожданных и желанных встречах, — пообещал Лань Сичень и улыбнулся.              — Хорошо, — ответил Цзян Чэн, удивляясь тому, насколько хрипло прозвучал его голос.              — Я не хочу уходить, но мне пора возвращаться, — с сожалением произнес Лань Сичень, сделав шаг назад, — но думаю, что скоро все закончится. И мы сможем снова сбежать от всей этой суеты.              — Буду ждать, — кивнув, пообещал Ваньинь.              Они обменялись взглядом, в котором уместилось больше, чем в любом разговоре. Лань Сичень ушел, оставив Цзян Чэна одного в беседке, а Айва и Фея, уловив момент, тут же подбежали, словно напоминая, что пора возвращаться.              Цзян Чэн провёл рукой по тёплому дереву перил, глубоко вдохнул и двинулся обратно, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее обычного.       

***

      Свое обещание Лань Сичень сдержал — уже через несколько дней Цзян Чэн получил очередную записку-приглашение. Ничего особенного, что могло бы выдать их — просто время и место встречи, но тем не менее сердце радостно вздрогнуло от предвкушения.              Ранним утром следующего дня они встретились у конюшни, где Цзян Чэн лично оседлал им пару лошадей и тронулись в путь. Куда именно они ехали Цзян Чэн не знал, но полностью доверился Лань Сиченю.              Город еще спал, а их лошади мягко стучали копытами по утоптанной тропе, воздух был свежим, пах хвоей и влажной землёй. Они ехали, наслаждаясь природой, тишиной и редким моментом, когда не нужно никуда спешить. Иногда перебрасывались короткими репликами, иногда замолкали, бросая друг на друга взгляды, красноречивее любых слов.              Дорога вела их всё выше, к горам. Солнце медленно поднималось, играя бликами на реке, бежавшей где-то внизу. И вот, когда казалось, что они уже достигли вершины, впереди зашумела вода. Сначала — лёгкий, едва слышный гул, потом — всё громче, пока за поворотом не открылся вид на водопад.              Струи воды падали с отвесной скалы, разбиваясь о тёмные, отполированные временем камни. Каждая капля, ударяясь, взлетала крошечными брызгами, превращаясь в туманную дымку, которая в солнечных лучах сверкала, будто россыпь крошечных кристаллов. Воздух здесь был наполнен прохладой и влажным ароматом — смесью свежей воды, мха и хвои. Скрытый за деревьями от посторонних глаз, он завораживал и манил.              Цзян Чэн первым спешился, помог спуститься Лань Сиченю. Привязав лошадей, они подошли ближе к водопаду. День обещал быть жарким, но здесь ощущалась свежесть от близости воды и тени деревьев.              — Давно хотел показать тебе это место, — сказал Лань Сичень, обнимая за талию Цзян Чэна.              — Тут… Очень красиво, — восхищенно прошептал Ваньинь.              Они стояли, глядя на водопад, и Цзян Чэн вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз позволял себе просто смотреть. Без мыслей о делах, без тревоги за завтра или вчера. Каждая струя, падая вниз, казалась ему похожей на мгновения, которые они успели украсть у времени. И если бы кто-то спросил, что именно он запомнит об этом месте, то это был бы не шум воды и не запах хвои — а тепло руки Лань Сиченя и ощущение, что в этот миг у них есть весь мир.              — К счастью, об этом месте знают немногие, поэтому здесь всегда тихо и спокойно, — нарушил их уютную тишину Лань Сичень, обнимая сильнее.              — И часто ты тут бываешь?              — Не так часто, как хотелось бы, — улыбнулся Лань Сичень, — однажды, я решил, что если в моей жизни появится кто-то особенный, то я обязательно приведу его сюда…              — И кого же ты уже сюда приводил? — проворчал Цзян Чэн, пытаясь скрыть смущение от слов Сиченя, которые вызвали в нем очередной щемящий трепет.              — Только тебя, — прошептал Лань Сичень, оставляя легкий поцелуй на виске.              — Это… Очень лестно, Ваше Величество…              — Это не лесть и ты это знаешь, — усмехнулся Лань Сичень, — иногда мне кажется, что каждый мой шаг, каждое решение в моей жизни вело меня к встрече с тобой…              — Возможно, что каждое мое решение тоже, но… Это звучит слишком сентиментально, — улыбнулся Цзян Чэн, посмотрев в глаза Лань Сиченя.              В груди в который раз защемило, ну почему рядом с ним Ваньинь растекался лужей, становясь излишне чувствительным.              — Считаешь, что двум взрослым мужчинам нельзя быть сентиментальными? — спросил Лань Сичень, и, не дожидаясь ответа, слегка наклонился вперёд. Поцелуй вышел тихим, без спешки, но в нём было всё, что они не говорили вслух.              Цзян Чэн чувствовал прохладный туман от падающей воды, смешанный с привычным теплом дыхания Лань Сиченя. В голове стало пусто — остались только шум воды и близость того, кто держал его так, будто не собирался отпускать.              Сичень чуть крепче сжал его талию, углубляя поцелуй. Ответ Ваньиня был упрямым и жадным, но в нём сквозила осторожная нежность, которую он позволял себе только рядом с ним. Вкус поцелуя смешивался с прохладной свежестью водопада, и время будто вязло в каждом их движении.              Когда Лань Сичень нехотя отстранился, в его взгляде было слишком много — тёплого, тягучего, опасно близкого к тому, что Цзян Чэн боялся прочитать в чужих глазах.              — Не хочешь искупаться? — с хитрой улыбкой предложил Сичень, — у нас есть ещё пара часов, прежде чем придётся возвращаться.              — У меня нет с собой сменной одежды, — отозвался Цзян Чэн, стараясь скрыть, как от этой мысли его бросило в жар.              — Слуги обо всём позаботились, — невинно пожал плечами Лань Сичень, но его взгляд был далеко не невинным.              — Значит, это не спонтанное решение? Ты планировал это с самого начала? — уточнил Цзян Чэн, уголки его губ дрогнули.              — Не совсем, но очень надеялся, что все получится, — признался Лань Сичень.              — Я думал, ты не умеешь плавать…              — Тут неглубоко и вода очень… Теплая…              — Хорошо, — выдохнул Цзян Ваньинь, когда Лань Сичень осторожно принялся помогать расстегивать его ханьфу, не отводя от него потемневших глаз. Пальцы двигались медленно, почти лениво, и каждое их касание будто оставляло за собой полоску жара.              Лань Сичень легко стянул с него верх, будто это было само собой разумеющимся, и пальцами коснулся кожи у ключицы — мимолётно, но достаточно, чтобы у Цзян Чэна перехватило дыхание. Снова. Он завороженно наблюдал, как Лань Сичень развязывал пояс и снимал свое ханьфу.              Цзян Чэн не сразу понял, как оказался босиком у кромки воды. Прохладные брызги коснулись щиколоток, и он на миг задержался, будто проверяя, стоит ли идти дальше. Но Лань Сичень тут же оказался рядом и, коснувшись его руки, мягко повёл вперёд.              Вода была прохладной, но солнце быстро согревало, и вскоре ощущение холода сменилось бодрящей свежестью. Дойдя до пояса Цзян Чэн поморщился и слегка вздрогнул.              — Холодно? — тихо спросил Лань Сичень и в его голосе прозвучало нечто большее, чем забота.              — Нет…              — Ты дрожишь… Если не от холода, то отчего?              — Я не дрожу, — проворчал Цзян Чэн, отворачиваясь.              На самом деле от вида полуобнаженного, мокрого Лань Сиченя у него уже давно вылетели все связные мысли. Ему не было холодно, Цзян Чэну было жарко — этот жар концентрировался внизу живота, расползался по телу и кружил голову. К счастью, кажется, Лань Сичень не заметил его состояния и озорно улыбнувшись, первым нырнул в воду с головой, а вынырнув, откинул волосы назад, обрызгав Цзян Чэна.              — Эй! — смеясь, возмутился Ваньинь, отряхиваясь и фыркая, примерно так же, как делали его собаки.              — Прости, я специально, — невинно улыбнулся Лань Сичень.              — Ах, так, — фыркнул в ответ Цзян Чэн и брызнул в ответ.              Он окатил Лань Сиченя целым ворохом брызг, и тот рассмеялся. Уже вскоре между ними завязалась целая водная битва. Холодные капли летели во все стороны, смех перекрывал шум водопада. Они плескались, словно дети, забыв обо всем, что ждало их за пределами этого места, забыв о статусе, положении и ждущих делах. Здесь и сейчас были только они, беззаботные, веселые и счастливые.              В какой-то момент Лань Сичень резко рванул вперёд, ухватил Цзян Чэна за запястья и притянул к себе. Они оба тяжело дышали — от смеха, брызг и внезапной близости. Вода стекала по лицу, капала с волос, оставляя на коже прохладные дорожки.              — Поймал, — чуть хрипло произнёс Сичень, — теперь ты мой…              — Я и так твой. Был и буду… — тихо ответил Цзян Ваньинь, не узнавая свой голос. Казалось, он был слишком низким и осипшим.              — Звучит очень волнующе, — улыбнулся Лань Сичень и коснулся лица Цзян Чэна, отводя мокрые пряди со лба, и поцеловал — сначала осторожно, будто пробуя, но через секунду углубил поцелуй. Вода вокруг казалась теплее, дыхание — жарче.              Цзян Чэн, не отрываясь, обхватил его за шею, чувствуя, как крепкие руки императора скользят по его спине ниже, задерживаясь внизу и будто ненароком прижимая его ближе. Лёгкое трение под водой сводило с ума, и Ваньинь уже не был уверен, что это просто случайность. Лань Сичень чуть отстранился, но не отпустил, их лбы соприкоснулись.              — Ваньинь, — прошептал он, тяжело дыша, — мы можем остановиться, если ты не хочешь…              — Хочу, — закрыв глава, ответил Цзян Чэн. Он уже давно знал, что, кого и чего он хочет. Он сам потянулся за очередным поцелуем, не оставляя места для сомнений. Лань Сичень откликнулся мгновенно. Вода мягко смыкалась вокруг их тел, а под пальцами ощущалась тёплая, влажная кожа, напряжённая от холода и возбуждения.              Руки Лань Сиченя скользнули по спине Цзян Ваньиня, задержались на талии, а потом опустились чуть ниже, притянув его к себе так, что между ними не осталось ни капли пространства. Лёгкое движение бёдрами — почти случайное, но от него у Цзян Чэна перехватило дыхание. Он ответил тем же, и услышал тихий, сдержанный выдох Сиченя.              Вода ласкала их, смывая тепло с кожи, но внутри становилось только жарче. Ладони Лань Сиченя нашли чужие плечи, потом скользнули вниз, по груди, ощущая, как под пальцами напрягаются мышцы. Он на мгновение задержался, а потом, почти вызывающе, провёл рукой ниже, туда, где прикосновение уже не оставляло места для двусмысленностей. Сичень чуть прикусил его губу, а пальцы Цзян Чэна сами нашли дорогу под водой, повторяя движение. Их дыхание смешалось, стало неровным, и каждый новый поцелуй рвался стать еще более глубоким и жадным.              Капли с водопада срывались с высоты, падали им на плечи, скользили по лицам, но они уже не замечали ничего — ни прохлады, ни шума воды. Всё свелось к ритму их движений, к тихим вздохам и тому особому взгляду, который бывает только в моменты, когда мир сужается до них двоих.              Лань Сичень замер первым, будто прислушиваясь к их общему дыханию. Его ладони ещё держали Ваньиня за талию, но хватка стала мягче, и он чуть улыбнулся, глядя в глаза:              — Кажется, нам пора выбираться…              — … И возвращаться во дворец? — закончил за него фразу Цзян Чэн.              — Да… Но, если захочешь, мы обязательно сюда вернемся…              — Захочу…              Выйдя из воды, они остановились у кромки, позволяя солнцу согреть кожу. Капли медленно стекали по телу, оставляя влажные дорожки, а лёгкий ветер подхватывал их дыхание. Они одевались не спеша, дав себе ещё немного времени, будто хотели унести с собой на вкус и запах этот день. В груди у Цзян Чэна теплилось странное чувство — он не знал, когда именно стал так дорожить каждым мгновением рядом с Лань Сиченем, но точно знал, что терять их не собирается.       

***

      Прошло два дня с тех пор, как Вэй Усянь рассказал Лань Чжаню о своем желании открыть школу. Идея была принята, но забота супруга, решившего взять все организационные вопросы на себя, оставила в душе Вэй Усяня неприятный осадок. Внутренняя борьба между радостью и обидой на собственную неполноценность не давала покоя. Он вновь ждал. Ждал, когда ему позволят. Когда ему укажут. И это ожидание было самым мучительным. Эта школа должна была быть не просто способом убить скуку. Она была для него символом. Символом независимости, символом его собственного места в этом мире, где он мог бы быть полезен и важен, не только как «супруг принца», но и как Вэй Усянь.              Завтрак он вновь проводил в одиночестве, Лань Чжань умчался во дворец с первыми лучами солнца. Едва он закончил с ним, как к нему тут же подошел один из слуг, старик с добрыми глазами, который всегда был рядом с Лань Чжанем. Он поклонился и с мягкой улыбкой, сказал:              — Господин Вэй, я должен показать Вам помещения, которые господин Лань приготовил для Вашей школы.              Вэй Усянь, не скрывая своего нетерпения, тут же согласился осмотреть помещение и пошел за слугой. Резиденция Илин была обширной, и в одной из дальних ее частей располагался просторный, но давно не используемый павильон. Слуга отворил перед ним тяжелые резные двери, и Вэй Усянь прошел внутрь и ахнул от восхищения.              Перед ним были три большие, светлые комнаты, соединенные друг с другом широкими проходами. Окна были распахнуты, впуская свежий воздух и утреннее солнце. Всюду была чистота и порядок. В одной комнате уже стояли маленькие столики и скамеечки, идеально подходящие для детей, вдоль стен стеллажи, заполненные свитками и кистями. В другой комнате было почти пусто, лишь на полу лежали мягкие циновки, а на стенах висели листы чистой бумаги. В третьей, самой большой комнате, лежала новая, сверкающая цитра и бамбуковые флейты.              Вэй Усянь не мог сдержать счастливой улыбки. Он прошел по комнатам, провел рукой по гладкой поверхности стола, вдохнул запах новой бумаги и свежего дерева. Он уже представлял себе, как здесь будут бегать дети, как будет звучать их смех и музыка. Он развернулся, и его улыбка, такая искренняя и счастливая, сияла, когда он посмотрел на слугу.              — Это… это потрясающе! — воскликнул он, — просто великолепно!              Но стоило ему произнести эти слова, как радость, такая чистая и светлая, немного померкла. Без сомнения, эта школа была идеальной. Именно такой, какой он хотел ее видеть. Но это был не его выбор. Все было сделано за него, до мельчайших деталей. Он не выбирал ни павильон, ни расположение комнат, ни даже кисти и свитки. Это была забота, которая не оставляла места для его собственного участия, для его собственных решений.              Эта мысль, как тонкая игла, кольнула его сердце. Он погладил ладонью стену, и на мгновение его улыбка исчезла. Он был счастлив, но, ему казалось, что если бы он выбрал все это сам, то был бы еще более счастливым. Эта маленькая мысль, как тень, пробежалась по его душе, но он тут же отогнал ее, заставляя себя радоваться. Это была мечта, и Лань Чжань помог ей сбыться. Он не имел права быть неблагодарным.              Слуга, видя его задумчивое лицо, почтительно спросил:              — Господин Вэй, не желаете ли вы еще что-нибудь осмотреть? Или может быть какие-то особые распоряжения?              Вэй Усянь повернулся к нему, и его глаза, вновь загорелись озорным огоньком.              — Да, есть! — решительно сказал он, — я бы хотел лично найти учеников для этой школы.              Слуга моргнул, явно удивленный такой просьбой.              — Но, господин, Ваш супруг…              — Я знаю, что он хотел бы, чтобы все было сделано по правилам, — перебил его Вэй Усянь, и в его голосе прозвучали нотки нетерпения, — но это моя школа! И я сам хочу найти своих первых учеников!              Слуга, не зная, что ответить, лишь поклонился и не четко пробормотал, что непременно передаст это пожелание Лань Чжаню, но Вэй Усянь, не дожидаясь его ухода, уже решительно двинулся к выходу.              — Не нужно ничего передавать! — махнул он рукой, — зачем ждать? Ведь я же не в темнице, верно?              Он улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой, от которой у слуги на мгновение перехватило дыхание, и поспешил в свои покои. Переодевшись в простую одежду, чтобы не привлекать излишнего внимания, он, не сказав никому ни слова, вышел за пределы резиденции, направляясь прямиком в город.              Рынок встретил его привычным шумом и суетой. Запах свежей выпечки смешивался с ароматами пряностей и дымом от жаровен. Продавцы наперебой расхваливали свой товар, дети бегали между торговыми рядами, а их смех заглушал все остальные звуки. Вэй Усянь, оказавшись в этом бурлящем потоке жизни, вдохнул полной грудью, чувствуя, как его сердце наконец-то оттаивает. Он вновь видел настоящую жизнь. Без правил и ограничений, без строгих одежд и протоколов.              Он шел по рынку, прислушиваясь к разговорам, всматриваясь в лица людей. Он видел бедных, но трудолюбивых людей, с любовью смотрящих на своих детей. Видел множество мальчиков и девочек, которые, не имея возможности учиться, помогали взрослым, выполняя тяжелую работу. Он улыбался им, а они, отвечали ему тем же, не зная, что этот улыбчивый человек в простой одежде ни кто иной, как князь Илин, супруг самого младшего принца.              Его взгляд остановился на маленькой девочке, которая сидела на земле, сжимая в руках короткую толстую палку. Она сосредоточенно водила ей по земле, царапая кривые, и неумелые иероглифы. Ее одежда была потрепана, а щеки испачканы грязью, но в ее глазах горел живой огонек, от которого сердце Вэй Усяня дрогнуло. Он подошел к ней, присел рядом, и мягко улыбнулся.              — Какой красивый иероглиф, — проговорил он, указывая на ее работу.              Девочка, испуганно подняла на него большие, темные глаза.              — Это… это значит «мир», — тихо прошептала она.              — Я знаю, — сказал Вэй Усянь, — и знаешь что? У тебя очень хорошо получается. Хочешь, я научу тебя, как рисовать его еще лучше?              Девочка на пару мгновений замолчала, с недоверием смотря на него.              — Хочу! — наконец ответила она. В ее голосе было столько решительности, что Вэй Усянь не смог сдержать улыбку.              — Тогда пойдем к твоим родителям! — он поднялся с корточек и протянул ей руку, — как тебя зовут?              — А-Цин, — ответила она, робко вкладывая свою маленькую ладошку в его теплую руку.              — А-Цин, — с удовольствием повторил Вэй Усянь, — какое хорошее имя. Пойдем, А-Цин, нам нужно найти твоих родителей.              Они вместе пошли по рынку. Вэй Усянь, ведя ее за руку, чувствовал себя на удивление спокойно и счастливо. Он не был супругом принца, не был Князем Илин. Он был просто Вэй Ином, который вел маленькую девочку, А-Цин, к ее родителям, чтобы сделать что-то по-настоящему важное и хорошее.