Гарем императора

      Сюэ Ян, убедившись, что смотритель крепко спит, бесшумно выскользнул из его покоев. Удостоверившись, что его никто не заметил, он стремительно отправился искать слугу, добывшего для него порошок. Нужно было срочно узнать, что за дрянь ему подсунули вместо слабительного и почему она так подействовала на всегда сдержанного и осторожного в словах смотрителя.              Сюэ Ян нашел его в дальнем коридоре, где тот, согнувшись в три погибели, подметал пол. Сюэ Ян подошел к нему, без церемоний схватил за воротник и с силой прижал к холодной стене. Глаза слуги испуганно округлились, он отчаянно пытался вырваться.              — Эй! Что вы делаете, господин Сюэ?!              — Сдерживаюсь, чтобы не свернуть тебе шею! — прошипел он, и в его голосе прозвучало столько злости и ненависти, что слуга тут же замер, — что за дрянь ты мне принес?! Что это был за порошок?!              — Это… это было слабительное, господин! — пролепетал слуга дрожащим голосом, — обычное слабительное, как вы и просили!              — Обычное? — пальцы Сюэ Яна, сжимавшие воротник, побелели, — тогда почему оно подействовало так…? — он резко замолчал, боясь сказать лишнее, но по-прежнему смотрел на него с прищуром и угрожающей усмешкой.              — Я не знаю, господин, клянусь! — дрожал слуга, — я купил его у травника на рынке… Он сказал, что это сильное слабительное!              — Лжец! — Сюэ Ян ударил ладонью по стене, прямо у его лица, — ты подсунул мне что-то другое! Живо иди к этому травнику и выясни, что это было! И не вздумай возвращаться без ответа! Или я найду тебя и… — прошипел он, ослабив хватку, — и ты пожалеешь, что вообще на свет родился!              Слуга кивнул. Его глаза были полны ужаса. Репутация Сюэ Яна оказалась вполне кстати, несчастный запуганный старик, пообещал все выяснить и как только почувствовал свободу, бросился прочь. Сюэ Ян остался в коридоре. Прислонившись к стене, он потер виски, чувствуя, как внутри него, что-то незнакомое, пугающе глубокое, заставляло сердце биться чаще.       

***

      Сюэ Ян проснулся рано, едва первые лучи солнца коснулись горизонта. Ночь была беспокойной, и он, не сомкнул глаз, снова и снова прокручивая в голове каждый момент, каждое слово и каждое прикосновение. В голове был полный бардак. Он убеждал себя, что виной всему был порошок, который перепутал глупый слуга, но в глубине души, там, где он прятал свои самые темные и постыдные мысли, знал, что сам давно желал этого. Он хотел, чтобы это произошло. Но мечты о поцелуе казались ему настолько нереальными, что никогда не обретали четких очертаний. Сюэ Ян никогда не осмелился бы признаться в этих желаниях даже самому себе. Что же говорить о Сяо Синчэне?              Как же теперь смотреть на него? Что ему сказать? Ведь во дворце от него не спрятаться. Как сам смотритель Сяо посмотрит на него? Сюэ Ян не знал, как действует порошок, но был уверен, что смотритель утром ничего и не вспомнит. Если бы только жизнь могла вернуться в прежнее русло. Если бы он мог отмотать время вспять. Чтобы не было никаких поцелуев, никаких объятий, не было слов, сказанных Сяо Синчэнем. Насколько бы им было проще. Им обоим.              Но не только сердце, но и тело не подчинялось разуму. Сюэ Ян не мог перестать чувствовать, как горят его губы вспоминая прикосновения Сяо Синчэня. Все это сводило с ума. Ему хотелось ненавидеть его. Ненавидеть так же сильно, как и целовать. Так же жарко, жадно, кусая его губы, чувствуя мягкость его волос под пальцами и горячее, сбитое дыхание… И эти чувства были не подвластны его воле.              Собравшись с духом, Сюэ Ян направляясь к покоям Сяо Синчэня. Ему было необходимо убедиться, что он в порядке. Не больше.              Дверь в комнату смотрителя была приоткрыта. Сюэ Ян осторожно заглянул внутрь. Сяо Синчэнь уже был на ногах. Он стоял у окна, скрестив руки за спиной, и его поза, такая же строгая и неподвижная, как всегда, говорила о глубокой задумчивости. Он был одет в свои обычные строгие одежды и выглядел так, будто ничего не произошло. На его лице не было и следа того беспечного выражения, которое так удивило Сюэ Яна прошлым вечером. Он был снова собой.              Сюэ Ян выдохнул. Все в порядке. Все вернулось на свои места. Только это принесло ему не облегчение которого он так хотел, а разочарование.              — Эй, смотритель! — позвал он, пока смелость не покинула его окончательно.              Сяо Синчэнь медленно повернулся, и их взгляды встретились. В его глазах развеялся вчерашний туман, от которого замирало и трепетало сердце. Они вновь были ясными, но в их глубине горел едва уловимый огонек, который заставил Сюэ Яна почувствовать, как предательски краснеют его щеки. Впервые за долгое время он стоял, смотря на Сяо Синчэня, не в силах произнести ни слова, а он смотрел на него. Его взгляд скользнул по лицу Сюэ Яна, и тот вдруг понял, что смотритель больше не смотрит ему в глаза, а пристально изучает его губы. Сюэ Ян почувствовал себя пойманным на месте преступления. Словно он вор, забравшийся в чужой дом и оказавшийся запертым в нем.              Первым не выдержал Сюэ Ян. Он резко отвернулся, сделал шаг назад, чуть не споткнувшись о порог.              — Я… Я зашел просто узнать, как ты… — его голос дрожал, а слова путались, — но вижу, что все уже в порядке… И…              Он не нашел нужных слов, чтобы договорить. Их не существовало. И развернувшись, он пошел прочь, чувствуя, как сердце в груди колотится о ребра. Он бежал по коридорам, натыкаясь на проходящих мимо слуг, заставляя их отскакивать от него и слыша ругательства себе в след. Его щеки горели от смущения и стыда. Как он мог? Как он мог так позорно сбежать, просто потому, что Сяо Синчэнь посмотрел на него?              Сюэ Ян добежал до своей комнаты, почти вломился внутрь и закрыл за собой дверь, прислонившись к ней спиной и тяжело дыша. Он был зол. Зол на себя за свою слабость, зол на Сяо Синчэня за его молчание, зол на весь мир, который никак не мог прекратить мучить его, проверяя на прочность. Он опустился на край кровати и попытался унять бешеное сердце. Его сжигало унизительное чувство собственной слабости. Он, Сюэ Ян, позволил себе показать свою уязвимость. И он ненавидел себя за это. Ненавидел, но ничего не мог с собой поделать. Впервые он не мог понять своего врага. Потому что этот враг был он сам.       

***

      Сюэ Ян просидел в своей комнате не меньше часа. Ярость, смущение, унижение — все это скрутилось в один тугой узел внутри. Он решил, что единственный способ отвлечься это найти слугу и выбить из него правду. По его расчетам, ему давно пора было вернуться во дворец. Встав, он бросился в коридоры, его шаги были быстрыми и резкими, а в глазах горел холодный огонь. Ему нужно было найти того негодяя, что продал ему этот проклятый порошок. И в его интересах рассказать ему всю правду.              Слугу долго искать не пришлось. Он отыскался в одном из длинных коридоров, по которому он шел, боязливо оглядываясь.              — Не меня ли ты ищешь? — Сюэ Ян остановился, скрестив руки на груди и смотря на него сверху вниз, — я вот тебя совсем заждался.              Увидев его слуга пригнулся, словно готовясь к удару, и в его глазах читался такой неподдельный ужас, что Сюэ Ян почти почувствовал удовлетворение. Слуга, с дрожью в голосе начал говорить:              — Господин… я… я сходил к тому травнику. Клянусь, он уверяет меня, что продал простое слабительное! Это очень уважаемый лекарь. К нему обращаются все жители столицы…              — Врешь! — рявкнул Сюэ Ян, оттолкнув его в сторону и прижав к стене, — последний раз спрашиваю, что за дрянь ты мне подсунул?!              — Травник… он сказал, что это было простое слабительное! — пролепетал слуга, дрожа всем телом, заметив, как тот угрожающе поднял руку, — но… подождите, господин Сюэ, — он задумался, на его лбу залегла глубокая морщинка, — я слышал, как он говорил, что у него неожиданно уменьшился запас «Нефритового желания». Он сам не понимает, откуда такой спрос на него. И чтобы так много продавал, не помнит. Возможно, это связано. Нет, я не утверждаю… но возможно, это вам как-то поможет.              — «Нефритовое желание»? — повторил Сюэ Ян, ослабевая хватку. Конечно, он, да и все наложники знали, что это за порошок и какой от него эффект. Наложники, да и наложницы частенько, краснея и смущаясь обсуждали подобные вещи, — быть не может… На что ты намекаешь?! Как оно могло попасть во дворец?              — Не знаю, господин Сюэ… Я лишь говорю вам то, что слышал. Отпустите, меня, пожалуйста. Моей ошибки в этом нет! — взмолился он, — может работники кухни… или кто-то из служанок купил его для своего мужа…              — Это невозможно, — словно в трансе повторил Сюэ Ян. Он медленно отпустил слугу, застыв на месте. Мозг отказывался верить в услышанное.              «Нефритовое желание» — это сбор особых трав. Он вызывал сильное возбуждение и обострял плотские чувства так, что их было невозможно контролировать. И тот, кто принимал его, словно под дурманом делал то, что никогда бы не рискнул в здравом рассудке.              А это означало, что Сяо Синчэнь… Сяо Синчэнь возможно был под его действием. И все, что он говорил, было лишь следствием принятого им отвара. Его поцелуй, его слова ничего не значили. Они были следствием физического возбуждения, а не чувств.              Сюэ Ян закрыл глаза. Внутри него все перевернулось. Он вдруг почувствовал себя так, словно его одурачили. Он был готов к бою, к скандалу, к ссоре, но к такому… нет. К такой пустоте в душе он не был готов. Отвратительное чувство. Он бы отдал все за то, чтобы слова Сяо Синчэня были правдой. Той самой, что он сам когда-то хотел произнести. То, что он принял за проявление чувств оказалось всего лишь похотью…              Он резко выдохнул.              — Если ты скажешь кому-то об этом…              — Нет, конечно же нет, господин… я буду нем, как рыба!              — Убирайся, — прорычал он, — и чтобы я больше никогда тебя не видел!              Слуга, не веря своему счастью, поклонился и, не оглядываясь, бросился прочь.              Сюэ Ян смотрел в пустоту, а в его голове разворачивалась картина вчерашнего вечера. И теперь она была совершенно другой. Он чувствовал, как его сердце сжимается от боли и разочарования. У него только что безжалостно отобрали последнюю надежду…       

***

      Весь день Сюэ Ян был на удивление тих. На занятиях он невидящим взглядом смотрел в окно, отвлеченно следил за летящими птицами и проплывающими по небу облаками. Слушать учителя не хотелось, слова, что слетали с его губ, казались пустым звуком.              Наложники, не привыкшие к такой перемене в его поведении, перешептывались, бросая на него настороженные взгляды. Они были уверены, что Сюэ Ян либо серьезно болен, либо что-то замышляет, ведь он никогда не позволял себе так расслабляться, всегда был дерзким и готовым к колким замечаниям.              Теперь же Сюэ Ян не реагировал ни на кого. Его мозг, обычно так быстро генерирующий оскорбления, был пуст. Впервые он не мог заставить себя играть привычную ему роль. Ярость, которая служила ему щитом и единственным способом общения с миром, исчезла. Она оставила его беззащитным. Он почувствовал себя настолько опустошенным, что больше не было сил ни на язвительность, ни на что-то серьезнее. Прошлая ночь сломала его. Она вывернула его душу, перекроила ее. Он больше не чувствовал себя прежним Сюэ Яном.              Так прошел весь день. Во время ужина ему ничего не лезло в горло. Он просто сидел, теребя палочки в руках, и изредка поднимал глаза. Он пару раз видел смотрителя, который сидел за столом немного поодаль, рядом с Сун Ланем. Сюэ Ян смотрел на них, и в его душе поднималась волна тошнотворной зависти. Он наблюдал, как Сун Лань что-то рассказывает, и на губах Сяо Синчэня появляется легкая улыбка. Такая же, как была прошлым вечером, когда он поцеловал его…              Он видел, как Сяо Синчэнь с легкой, почти незаметной нежностью касается плеча Сун Ланя. И в этот момент Сюэ Ян понял, что все, что он когда-либо хотел от Синчэня, тот давно уже отдал другому. Нежность, заботу, свою любовь. Все, что он принял за взаимную страсть, было всего лишь легким отголоском того, что у него уже было. И видеть это было больнее, чем терпеть его молчание.              Когда ужин был окончен и все наложники разошлись по своим покоям, Сюэ Ян остался один в большой комнате, где они проводили вечера за разговорами и играми. Спать ему совершенно не хотелось. Он сидел у окна, подперев голову кулаком и чувствовал, как его душу разъедает тоска.              Вдруг дверь тихо скрипнула, и на пороге появился Сяо Синчэнь. Он молча стоял у входа, не решаясь подойти. Его фигура была напряжена, а взгляд, опущенный вниз, выдавал его волнение. Он стоял так долго, что Сюэ Ян почувствовал, как тревога между ними вновь нарастает. Он не знал, что ему делать. Встать и уйти? Сделать вид, что его здесь нет? Но ноги, как и язык, его не слушались. Он просто сидел, ожидая, когда Сяо Синчэнь заговорит, или когда сделает хоть что-то, чтобы развеять это густое, удушливое напряжение. Но в глубине души Сюэ Ян хотел, чтобы эти мгновения длились вечно. Пусть он никогда не заговорит. Пусть они просто будут рядом.              Сяо Синчэнь, словно приняв какое-то решение, медленно направился к Сюэ Яну. Он молча опустился на колени перед ним, а затем протянул ему небольшой, аккуратно завернутый в шелковую ткань сверток. Сюэ Ян взял его, и его пальцы, слегка дрожа, нерешительно развернули ткань. Внутри оказались крупные, ароматные шоколадные конфеты. Сюэ Ян вдохнул их приятный, густой аромат, но тут же почувствовал спазм в желудке, словно ему в руки дали что-то красивое, но пропитанное ядом. Его пальцы слегка дрогнули, когда он закрыл сверток и торопливо убрал его в сторону. Он понял, что пока в его душе вновь не будет покоя, даже сладкое в его горло не полезет.              — Ты не голоден? — голос Сяо Синчэня был тихим и неуверенным, — я видел, что ты не притронулся к ужину.              — Не голоден, — ответил Сюэ Ян, не глядя на него, — так что отдай свои конфеты кому-нибудь другому. Например, Сун Ланю.              Со вздохом, Сяо Синчэнь поднялся на ноги.              — Прости меня, Сюэ Ян. Если, конечно, сможешь…              Сюэ Ян не ответил сразу. Его сердце, и так уже избитое за этот долгий день, сжалось от этих слов. Он поднял взгляд, но не на лицо Синчэня, а куда-то в сторону. Губы сжались в тонкую линию, и он, не в силах сдержать дрожь, слегка прикусил нижнюю губу, чтобы хоть так подавить зарождающийся в горле стон. Он медленно, прерывисто вздохнул, стараясь унять бешено колотящееся сердце.              Все считали его сумасшедшим. Теперь, так же считал и он. Он сошел с ума. Но вина в этом была только Сяо Синчэня.              — Это не ты должен просить прощения, — тихо ответил Сюэ Ян, его голос звучал хрипло, — ты ни в чем не виноват.              — Что? — переспросил Синчэнь, и его голос был так полон недоумения, что Сюэ Яну захотелось закричать на него. Сжать его плечи, встряхнуть как следует. Что угодно, лишь бы он не винил во всем себя.              Он не понимал, как Сяо Синчэнь мог быть так слеп все это время. Может он и правда, плохой смотритель? Может быть, им было бы лучше, если бы кто-то из них покинул гарем? Может, зря он не ушел с Сун Ланем?              — Я во всем виноват, — прошептал Сюэ Ян, и в этих словах не было ни грамма притворства, только горькая, давящая правда, — все, что с тобой произошло, только моя вина.              Сяо Синчэнь непонимающе смотрел на него. Сюэ Ян замер, увидев в его глазах безграничную нежность и вину, которые заставили сердце упасть в бездну.              — Я не понимаю тебя, — брови Сяо Синчэня слегка нахмурились. Он сделал шаг вперед, но тут же остановился, не решаясь сделать еще один шаг, — но если в этом и есть чья-то вина, то моя… Это я виноват в том, что так… на тебя реагирую.              У Сюэ Яна внутри все перевернулось. Он хотел высказать ему все, всю ту ярость, что накопилась внутри, всю ту боль, что он чувствовал. Хотел признаться, что давно хотел его поцелуя. Что нарушил бы еще сотню правил, лишь бы это повторилось. И плевать ему на то, что этот поцелуй для Синчэня ничего не значит, что это лишь реакция на чертов порошок и ничего большего.              Но в этот момент Сяо Синчэнь словно прочитал его мысли и сделал все, чтобы убить его мечты на корню.              — Сюэ Ян, — твердо произнес он, и в его голосе не было и следа прошлой мягкости, — этого больше никогда не повторится. Ты — наложник, а я — смотритель. Отныне я буду держать дистанцию, — добавил Сяо Синчэнь, и эти слова, произнесенные так тихо и решительно, ударили по Сюэ Яну сильнее любой пощечины.              Сяо Синчэнь развернулся и быстро покинул комнату. Сюэ Ян остался сидеть, глядя в темноту за окном. Он больше не чувствовал ни боли, ни гнева. Только опустошение. И жгучее, разъедающее чувство сожаления, которое сжигало его изнутри. Он сам загнал себя в угол, сам все испортил.              Он был так близок, так чертовски близок к тому, чтобы получить хоть какую-то надежду на возможное счастье. Но он все разрушил. Он потерял даже ту малость внимания Сяо Синчэня, что у него была.              Идиот. Какой же он идиот.              Его жизнь стала такой же темной, беспросветной, как и ночь за окном. Без надежды, без смысла.              Он вернулся в свою комнату. Медленно опустился на пол и обхватил колени руками. Уткнувшись в них лицом, впервые за долгое время, позволил себе заплакать. Беззвучно, без рыданий. Слезы текли по щекам горячими, обжигающими ручьями. Он плакал от бессилия. От боли. От того, что впервые понял, насколько он одинок. И виноват в этом был только он.       

***

      Цзян Чэн шел по своим привычным служебным делам и настроение у него было на редкость хорошим: погода радовала, воздух был свеж, на душе легко и светло. Казалось, что никто и ничто не могло испортить этот день.              — Чэн-Чэн! — раздался позади него насмешливый голос Вэй Усяня.              Цзян Чэн остановился и закатил глаза. Его брат прекрасно знал, что он терпеть не мог, когда его так называли, но упорно продолжал это делать.              — Мой дорогой братец, как я рад, что встретил тебя! — почти пропел Вэй Усянь и накинулся с объятиями, повиснув на нём, как всегда неожиданно и слишком крепко.              — Ты меня задушишь, — сквозь зубы процедил Цзян Чэн, пытаясь расцепить мертвую хватку брата.              — Мы не виделись с тобой так долго, а ты будто и не рад! — с притворной обидой протянул Вэй Ин, но всё же отступил, искрясь в улыбке.              — Так тебе было не до простых смертных, — проворчал Цзян Ваньинь, — у тебя семейная жизнь кипит и бурлит. Весь дворец обсуждает.              — Да? — удивленно уточнил он, — и что же обо мне говорят?              — Что младший принц взял в мужья идиота! — закатил глаза Цзян Чэн.              — Прям так и говорят? — повеселел Вэй Усянь, будто получая удовольствие от каждой колкой реплики.              — К сожалению, нет, — фыркнул Ваньинь, — но слухи на то и слухи. Разное болтают. Я не слушаю.              — Раз уж мы заговорили о пересудах, — хитро прищурился Вэй Ин, — тут поговаривают…              — О чем же? — нетерпеливо перебил Цзян Чэн, хотя внутри уже ощутил неприятное предчувствие.              — О тебе… И Его Величестве… — улыбка Вэй Усяня стала ещё шире.              Цзян Чэн замер, плечи его напряглись.              — И что же… говорят о нас? — произнес он, с трудом делая вид, что ему все равно.              — Что вы вдвоем ездили на праздник фонарей… — протянул Вэй Усянь, не сводя взгляда с брата.              — Не вдвоем, а вчетвером, — перебил Цзян Чэн.              — Но в повозке то, вы ехали вдвоем!              — И что?! — рявкнул Цзян Чэн, — я просто сопровождал императора в этой поездке!       — Ага, а потом вы вдвоем куда-то пропали на полдня! — ехидно заметил Вэй Усянь, наблюдая, как у брата горят щеки, и он возмущенно пыхтит.              — Я. Просто. Сопровождал. Его Величество, — почти прорычал Цзян Чэн.              — Да-да, братец, это теперь так называется. Я в своё время тоже «сопровождал» младшего принца в Ланьлинь, а потом вышел замуж…              — Вэй Усянь! Хватит нести чушь!              — Ладно-ладно, Чэн-Чэн, молчу! — хихикнул Вэй Усянь, хлопнув его по плечу, — но выглядишь ты, уж слишком довольным для простого сопровождения.              — Ты! — захлебнулся в возмущении Цзян Чэн. Слова застревали в горле, щеки предательски пылали, и он чувствовал, как губы дрожат. От злости или от желания оправдаться, он сам не понимал.              — Слушай, брат, если у тебя появился кто-то… кто заставляет тебя улыбаться, то я… Я на самом деле рад за тебя, — неожиданно мягко произнёс Вэй Усянь, и в его голосе мелькнула искренняя забота.              Цзян Чэн замер. Ему хотелось резко отмахнуться, огрызнуться, но слова застряли. Рад? Если бы он только знал, что значит этот «кто-то» и к чему может привести их связь… Но признаться? Даже брату? Никогда. Тем более сейчас, когда по дворцу уже поползли слухи. От этой мысли в животе неприятно скрутило, словно кто-то туго затянул верёвку.              — Надеюсь, я не узнаю о твоей свадьбе или чем-то подобном от пересудов прислуги, — уже серьёзно добавил Вэй Усянь, — а ты сам лично мне это расскажешь.              — Вэй Ин, хватит, — попросил Цзян Чэн, хрипло, будто ему и правда не хватало воздуха. Уши горели, и он не знал — от стыда или от гнева.              — Не знал, что тебя так просто заставить смутиться, — фыркнул Вэй Усянь, снова вернув себе легкость, — ладно, поговорим позже, меня ждет… мой муж!              Он подмигнул и быстро удалился, оставив брата наедине с собственными мыслями. Цзян Чэн смотрел ему вслед, но видел совсем не его. Мысли путались, а сердце билось слишком часто. Слухи. Они уже есть. И это значит, что скрывать все становится опаснее. Надо поговорить с Лань Сиченем. Надо решить, что делать дальше.       

***

      Поговорить с Лань Сиченем удалось не сразу. На самом деле, Цзян Чэн уже через пару часов перестал об этом думать, тем более, если слухи какие-то и ходили, то никто не шептался у него за спиной, не поглядывал исподлобья и не фыркал, завидев его. Поэтому вскоре он, решив, что Вэй Усянь что-то перепутал или преувеличил, быстро все забыл.              О том, что у него сегодня день рождения, Цзян Чэн осознал лишь ближе к вечеру. Да и то, в тот момент, когда после завершения тренировки, к нему подошел слуга, передав запечатанный свиток и небольшой сверток. Письмо оказалось от Яньли, которая и написала ему огромное поздравление, от которого у Цзян Чэна потеплело в груди. Так же она прислала небольшой подарок — аккуратный оберег, вышитый её руками. На ткани распустилась изящная орхидея — символ благородства и внутренней силы.              Цзян Чэн долго вертел его в пальцах, будто пытаясь понять, как в такую мелочь можно вложить столько тепла. На душе стало чуть легче и спокойнее. Он быстро спрятал оберег в рукав, будто боялся, что кто-то увидит и догадается, как много это для него значит. Он никогда не придавал особого значения своему дню рождения — ну, родился и родился, подумаешь. Но сейчас, если бы не письмо и подарок, он бы, возможно, и не вспомнил о дате.              Но сюрпризы на этом не закончились, едва Цзян Чэн вернулся к себе и покормил собак, как раздался деликатный стук в дверь. И каково же было его удивление, когда на пороге оказался Лань Сичень.              — Ваше… Величество? — ошарашенно произнес Цзян Ваньинь, не веря собственным глазам. Император самолично пришел к нему в комнату? Это же не сон?              — Я не помешал? — улыбаясь, спросил Лань Сичень.              — Что? Нет, конечно, проходи… — выйдя из ступора, посторонился Цзян Чэн. Айва и Фея тут же принялись радостно обнюхивать гостя, виляя хвостами.              — Прости, что так поздно, — сказал Лань Сичень, потрепав собак за холки, — с днем рождения, Ваньинь.              — С-спасибо, — выдохнул Цзян Чэн, растерянно моргая.              Где-то внутри защемило — император знал о его дне рождения и не забыл, а самолично пришел его поздравить. Оказалось, что это жутко приятно, когда о тебе помнят. Но и это оказалось не последним открытием для Цзян Чэна. Он не сразу заметил, что Лань Сичень держал в руках небольшую корзинку.              — Я… — начал Лань Сичень, слегка смутившись, — я приготовил для тебя небольшой подарок и лапшу…              — Лапшу долголетия? — неверяще переспросил Цзян Чэн. В последний раз ему готовили подобное на совершеннолетие. Он почувствовал, как в носу запершило, но почему этот мужчина такой потрясающий, что его разрывало от нежности, каждый раз, когда он оказывался рядом или делал что-то для него.              — Все верно, — мягко ответил Лань Сичень, — она символизирует дорогу твоей жизни, чтобы она была ровной и длинной. Пусть она будет без обрывов и пустот. Я хочу, чтобы твой путь был именно таким — светлым, спокойным. И если позволишь… Я бы хотел идти рядом с тобой, делить с тобой эту дорогу.              Слова ударили в самое сердце. Цзян Чэн сглотнул, боясь, что голос дрогнет и выдаст всю гамму чувств, которая его охватила.              — Ты… — еле слышно пробормотал он, посмотрев в глаза императора, — ты правда этого хочешь?              — Конечно, — улыбнулся Лань Сичень, — я ждал тебя слишком долго, чтобы просто так отпустить…              Цзян Чэна бросило сначала в жар, потом в холод. Он не знал куда девать руки, которые вмиг стали влажными. Он не понимал, что сказать и как ответить, потому что… Потому что это было слишком… Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Лань Сичень правда хочет их совместного будущего? Для него это все тоже что-то значит, не просто интрижка? Цзян Чэн сам не понимал этот сумбур в своей голове, вызванный простыми словами.              Лань Сичень молчал и лишь смотрел с нежностью, улыбкой и чем-то еще, давая осмыслить и переварить услышанное.              — Я… — наконец произнес Цзян Чэн, собравшись с мыслями, — я, наверное, должен съесть лапшу, чтобы… Твое пожелание исполнилось?              — Попробуй, — серьезно кивнул Лань Сичень, — я не частый гость на кухне, поэтому надеюсь, что получилось хотя бы съедобно…              — Ты сам ее приготовил? Для меня?              — Да, я хотел сделать для тебя хоть что-то своими руками, — слегка смутился Лань Сичень, — если вышло не вкусно, то просто попросим поваров переделать.              — Я уверен, что все прекрасно, — поспешил переубедить его Цзян Чэн. В груди в очередной раз заныло. Как можно быть таким милым? От осознания того, что император такой только с ним, ноги становились ватными.              Цзян Чэн уверенно взял миску с лапшой. Она ещё не успела остыть, приятно обжигая руки. Он вдохнул аромат бульона и тут же понял, что что-то не так. Пахло странно, но не безнадежно. Не подавая виду, Ваньинь палочками попробовал лапшу и едва не поперхнулся. Лапша была несоленой, слишком плотной, словно в нее добавили слишком много муки, и жевалась с трудом. Надежды на бульон тоже не оправдались, он был наоборот пересолен и горчил.              Ни один мускул не дрогнул на лице Цзян Чэна. Лань Сичень старался для него, несмотря на то, что мог попросить сделать это поваров, несмотря на свой статус — он не побоялся испачкать руки в муке и тесте. Поэтому он мужественно съел половину миски и улыбнулся, глядя на то, с какой теплотой на него смотрит Лань Сичень.              — Спасибо, — сказал Цзян Чэн, — кроме родителей и сестры, никто никогда мне не готовил… Оказывается это очень трогательно.              — Ты тоже очень трогательный, так бы и трогал тебя постоянно, — хитро прищурился Лань Сичень.              — Не то, чтобы я был против, — фыркнул Цзян Ваньинь.              Лань Сичень мягко рассмеялся и протянул руку, убирая со щеки Цзян Чэна след от муки.              — У меня есть для тебя кое-что еще… — сказал он, но договорить он не успел.              Снова раздался стук в дверь, на этот раз настойчивый, почти раздражающий. Собаки тут же насторожившись зарычали, потянув носами воздух.              — Я никого не ждал, — удивленно пробормотал Цзян Чэн, поднимаясь.              — Эй, Цзян Чэн, я знаю, что ты там! — из-за двери раздался голос Вэй Усяня, — не вздумай от меня прятаться!              Цзян Чэн закатил глаза — ну, как всегда не вовремя.              — Просто так он точно не уйдет, — прошептал Ваньинь, — его только не хватало…              — Полагаю мне стоит спрятаться? — с улыбкой заметил Лань Сичень.              — Так будет лучше, — кивнул Цзян Чэн, — иначе…              — Эй, Чэн-Чэн, если ты не откроешь, я войду без разрешения и мне без разницы, если ты там вдруг без штанов! — Вэй Усянь за дверью явно веселился.              — Да иду я, иду! — крикнул ему Цзян Чэн, кивнув Лань Сиченю в сторону ширмы для переодевания. Места там было достаточно, чтобы остаться незамеченным.              Сгорая от стыда и желания переломать Вэй Усяню ноги, Цзян Чэн открыл дверь.              — Если ты решил так спрятаться от собственного дня рождения, то тебе не удалось! — с порога заявил Вэй Усянь, нагло заваливаясь в комнату.              Завидев собак, он сначала замер и почти было попятился, но учитывая, что ни Айва, ни Фея не обращали на него никакого внимания, расслабился и прошел внутрь. Если бы не совесть, Цзян Чэн с удовольствием бы попросил своих питомцев хорошенько обнюхать незваного гостя, может даже разрешить на него немного порычать, показав клыки, лишь бы поскорее спровадить отсюда Вэй Усяня.              — Ты же знаешь, что я никогда не праздную, — сказал Цзян Чэн, скрестив руки на груди, — чего пришел?              — Как чего? — удивился Вэй Усянь, — принес подарок!              — Ты? Подарок?              — Ну, а что? — усмехнулся Вэй Ин, протягивая сверток, размерами напоминавший книгу, — думаю тебе пригодится! Изучи на досуге!              — Надеюсь это не трактат о твоей жизни, — закатил глаза Цзян Чэн, забирая подарок.              — Кое-что поинтереснее, — хитро усмехнулся Вэй Усянь, а потом его взгляд упал на недоеденную миску лапши, — о, а говоришь не празднуешь, а сам лапшу трескаешь в одиночестве!              — Имею право, — буркнул Цзян Чэн.              — Иметь то имеешь, но поделись с братом, я тоже хочу жить долго и счастливо! — Вэй Усянь схватился за палочки.              — Нет! — резче, чем хотелось бы воскликнул Цзян Ваньинь.              — Чэн-чэн, ты никогда не был жадиной, — закатил глаза Вэй Ин, забирая себе миску.              — Не вздумай! Иначе твоя жизнь будет такой же короткой, как эти палочки в твоих руках, — прорычал Цзян Чэн, пытаясь отнять лапшу, чем еще сильнее раззадорил брата. Но тот уже увернулся и запихнул в рот едва ли не четверть содержимого миски. Мгновение спустя он поперхнулся и закашлялся.              — Что это за гадость? — прочистив горло спросил он, — мог бы сразу сказать, что это отрава!              — Вэй Усянь! Лучше заткнись! — взвыл Цзян Чэн.              — Что? — удивился Вэй Ин, — это правда самая ужасная лапша, повару, который это готовил надо оторвать руки!              — Вэй Ин, ты идиот! — прошипел Ваньинь, — пошел вон.              — Да, что ты так взъелся? — снова спросил Вэй Усянь, а потом в его глазах загорелось понимание. Он самодовольно улыбнулся и хлопнул в ладони, — так вот оно что!              — Ты о чем? — напрягся Цзян Чэн.              — О том, что мой подарок тебе точно пригодится, — усмехнулся Вэй Усянь, — очень советую ознакомиться. Тебе точно понравится!              — Иди уже отсюда, — устало попросил Цзян Чэн. Айва и Фея коротко тявкнули в подтверждение его слов. Вэй Усянь вздрогнул, нервно покосился на них и попятился к двери. Наконец-то.              — Ладно, до встречи, — прощебетал Вэй Усянь и ушел. Хотя скорее было похоже на побег.              Цзян Чэн шумно выдохнул, захлопнув за ним дверь.              — Вот же заноза в… — но вовремя осекся, вспомнив об императоре, что прятался за ширмой. Кому рассказать, ни за что не поверит и отведет к лекарю проверить на безумие.              Лань Сичень вышел спокойно, будто и не прятался от чужих глаз, а просто отлучился на миг. Он мягко улыбнулся и кивнул на миску с лапшой:              — Ваньинь, я бы прекрасно все понял, если бы ты сказал, как есть…              — Я не лгал, — выдавил из себя Цзян Чэн. Он ведь действительно не обманывал — не говорил, что это безумно вкусно. Просто ел, просто потому что это приготовлено для него, просто потому что это для него важно.              — Я знаю, — ответил Лань Сичень, подходя ближе, — но, зачем…              — Не слушай этого идиота. Твой брат его слишком избаловал, вот и несет всякую чушь, — закатил глаза Ваньинь.              Лань Сичень тихо рассмеялся.              — Можем попросить поваров приготовить достойную лапшу…              — Не нужно! Для меня было важно, что ты приготовил ее сам! Для меня! — горячо воскликнул Цзян Чэн, — и наплевать какой она получилась. Главное, что ты думал обо мне. И… прости, я не умею говорить красивые слова…              — И не нужно, — снова улыбнулся Лань Сичень, — всё, что ты сказал, для меня дороже любых красивых слов.              После чего он достал небольшой тканевый мешочек, в котором оказался браслет из темного гладкого нефрита, обвитого тонкой серебряной нитью, на внутренней стороне поблескивала гравировка. Ваньинь провел пальцами и замер.              — Две дороги — один путь… — прочитал он, грудь сжала такая нежность, что у него предательски дрогнули пальцы, — ты действительно этого хочешь?..              — Я никогда не был так уверен в чем-то, — мягко ответил Лань Сичень и сам осторожно надел браслет ему на запястье. Его пальцы задержались дольше, чем нужно, теплые, уверенные, и Цзян Чэн вдруг понял, что не хочет их отпускать. Никогда.              — Спасибо, — смущенно пробормотал Цзян Чэн, — кажется, это слишком…              — Для тебя никогда не бывает слишком, — ответил Лань Сичень, проведя кончиками пальцев по щеке.              Цзян Чэн смотрел на браслет, ощущая под кожей чужое тепло, которое словно передалось от пальцев Лань Сиченя. В груди все еще царил хаос из смущения, нежности и страха. Но поверх этого постепенно распускалась тихая радость.              — Сегодня был самый странный день рождения в моей жизни, — пробормотал он, пытаясь скрыть улыбку.              — Надеюсь, и самый хороший, — мягко ответил Лань Сичень.              И Цзян Чэн не стал спорить — потому что именно так оно и было.