Гарем императора

      Завтрак Вэй Ина и Лань Чжаня начался в тишине. В их доме царила привычная атмосфера умиротворения, в котором не требовались разговоры. Солнечный свет мягко скользил по чистому, белоснежному полу, подсвечивая каждую пылинку в воздухе, а легкий аромат чая смешивался с запахом утренней свежести. Лань Чжань не спеша подносил чашу к губам, излучая абсолютное спокойствие.              Вэй Ин, закончив с завтраком, стал нетерпеливо ерзать. Ему не терпелось в очередной раз начать обсуждение своих школьных идей. Лань Чжань, словно предугадывая это, подал ему аккуратно свернутый в трубочку свиток и положил рядом с ним небольшую кисть для письма.              — Это, — тихо начал Лань Чжань, — план уроков. Я подготовил их, чтобы освободить тебе больше времени на практику.              Вэй Ин недоуменно моргнул. Развернув свиток, он увидел не просто наброски, а подробное, исчерпывающее расписание на полгода, список рекомендованной литературы и даже бюджет на краски. Рядом лежал отдельный лист с именами учителей, которых Лань Чжань предлагал нанять в помощники, чтобы Вэй Ин мог сосредоточиться только на творческой части.       Восхищение безупречным планом сменилось жгучей обидой. Вэй Усянь смотрел на аккуратный почерк, на эту идеальную, законченную работу, и осознавал, что Лань Чжань вновь спланировал все, исключив его из процесса. Он не спросил его мнения, а просто представил готовое решение, словно Вэй Ин не способен даже на эту малость. Вся страсть, вся инициатива были ничтожны по сравнению с холодной заботой Лань Чжаня.              — Благодарю, Лань Чжань, — произнес Вэй Ин на удивление ровным голосом, лишь сухость в нем резала слух, — твое желание помочь бесценно, — он отодвинул от себя чашку и поднялся из-за стола даже не посмотрев на супруга, — но с этим я справлюсь сам.              Вэй Ин стоял на веранде, сминая свиток в руках. Он всей душой ценил и любил Лань Чжаня, но не мог принять того, что его считали неспособным к самостоятельным действиям. Услышав позади себя легкие шаги, Вэй Ин обернулся. Лань Чжань стоял за его спиной, слегка наклонив голову на бок. На его поясе уже висел меч, и выглядел он полностью готовым к отъезду.              — Прости, что расстроил тебя, Вэй Ин.              — Вовсе нет, Лань Чжань, — поспешно соврал он в ответ, — я благодарен тебе за желание помочь. Но порой мне кажется, что эта школа уже не моя. Она полностью стала твоей.              — Я хочу избавить тебя от лишних забот, — Лань Чжань сделал шаг, встав рядом с ним, — чтобы ты занимался тем, что приносит тебе только радость.              — Мне все, что связано со школой, приносит радость. И твоя помощь тоже приносит радость. Просто не бери на себя слишком много, — он задержал взгляд на его лице, — ты едешь к императору?              — Да. Мне следует прибыть на совет.              — И вернешься ты опять поздно, — скорее констатировал, чем спросил, Вэй Ин. Он привык к тому, что большую часть своего времени Лань Чжань проводит во дворце императора.              — Возможно, — коротко ответил Лань Чжань, — осталось много нерешенных вопросов.              — Ничего… — Вэй Ин натянул на лицо легкую, почти беззаботную улыбку, — у нас сегодня много занятий. Мы с Сычжуем точно не соскучимся. Увидишь Цзян Чэна, передай ему от меня самый пламенный привет. Он совсем забыл о моем существовании…              — У него просто много забот во дворце, — в голосе звучало сочувствие, — он все же генерал.              — Знаю я его заботы… — фыркнул Вэй Ин, — но винить не могу.              — До вечера, — Лань Чжань приблизился к нему, сжал плечи и коснулся губами его лба.              Лань Чжань вышел из дома. Вэй Ин проводил его взглядом до самых ворот, чувствуя, как его натянутая улыбка медленно угасает. Он ждал, пока знакомый силуэт окончательно скроется, и только тогда вернулся в столовую.              Он вновь развернул свиток с планом Лань Чжаня и пробежался глазами по ровным строчкам. Глупо было отрицать, что план оказался продуманным до мелочей. Но эта идеальность и безальтернативность, вызывала самую острую боль.              Вэй Ин медленно сложил пергамент. Он все решил. Разумеется, он будет использовать этот свиток, но не как приказ к исполнению, а как образец. Как отправную точку, чтобы показать, что он тоже умеет работать, но по-своему. Он возьмет структуру, бюджет, логику, но душу, хаос, радость и само преподавание будет только его делом. Никаких нанятых учителей, никаких жестких расписаний. С этим твердым решением напряжение спало. Вэй Ин почувствовал прилив сил. У него было время до возвращения Лань Чжаня и он решил потратить его на то, чтобы доказать свою состоятельность.              Весь день Вэй Ин писал свои планы уроков, расписывал их подробно, включая не только занятия, но и развлечения, он украшал школу, развешивал плакаты и даже сам расписал стену в классе для занятий искусством.              Школа больше не выглядела идеально чистой и холодной. Она стала живой.              Лань Ванцзи в этот вечер вернулся поздно. Вэй Ин не стал мучить его своими рассказами. Проследил, чтобы супруг хорошо поел и отвел в спальню, где он, едва коснувшись головой подушки, уснул. Вэй Ин же долго смотрел на него. Гладил по волосам, борясь с поселившейся в его душе тревогой. От него явно что-то скрывали. И что именно, он непременно собирался выяснить.              

***

      Рассвет следующего дня Вэй Ин встретил на ногах. Это был первый день открытия его школы. И казалось, сама природа была на его стороне. Чистое безоблачное небо, теплый, приятный ветерок. Вэй Ин волновался, он мерил шагами учебные классы, в сотый раз проверяя, чтобы все было готово.              Старый слуга, семенил за ним по пятам, успокаивая и уверяя, что лучшего быть не может. Но Вэй Ину это не помогало успокоиться.              — А если я не смогу? — в тревоге восклицал Вэй Ин, — может я правда зря все это сделал?              — Но вы, самый лучший учитель! — Сычжуй доверчиво повис на его руке, — раз вы даже меня научили рисовать, то других точно сможете!              «Научил», — было слишком сильным преувеличением, но слышать это было безумно приятно.              — А ты мой самый главный ученик! — Вэй Ин ласково провел по его волосам, — если бы не ты, ничего этого бы не было…              — Ну тогда, пора открывать ворота! — слуга незаметно отвернулся, чтобы скрыть влажные глаза, — нехорошо заставлять учеников ждать!              Едва открылись ворота, как двор резиденции, обычно тихий и безлюдный, взорвался жизнью. Дети бегали по траве, смеялись, их крики эхом отдавались от стен. Легкость и ликующая радость мгновенно наполнили Вэй Ина. Он почувствовал, как напряжение и сомнение ослабли и отпустили, сменившись уверенностью, что они со всем справятся.              Вэй Ин дал детям мел и разрешил рисовать прямо на каменных плитах, и двор мгновенно покрылся хаотичными, но живыми изображениями. Он ходил между ними, смеясь и подбадривая самых робких. Затем собрал учеников в тени веранды для урока каллиграфии, терпеливо показывая, как правильно держать кисть и с радостью отмечая каждый неуклюжий, но старательный иероглиф.              Глядя на этих детей, Вэй Ин чувствовал, как душа оттаивает. Он дарил им знания, а они забытое, простое счастье. В маленькой, не по годам серьезной девочке, которая, прикусив губу, аккуратно водила кистью, он видел свою сестру. В мальчишке, который пытался скрыть свою гордость за успешно нарисованную птицу, видел себя, еще юного, беззаботного и полного озорства. А в другом, нахмуренном и сосредоточенном на правилах, который все время одергивал своих друзей за громкие разговоры, он узнавал молодого Цзян Чэна.              Эти дети были его напоминанием о тех временах, когда он сам был ребенком окруженным безусловной любовью.              Сумерки давно сгустились над Облачными Глубинами. Фонари на воротах резиденции уже горели, отбрасывая мягкие золотистые блики на каменные стены. Вэй Ин и Сычжуй сидели в классе, доделывая последние каракули на свитках.              Внезапно Сычжуй поднял голову. Он услышал знакомый, размеренный стук сапог на подъездной дорожке. Он ждал Лань Чжаня не меньше, чем Вэй Ин.              — Господин Лань! — Сычжуй вскочил, напрочь забыв о правилах приличия, и бросился к двери.              Лань Чжань вошел, уставший, но с неизменной осанкой. Он едва успел отдать меч слуге, как на него налетел Сычжуй, крепко обхватив его за пояс, прижавшись всем телом.              — Сычжуй, — мягко произнес Лань Чжань, положив руку на голову мальчика.              — Господин, вы даже не представляете! — он заговорил быстро, сбивчиво. Ему не терпелось поделиться последними новостями, — сегодня было так весело! Мы открыли школу! И нам разрешили рисовать прямо на полу! На камнях! И я научился писать имя моего нового друга!              Лань Чжань внимательно слушал, в его глазах, несмотря на усталость, мелькнуло тепло. Он смотрел не на Сычжуя, а поверх его головы, на Вэй Ина, который стоял в дверном проеме, слегка прислонившись к косяку. На его лице сияла гордость, которую он даже не пытался скрыть.              — Ты счастлив? — тихо спросил Лань Чжань.              — Очень счастлив! — заверил его Сычжуй.              — Отлично, — он едва заметно улыбнулся, — но посмотри, все твои пальцы в чернилах! Иди, умойся, скорее.              Сычжуй убежал выполнять его приказ, громко топоча по коридору. Лань Чжань медленно подошел к Вэй Ину.              — Значит, ты не воспользовался моим планом? — тихо спросил он, когда они остались одни.              Вэй Ин немного застенчиво опустил взгляд. Все же легкое чувство вины он испытывал и боялся разочаровать супруга.              — Я использовал его как образец, — признался Вэй Ин, — остальное я сделал сам. Ты не представляешь, сколько радости это принесло детям…              Он не сказал, что эта радость была взаимной, а еще доказательством того, что он может принимать верные решения. Но Лань Чжань сам это понял.              — Я рад слышать это, — Лань Чжань, казалось, не был обижен, и даже улыбнулся. Хотя, возможно, Вэй Ину это просто показалось.              — Идем в дом? Ты наверное, очень устал…              — Да. Сегодня был непростой день, — согласился Лань Чжань, аккуратно взяв его за руку.              — Что у вас происходит? — нахмурился Вэй Ин, — ты не первый день возвращаешься сам не свой…              — Обычные дела, — равнодушно отмахнулся он в ответ, — ничего особенного.              — Неужели? — Вэй Ин не поверил его словам, — что ж. Тогда думаю ты будешь не против, если через два дня я поеду во дворец с тобой? У детей будет выходной, а я признаюсь, скучаю по Цзян Чэну и Оуяну.              — Но Вэй Ин, — начал было протестовать Лань Чжань.              — Что? — резко перебил его Вэй Ин, останавливаясь, — разве мне запрещено навещать друзей и брата?! Я больше не наложник и могу сопровождать своего супруга… — он скрестил руки на груди, с вызовом смотря на него, — или не так?              — Конечно, это так… — сдался Лань Чжань, — раз тебе так хочется, то я возьму тебя с собой. Навестишь своего друга.              Вэй Ин удовлетворенно кивнул. Ничего не мешало ему пообщаться с Оуяном, а заодно и узнать, что именно так тревожило Ванцзи последние дни.       

***

      Через два дня, когда в школе Вэй Ина наступил выходной, он с Лань Чжанем отправился во дворец.              Путь до резиденции императора был привычным, но в этот раз он ощущался иначе. Вэй Ин ехал рядом с Лань Чжанем, и, глядя на его сосредоточенное, отчужденное лицо, он чувствовал легкую, щемящую ностальгию. Словно вчера он сам еще жил здесь, был названным фаворитом и постоянно находился под пристальным вниманием.              Ворота распахнулись. Стоило им сойти с повозки, как их тут же окружила толпа слуг и евнухов. Вэй Ин заметил несколько знакомых лиц. Если раньше ему кланялись с уважением, как особому фавориту, то теперь поклоны были глубокими, а обращения исполненными безусловного почтения.              — Ваше Высочество, князь Илин, добро пожаловать! — звучало со всех сторон.              Больше он не был Вэй Ином. Теперь его статус был официально закреплен. Супруг принца. Князь Илин.              — Мне пора на совет, — Лань Чжань, словно статуя, оставался невозмутимым.              — Иди, — легко отмахнулся Вэй Ин, — я попробую найти Оуяна и Синчэня. Мне же не запрещено ходить по всей территории дворца?              — Даже если запрещено, тебя это разве остановит? — усмехнувшись поинтересовался Лань Чжань.              Их пути разошлись. Лань Чжань направился в залы для собраний, а Вэй Ин, направился в сад, где обычно проходили занятия наложников.              Сад встретил его тишиной и ароматом цветущей магнолии. Он легко нашел знакомую беседку, где, как правило, проходили уроки. За столиком, сидел Оуян, рядом с ним другие хорошо знакомые ему наложники, и к удивлению, ни одного нового не знакомого ему лица не было.              Вэй Ин, не в силах сдержать радости, широко улыбнулся и махнул ему рукой.              Оуян, подняв глаза, мгновенно узнал его. В его взгляде промелькнуло такое удивление, смешанное с радостью, что Вэй Ин едва не рассмеялся. Оуян тут же наклонился к учителю, что-то эмоционально шепча.              Учитель, пожилой, почтенный муж с длинной бородой, поднял голову, увидел Вэй Ина и его глаза округлились. Он быстро приложил руку к сердцу, узнав бывшего фаворита, ставшего супругом принца и понимая, что отказать ему невозможно, милостиво кивнул.              Оуян подскочил с места, поклонился учителю и выскочил из беседки.              — Вэй Ин! — Оуян едва не сбил его с ног в порыве дружеских объятий, — что ты здесь делаешь?!              — Спасаюсь от скуки! — Вэй Ин потрепал его по волосам, — идем. Мне хочется поскорее узнать все последние новости!              Вэй Ин, не сбавляя шага, потянул Оуяна в самую дальнюю, уединенную часть сада, где за высокой ширмой из бамбука они прятались раньше. Здесь их никто не мог увидеть и, что важнее, услышать.              — Расскажи мне о себе, — потребовал Вэй Ин, обернувшись, — как твои дела? И… что там новенького в гареме?              — А, ничего, — отмахнулся Оуян, — скучно, однообразно и тоскливо. Да, иногда проходят приемы, на которые нас зовут, но их стало совсем мало… Наложников больше в покои не приглашают. Даже Сюэ Ян стал спокойнее и не доводит Синчэня!              — Совсем? — удивился Вэй Ин. Неужели император даже не поддерживает иллюзию своих связей с наложниками? — Может, у него теперь фаворитка?              — Мянь-Мянь говорила, что в женской половине такая же скукота…              Вэй Ин опустился спиной на мягкую траву. Он догадывался по какой причине произошли такие перемены, но, несмотря на желание поделиться ими с другом, продолжал молчать.              — А в остальном? — он засунул стебелек травинки в рот, — что за советы каждый день допоздна?              — Ты думаешь, нам об этом говорят? — тоскливо произнес Оуян, — мы и сами были бы не против знать. Хоть какое-то развлечение…              — И никто даже не пытался подслушать? — Вэй Ин перевернулся на живот, подперев голову кулаком, — даже Сюэ Ян? Я думал, его уши во всех углах дворца.              Оуян задумчиво почесал затылок, прищурившись.              — А знаешь, вполне возможно… Но он не признается, даже под пытками.              — А мы его не будем пытать, — Вэй Ин озорно улыбнулся, — я пришлю ему столько конфет, что ему до конца жизни хватит! — заявил Вэй Ин с блеском в глазах, — что может быть для него убедительнее сладкого?              Как только солнце начало клониться к закату, и занятия в саду были завершены, Вэй Ин и Оуян, скрываясь за деревьями, устроили засаду. Сюэ Ян, как всегда, шел неспешно, насвистывая под нос и выглядел при этом непринужденно-опасно.              — Сюэ Ян! — окликнул его Вэй Ин, шагнув из-за кустов.              Тот резко остановился, его губы изогнулись в кривой усмешке, а глаза оценивающе скользнули по нему, оценивая его княжеские одежды и довольную улыбку.              — Сам Князь Илин! Неужели ты вернулся? — голос Сюэ Яна был едким, как всегда, — твой супруг сдал тебя обратно или ты здесь, чтобы похвастаться своей свободой перед нами?              — Перестань, — Вэй Ин закатил глаза, — я к тебе по делу. Ты же самый пронырливый шпион в этом гареме, и наверняка слышал, почему император перестал звать к себе наложников, — начал он издалека.              — А меня это никогда не волновало, — Сюэ Ян презрительно фыркнул, скрестив руки на груди, — я в его покоях не бывал.              — А можешь узнать? — Вэй Ин озорно улыбнулся и наклонился к нему поближе, — тогда получишь лучшие засахаренные фрукты. Пятнадцать огромных пакетов! И если ты дашь мне ответ немедленно, я пришлю тебе в два раза больше.              Глаза Сюэ Яна, до этого полные равнодушия, моментально загорелись. Он с подозрением посмотрел на Вэй Ина, затем на Оуяна, который стоял, притихший и изумленный. Сюэ Ян усмехнулся.              — И как мне знать, что ты меня не обманешь?              — Я Князь Илин, Сюэ Ян. Я своих обещаний не нарушаю.              Сюэ Ян удовлетворенно хмыкнул. Он огляделся, убеждаясь, что поблизости никого нет. Его обычная насмешливость исчезла, уступив место усталому цинизму.              — Ты супруг младшего принца и ничего не знаешь? — он закатил глаза, словно говоря с двумя безнадежными идиотами, — как были тупыми, так и остались. Неужели вы думаете, что император решили стать монахом без причины? — он прислонился к стволу дерева и понизил голос до ядовитого шепота, — я смог узнать кое- что, подслушал пару дней назад разговор двух министров. Проблемы у нас на западной границе. Несколько недель назад оттуда пришли крайне неспокойные новости, какие-то стычки с племенами. Император, его советники и твой муженек, сидят допоздна, решая, как усилить границу. О каком гареме тут думать?              Сюэ Ян еще раз окинул их презрительным взглядом:       — А теперь иди. И не забудь про мои конфеты.              Он пошел прочь, оставив Вэй Ина и Оуяна в тишине сада, которая теперь казалась зловещей.              — Что-о? Стычки? — прошептал Оуян, бледнея.              Вэй Ин, однако, не смотрел на друга. Он смотрел в сторону залов совета. В его глазах теперь горела не обида, а тревога. Лань Чжань, безупречный и отчужденный, пытался отстранить его не из-за неуважения, а из-за страха перед опасностью, которую он не хотел подпускать к нему.              — Этого не может быть… — Вэй Ин потряс головой, словно пытаясь избавиться от наваждения.              — Может Сюэ Ян врет? — предположил Оуян, заламывая пальцы, — откуда нам знать? Почему мы должны ему верить?              — При всем его сумасшествии, он всегда говорил правду… — отметил Вэй Ин повернувшись к Оуяну, — не болтай о том, что услышал. Ни с кем.       

***

      Лань Чжань вышел из зала советов, когда солнце уже давно скрылось за горизонтом. Его лицо было бледным, в глазах залегла глубокая, почти физическая усталость.              Вэй Ин ждал его в приемной, сидел с подчеркнуто небрежным видом, словно просто коротал время. Увидев Лань Чжаня, он тут же вскочил, и его лицо озарила широкая, хоть и слегка натянутая, улыбка.              — Лань Чжань! Наконец-то! Ты не представляешь, как здесь все же скучно! — Вэй Ин легко обнял супруга, стараясь сделать это быстро и ненавязчиво, чтобы не увеличить его усталость. Он тут же взял Лань Чжаня под руку и повел к выходу, — я видел Оуяна! Он такой забавный, все так же невинно-глупый. Мы с ним обсудили все последние сплетни. Знаешь, он говорит, что Сюэ Ян стал таким тихим, что даже Синчэня не достает! Можешь себе представить?              Вэй Ин говорил быстро, весело, осыпая Лань Чжаня потоком бессмысленной, легкой информации. Он рассказывал о гареме, о том, как зацвела поздняя орхидея в саду, обо всем, что не имело ни малейшего отношения к границам и стычкам. Он намеренно вел себя как легкомысленный, беззаботный человек, которого заботят только пустяки.              Но за этой маской Вэй Ин был тихим и внимательным. Он не задал ни единого вопроса о совете, не спросил, что означают его «нерешенные вопросы», только внимательно следил за каждым его нервным движением и за тем, как быстро он отводил взгляд.              Лань Чжань отвечал короткими «Мгм» или «Да», но, видя, с каким искренним восторгом Вэй Ин рассказывает о глупостях, слегка расслабился. Казалось, что он был благодарен за эту болтовню, которая защищала его от необходимости говорить о делах.              Вэй Ин просто ждал, зная, что в этих сдержанных ответах спрятана целая история о западных границах, о племенах, что угрожают набегами и о том, почему Лань Чжань боялся, что могут настать неспокойные времена.              Они сели в повозку, и Вэй Ин, вместо того чтобы прижаться, как обычно, просто взял руку Лань Чжаня в свою. Это был жест настоящей, безусловной поддержки.       

***

      Подарком от Вэй Усяня оказалась книга. Сначала Цзян Чэн хотел просто ее выбросить, даже не читая. Зная своего братца, ничего умного он точно не принес бы. Но любопытство пересилило, и Ваньинь вскрыл обертку — название и вправду не предвещало ничего хорошего: «Тайное искусство для двоих», что могло быть глупее? Он собирался убрать ее куда-то подальше, но машинально открыл и пролистал несколько страниц. Взгляд случайно зацепился за картинку, глаза расширились, а дыхание тут же сбилось. Там была иллюстрация. Очень подробная. Очень откровенная. Цзян Чэн резко захлопнул книгу и отбросил, словно обжегшись.              — Вэй Усянь… — сквозь зубы прошипел он, — да я тебе… Ноги переломаю…              Но мысль о том, что Цзян Чэн увидел, не хотела уходить. Картинка упрямо стояла перед глазами — двое мужчин, их тела были переплетены, а на лицах застыло удовольствие. Цзян Чэн почувствовал, как его щеки запылали. Он подскочил так резко, едва не опрокинув стул, что даже собаки испуганно прижали уши и наблюдали за хозяином, который вдруг заметался по комнате.              — Вэй Усянь, ты придурок, точно убью… — едва ли не взвыл Ваньинь.              Его взгляд снова упал на отброшенную книжонку, первый порыв был разорвать на клочья, сжечь, а пепел развеять по ветру. Так Цзян Чэн и собирался поступить, но рука дрогнула, едва он снова к ней прикоснулся. К чувству раздражения и стыда прицепилось нечто еще. Порочное, запретное и… Будоражащее воображение. Что, если на месте тех кого он видел на картинке, будет он и… Лань Сичень? Цзян Чэн испугался своих мыслей и снова откинул книжку, как ужаленный. Лицо теперь не просто горело, оно пылало огнем смущения. Как он вообще мог подумать такое о себе и императоре? Даже после всего того, что между ними уже произошло, Цзян Чэн даже помыслить не мог о чем-то еще. Он даже не знал, что подобное между двумя мужчинами возможно.              Но картинка снова и снова всплывала перед глазами, как Цзян Ваньинь не пытался стереть ее из памяти. И спустя несколько часов, любопытство пересилило. Убеждая себя, что он посмотрит только одним глазком, а потом сразу выбросит эту бесстыдную книжонку, Цзян Чэн открыл ее где-то в середине. На второй иллюстрации всё было иначе. Там не было ни пошлости, ни грубости — лишь завораживающая близость. Один мужчина лежал на спине, руки его были подняты и удерживались у изголовья постели — не силой, а будто в немом обещании, в доверии, от которого перехватывало дыхание. Второй склонился над ним, и их взгляды пронзали до самого сердца. Между ними не было расстояния, и всё в этой позе говорило не о страсти, только о доверии и добровольной уязвимости, от которой невозможно отвести глаз.              Цзян Чэн ощутил, как что-то болезненно сжалось под рёбрами, а сердце сбилось с ритма. Он не мог перестать смотреть на их лица — спокойствие, почти благоговения в каждом штрихе. Будто оба нашли своё место в мире, и это место было друг в друге.              Цзян Чэн с силой захлопнул книгу, пытаясь таким образом оборвать свои мысли. Ладони вспотели, а сердце билось слишком быстро — почему это его вообще так взволновало? Сами картинки или то, что воображение мигом подкинуло вместо нарисованных мужчин его самого и Сиченя? Цзян Чэн ощутил, как внизу живота сжалось что-то горячее, тревожное, не дающее выдохнуть до конца. Желания оказаться в таком же положении, с запястьями, прижатыми к изголовью, выгибающимся навстречу тому, кто склонился над ним, с мягким, полным вожделения взглядом.              Мысль ударила, как молния, воздуха в комнате вдруг стало резко меньше. Цзян Чэн нервно подскочил.              — Чертова книга, чертов Вэй Усянь… — буркнул он и убрал ее в самый глубокий ящик своего стола.              Лучшим решением сейчас казалось пойти спать, но сначала окатить себя ведром холодной, нет, ледяной воды и наконец успокоиться. Привести мысли в порядок, угомонить хаос в сердце. Но вода не помогла, сон тоже не принес должного облегчения — всю ночь Цзян Чэн проворочался в какой-то полудреме и на утро проснулся абсолютно разбитым. Хорошо хоть, что ему не снились всякие непристойности, иначе он бы точно пошел ломать Усяню ноги.              Весь следующий день Цзян Ваньинь ходил сам не свой, в попытках отвлечься он загонял своих солдат так, что уже к полудню они еле волочили ноги. Его тело устало, выдохлось, но голова по-прежнему отказывалась нормально соображать. Цзян Чэн не мог сосредоточиться ни на одной своей повседневной задаче. Мысли снова и снова возвращались к той злополучной книжонке, надежно спрятанной в его комнате. Запретные образы то и дело всплывали перед глазами, заставляя бессильно скрипеть зубами. Цзян Чэн проклинал себя за то, что не выбросил ее сразу, даже не открывая.              Поздним вечером того же дня, Ваньинь не выдержал. Он убеждал себя в том, что он просто посмотрит еще раз одним глазком и сразу же выбросит. Нет, сожжет книгу на ритуальном костре. Книгу в руки Цзян Чэн брал словно ядовитую змею, но стоило открыть страницу, как дыхание снова перехватило. Теперь он не выискивал себе оправданий, а просто смотрел. Каждая линия, каждый изгиб тел был таким… Осмысленным. Никакой грубости, только движение, которое говорило больше, чем слова.              Пальцы сами собой провели по краю страницы, и от этого невинного движения по спине пробежала дрожь. Цзян Чэн захлопнул книгу, нервно сжимая корешок, будто боялся, что она живая и сейчас выскользнет, снова открывшись.              Внутри давно горел пожар, а желание стало почти болезненным. Касаться самого себя в поисках разрядки он всегда считал постыдной слабостью, недостойной его. И этот раз не стал исключением, он сидел, сжимая книгу в руках, пока сердце гулко билось, а в горле стоял ком, мешая дышать.              — Хватит! — сказал самому себе Ваньинь, убрав книгу подальше.              Ночь снова прошла беспокойно. И на утро Цзян Чэн выглядел так, словно провел неделю без сна и отдыха. Под глазами залегли тени, а сам он был нервным и дерганным. В таком состоянии и не в самом лучшем расположении духа он вышел освежиться и прогуляться с собаками, молясь, чтобы ни одна живая душа его таким не увидела.              Но у судьбы, видимо, были иные планы. Задумавшись, Цзян Чэн сам не заметил, как ноги занесли его в ту самую часть сада, куда когда-то звал Лань Сичень. Собаки что-то радостно рыли под кустом шиповника, отряхивая на хозяина клочья земли, а Ваньинь стоял неподвижно, уставившись в одну точку. Пальцы всё ещё помнили шершавую обложку той книги, словно след от неё остался прямо под кожей. Он выдохнул. И только теперь осознал, где находится. Это ведь часть императорского сада — сюда посторонним вход воспрещён. Цзян Чэн резко развернулся, собираясь уйти, и едва не столкнулся нос к носу с Лань Сиченем. Откуда у него была эта потрясающая способность находить случайные встречи, когда их совсем не ждешь — оставалось загадкой.              — Приветствую, Ваше Величество, — опомнился Цзян Чэн, отойдя от секундного замешательства.              — Здесь ни единой живой души, кроме нас, — хитро улыбнувшись ответил Лань Сичень, сделав шаг навстречу.              Цзян Ваньинь вздрогнул, когда Сичень взял его за руку и едва не отшатнулся.              — Прости, меня здесь быть не должно, — чувствуя дикую неловкость, произнес он и отвел взгляд.              — Если бы тебя здесь не должно было быть, ты бы сюда и не попал, — все так же с улыбкой ответил Лань Сичень.              Его взгляд внимательно скользил по Цзян Чэну, проникая в самое нутро. Отчего он нервничал и дергался еще сильнее — от близости императора воспоминания об увиденных в книгах сценах накатили с новой силой.              — Вот как, значит все подстроено? — Ваньинь задумчиво прикусил губу, все еще не решаясь посмотреть в глаза Лань Сиченя.              — Не совсем, утренняя прогулка что-то вроде ритуала, помогает очистить мысли, а то, что я встретил тебя — очень приятный подарок.              От этих слов у Цзян Чэна предательски дрогнули пальцы. Сичень стоял слишком близко, тепло от него будто просачивалось под кожу. Ваньинь попытался отступить, но Лань Сичень чуть крепче сжал его ладонь, не давая уйти.              — Ваньинь, — мягко позвал Лань Сичень, — что-то случилось? Ты слишком напряжен…              — Все… Нормально, — резче, чем хотелось бы ответил Цзян Чэн, — просто… Плохо спал.              — Мне кажется, ты немного лукавишь, — ответил Сичень.              Медленно протянув руку, он осторожно убрал выбившуюся прядь с его лица, кончиками пальцев скользнув по щеке. Касание было лёгким, почти неосязаемым, но от него по телу пробежала волна, заставившая напрячься еще сильнее. Цзян Чэн замер и его взгляд наконец встретился с глазами императора.              — Действительно все в порядке… Просто я… — сглотнув тугой ком в горле, ответил Цзян Чэн, но запнулся на полуслове. Не мог же он признаться, что начитался пошлых книжонок, а теперь сходит с ума от стыда. И не только стыда.              — Просто? — мягко, но настойчиво переспросил Лань Сичень, — Ваньинь, я же вижу, что тебя что-то тревожит. Если позволишь, я бы хотел тебе помочь. Или хотя бы просто выслушать…              — Это… Неловко… И очень стыдно… — признался Цзян Чэн, отводя взгляд.              Лань Сичень сократил оставшееся между ними расстояние, притянул к себе, положив голову Цзян Чэну на плечо.              — Стыд — понятие довольно относительное, — мягко усмехнулся Лань Сичень, — если ты боишься моего осуждения, то это последнее, что я сделаю в отношении тебя…              Цзян Чэн вздрогнул от тихого голоса у самого уха. Сичень не отпускал, лишь чуть крепче обнял, будто чувствуя, что стоит ослабить хватку — и он убежит.              — Произносить подобное действительно неловко. Я сейчас покраснею и опозорюсь перед тобой еще сильнее, — нервно усмехнулся Цзян Ваньинь.              — Ваньинь, ты уже столько раз заставлял меня терять самообладание, что если кто-то здесь и должен краснеть — так это я, — Лань Сичень тихо рассмеялся: не насмешливо, а с какой-то удивительной нежностью.              Цзян Чэн выдохнул. Сичень всегда действовал на него каким-то магическим образом — его присутствие рядом одновременно могло успокоить и взволновать до дрожи. Вот и сейчас сердце предательски заколотилось в груди, но стало не страшно выдать ему какую-нибудь глупость. Кажется, император стал для него тем, кому он мог доверить все, что угодно.              — Я… Полистал одну книгу… Случайно! — на одном дыхании выпалил Цзян Чэн.              — Случайно не ту, которую тебе подарил господин Вэй? — с улыбкой уточнил Лань Сичень.              — Откуда?..              — В тот день я заметил, что подарок он принес по очертаниям похожее на книгу. А зная, весьма… интересный нрав твоего брата, я просто предположил. И кажется попал в самую точку.              — Этот идиот принес мне книгу со всяким… Бесстыдством, — выдохнул Цзян Чэн.              — Тебе не понравилось увиденное? — осторожно спросил Лань Сичень.              — Скорее наоборот, — еле слышно пробормотал Ваньинь. Он бы предпочел, чтобы прямо сейчас земля под ногами разверзлась, потому что щеки пылали от смущения. Он не мог поверить в то, что только что произнес.              — Ваньинь, — с щемящей нежностью произнес Сичень, — я уже говорил — не нужно стыдиться своих желаний.              — Я… Даже не предполагал, что такое возможно… И… Не заставляй меня произносить это вслух.              — Теперь ты не можешь думать ни о чем другом? Поэтому ты так напряжен? — с легкой улыбкой заметил Лань Сичень.              — Да…              — Неужели ты увидел в них себя?.. И… Меня? Нас?              — Да…              — И теперь тебе хочется сделать нечто подобное?              — Это неловко признавать, но да…              — Тогда… Может просто попробуем? Мы ведь всегда можем остановиться, если что-то пойдет не так.              — Ты хочешь этого? — неуверенно уточнил Цзян Чэн. Ему как будто стало легче дышать. Лань Сичень не высмеял его, не осудил, а просто тихо принял его желание.              — Я давно этого хочу, — Лань Сичень чуть улыбнулся, — но я совсем не опытен в подобном, — выдал последний аргумент Цзян Ваньинь.              — Я тоже, — спокойно признался Лань Сичень.              — То есть, как я тоже? — неверяще уставился на него Цзян Чэн, — а как же…              Он осекся, понимая, что вступил на скользкую территорию. Тему, которую они никогда не поднимали и Цзян Чэн не был уверен, что хочет знать об истинных отношениях императора и его наложников. Все слухи, которые до него раньше доносились он пропускал мимо ушей. Потому что думать об этом последнее, чего ему хотелось.              — Если ты о полном гареме наложников, то никогда и никого из них я не трогал и пальцем, — слегка усмехнулся Лань Сичень.              — Прости… — смутился Ваньинь, — я не должен был…              — Тебе не за что извиняться, раньше действительно в мои покои приглашали наложников, обычно это случалось, когда меня мучала бессонница или приступ мигрени. В случае с господином Вэем был шкурный интерес: я хотел свой портрет и хотел узнать о тебе побольше. Но никто и никогда не делил со мной постель, — спокойно закончил Сичень, глядя прямо ему в глаза.              — Прости, — повторил Цзян Чэн.              — Я рассказал это тебе не для того, чтобы ты извинялся, — покачал головой Лань Сичень, — а для того, чтобы ты понял, что мы можем сделать этот шаг вместе. И тут же отступить, если мы решим, что не готовы…              — Хорошо, — Цзян Чэн решил, что может довериться ему полностью. Без страха и притворства. И в этом доверии, в этой близости, в прикосновении рук и взгляде, было всё — и смущение, и желание, и надежда, и сладкая тревога.              Он не знал, что будет дальше, но в этот момент мир сузился до двух сердец и двух рук, сжимающих друг друга. И этого оказалось достаточно, чтобы наконец сделать первый шаг.

      ***

      Весь день Цзян Чэн ходил, как в тумане. Мысли возвращались к утреннему разговору, к словам Лань Сиченя, к его взгляду — мягкому, понимающему, но в котором читалось нечто большее, чем просто участие. Стоило вспомнить, как император держал его за руку, как сердце предательски замирало. Он пытался отвлечься, но все оказалось бессмысленным — внутри все то и дело сладко сжималось. Одновременно от страха и предвкушения.              Цзян Чэн вдруг осознал, что он ждет чего-то. Только вот чего? Еще одного разговора? Приглашения? Чего-то большего? Злиться на себя и окружение не осталось сил. Он генерал императорской армии, пошел на поводу своих чувств и желаний, и не мог с этим ничего поделать. Так глупо, но приятно.              Ближе к вечеру Цзян Чэна нашел один из хорошо знакомых ему слуг, тех, кто обычно приносил ему записки от императора или приглашал пройти к нему. Вот и сейчас, тот протянул ему небольшой сверток.              — Его Величество ждет ответ, — сказал слуга, выжидательно глядя на Цзян Чэна, заметив, что тот не торопится читать послание.              Он развернул записку с одним единственным вопросом, от которого во рту мгновенно пересохло:              «Поужинаем?»              — Ддд-а, конечно, — стараясь не выдать своего волнения, кивнул Цзян Ваньинь.              — Тогда за вами придут, генерал Цзян, — слуга поклонился и тут же исчез.              Он оставил Цзян Чэна в замешательстве, не уточнив, когда за ним придут и сегодня ли это будет вообще. Поэтому время тянулось бесконечно. Ожидание неизвестного оказалось настоящим испытанием: Ваньинь успел переделать все дела, выгулять собак, дважды переодеться и выпить несколько чашек чая. Когда же в дверь его комнаты тихо постучали, сердце почти выскочило из груди — облегчение смешалось с лёгким волнением. Время было уже довольно поздним, но, возможно, это к лучшему: меньше посторонних глаз, меньше вопросов.              Лань Сичень встретил его в своих покоях, где уже был накрыт стол и зажжены свечи. Император выглядел спокойно, расслабленно, почти по домашнему, но Цзян Чэн снова не смог отвести взгляд: тепло свечей подчеркивало мягкость черт лица, и сердце предательски заколотилось.              — Рад, что ты согласился прийти, — улыбнулся Лань Сичень, — садись.              — Я не мог отказаться, — нервно усмехнулся Цзян Чэн, — не после моих утренних признаний.              — И я очень признателен тебе за доверие.              Лань Сичень подошел вплотную и прежде, чем Цзян Чэн успел сделать хоть что-то, обнял его со спины. Медленно, осторожно — без давления, но с тем внутренним спокойствием, которое всегда ломало все защиты.              — Ты голоден? — спросил Лань Сичень, почти шепотом, едва не касаясь мочки уха.              — Нет, — хрипло ответил Цзян Чэн и не солгал. Его мир сейчас сузился до сильных рук, обнимавших его за талию и горячего шепота, от которого по телу бегали мурашки.              Цзян Чэн шумно выдохнул, когда почувствовал, как губы Лань Сиченя оставили легкий поцелуй на его шее. Затем еще один, но уже более уверенный, но все еще мягкий. А потом еще и еще.              — Ты дрожишь, — тихо произнес Лань Сичень, сильнее прижимая к себе.              — Здесь прохладно, — смущенно буркнул Цзян Чэн.              — Хочешь, чтобы я тебя согрел? — усмехнулся Лань Сичень.              — Боже, ты совершенно не умеешь флиртовать, — фыркнул Ваньинь.              Лань Сичень тихо рассмеялся и осторожно отстранившись, повернул Цзян Чэна лицом к себе. Его глаза горели каким-то нежным огнем, и Ваньинь замер, не в силах отвести глаз. Его взгляд на миг скользнул по губам Сиченя — и тот это заметил. Между ними повисло напряжение, тонкое, как натянутая струна. Лань Сичень чуть подался вперёд, словно приглашая, и Цзян Чэн, наконец осмелев, шагнул навстречу, легко коснувшись его губ. Поцелуй вышел робким, но настойчивым.              Поцелуй, начавшийся нерешительно, быстро углубился, будто оба слишком долго этого ждали. Лань Сичень осторожно провёл пальцами по щеке Цзян Чэна, задержавшись у линии подбородка. Его прикосновение было одновременно мягким и властным, и Ваньинь вдруг понял, что теряет контроль — не над ситуацией, а над собой.              Оторвавшись от губ Цзян Чэна, Лань Сичень на мгновение прижался лбом к его лбу. В его глазах плескалась нежность, и Цзян Чэн понял, что пропал окончательно. Он готов был отдать Сиченю не только сердце, но и душу, тело, все что угодно, лишь бы он смотрел на него так всегда.              — Сичень, я… — прошептал Ваньинь и запнулся, — я… немного нервничаю… Но… Я готов… Готов пойти дальше…              Лань Сичень вместо ответа улыбнулся и его ладони скользнули ниже, к талии, остановившись на завязках пояса. Он немного помедлил, позволив пальцам задержаться на ткани.              — Ваньинь, — тихо сказал Лань Сичень, медленно развязывая его пояс, — помни, что мы можем остановиться в любой момент…              — Я не хочу останавливаться, — упрямо ответил Цзян Чэн.              — Я тоже немного нервничаю, — с мягкой ухмылкой признался Сичень.              Их губы снова встретились. Этот поцелуй стремительно перестал быть робким, воздух между ними накалился, готовый вот-вот вспыхнуть, они долго шли к этому шагу и теперь отступать никто из них не хотел. Не сейчас, не тогда, когда желание затмило разум. Желание отдаться во власть друг друга, принадлежать друг другу не только душой, но и телом.              Движения Лань Сиченя были порывисты и нежны одновременно. Не теряя времени, освободил пояс, его руки настойчиво скользнули под тонкую ткань ханьфу, обнажая плечи Цзян Чэна. Тот, в ответ, дрожащими пальцами тщетно пытался укротить неподатливый шелк чужого пояса. Сичень нежно провел ладонями по его плечам, словно запечатлевая каждый изгиб, и затем уверенно скользнул вниз, к талии, срывая с Цзян Чэна рубашку, которая казалась сейчас нестерпимо лишней, словно преграда на пути к долгожданному единению.              Лань Сичень наклонился ближе, едва касаясь губами шеи Цзян Чэна. Тот невольно вздрогнул, чувствуя, как кровь приливает к лицу и спине. Сердце бешено колотилось, тело немело от прикосновений, а губы Сиченя, скользя вниз к ключицам, оставляли на коже легкий огонь, заставляя мурашки бегать по всему телу. Цзян Чэн уже почти потерял контроль над собой, лишь судорожно цепляясь за плечи императора, чтобы удержаться на ногах.              Наконец, Цзян Чэн сумел расправиться с злополучным поясом — мягкий шелк скользнул на пол, и его руки снова потянулись к Лань Сиченю. Поцелуй был медленным, нежным, они касались друг друга осторожно, не торопясь, словно исследуя каждое ощущение. Сичень мягко подтолкнул Цзян Чэна в полутьму спальни, где мерцающий свет свечей создавал атмосферу тихой, почти осязаемой близости.              Остатки одежды исчезли, наконец, они почувствовали друг друга, кожа к коже, каждое прикосновение насыщало пространство вокруг напряжением и обещанием, от которого невозможно было отвести взгляд. Когда спина Цзян Чэна коснулась прохладной ткани постели, он едва сдержал тихий выдох — от прикосновения к коже, от жара ладоней, от близости, которая стала реальностью. Лань Сичень опустился рядом, почти не касаясь, лишь кончиками пальцев скользнул по его груди, рисуя неведомые линии, будто запоминал каждый вздох, каждый трепет.              Лань Сичень чуть приподнялся, проведя пальцами по линии щеки Цзян Чэна, и их взгляды снова встретились. На этот раз в них уже не было ни тени сомнения — только нежность, и желание, хрупкое, но настойчивое. Он наклонился, коснулся губ Цзян Чэна коротким поцелуем, потом ещё, чуть дольше, чуть глубже. С каждым новым касанием дыхание становилось горячее, а движения увереннее. Мир вокруг растворился в шорохе дыхания, в трепете ресниц, в тихом вздохе, сорвавшемся с чужих губ.              Цзян Чэн не сразу понял, в какой момент перестал думать. Все слова, страхи, сомнения — исчезли, оставив только это ощущение тепла и близости, будто они оба слились в одном ритме, в одном дыхании. Его ладони сами нашли дорогу — по спине, по плечам, к шее, туда, где кожа Лань Сиченя была горячей и живой.              — Сичень… — тихо позвал он, едва касаясь губами его имени.              Лань Сичень ответил не словами. Он наклонился ближе, прижимаясь к нему всем телом, и поцелуй стал жарче, насыщеннее, нетерпеливее. Губы Цзян Чэна горели огнем, а внутри давно разгорелся пожар, требовавший разрядки. Он чувствовал бедром, как возбужден и сам Сичень, но тот не торопился, словно пытался продлить этот момент, как можно дольше.              Лань Сичень медленно опускался ниже, губами касаясь шеи, плеч, груди. Каждое прикосновение было горячим, тянущим, будто огонь проходил по коже следом за ним. Цзян Чэн невольно запрокинул голову, дыхание сбилось, пальцы судорожно сжались в шелке постели. Казалось, весь мир сузился до этих движений. Мягких, настойчивых, почти благоговейных. Лань Сичень не спешил, будто хотел выучить наизусть каждую линию, каждый вдох, каждую дрожь под своими ладонями.              Цзян Чэн не мог больше скрыть ни дыхания, ни дрожи — каждый вздох превращался в тихий стон. Когда Лань Сичень поднял глаза, в них не было ни тени сомнений, только нежность, перемешанная с желанием. Он провёл ладонью по его бедру, чуть сильнее сжав пальцы, и хрипло прошептал, почти у самого уха:              — Ваньинь… Мы все еще можем остановиться…              — Нет… — твёрдо ответил Цзян Чэн, не отводя взгляда.              — Тогда мне нужно тебя подготовить, — Сичень запнулся на мгновение, будто сам смутился собственных слов, — но если…              — Не будет никаких «если», — перебил его Цзян Чэн и чуть улыбнулся, стараясь скрыть волнение, — я знаю, чего хочу. Я… доверяю тебе.              Он точно знал, что не собирается поворачивать назад. Не здесь, не сейчас. Не в тот момент, когда открылся и доверился, отдался в руки мужчины, которого любил. Которого желал.              Цзян Чэн с трудом удерживал дыхание ровным, пальцы сами собой вцепились в ткань под собой, когда горячие губы Сиченя вновь нашли его кожу. Поцелуи становились всё мягче, но от этого лишь сильнее обжигали. Он отстранился на мгновение, дотянулся до небольшого флакона с маслом, стоявшего на столике. Открыв бутылочку, Лань Сичень нанес масло на пальцы. Медленно и осторожно, с некоторым трепетом он ввел один и замер. Цзян Чэн невольно стиснул зубы, ощущая легкий дискомфорт, смешанный с возрастающим возбуждением. Лань Сичень внимательно наблюдал за его реакцией, словно ожидая малейшего сигнала к отступлению. Но Ваньинь лишь прикрыл глаза, позволяя ощущениям нарастать. Когда Сичень ввел второй палец, Цзян Чэн невольно выгнулся навстречу, из его груди вырвался тихий стон.              Лань Сичень замер, чувствуя, как тело Цзян Чэна постепенно расслабляется, принимая его. Лишь когда дыхание Ваньиня стало ровнее, он начал двигаться — медленно, осторожно, растягивая и подготавливая к большему. Каждый его выдох будто разогревал воздух, делая комнату жарче. Ощущения нарастали, превращаясь в сладкую нестерпимость. Цзян Чэн был готов ко всему, но терялся от того, что чувствовал: Лань Сичень действовал так бережно, что само осознание их близости, их доверия, заставляло его плавиться. В какой-то момент Ваньинь поймал себя на мысли, что он уже невольно подается на встречу рукам, подстраиваясь под нужный угол, так что по телу пробегала приятная дрожь.              Замерев на мгновение, Лань Сичень позволил себе насладиться каждым откликом Цзян Чэна, и в воздухе повисло такое напряжение, что уже почти невозможно было остановиться. Его пальцы дрогнули, дыхание стало тяжёлым, а взгляд — жгучим. Он нашел губами губы Цзян Чэна, вкладывая в поцелуй нежность, трепет и страсть одновременно. Он был одновременно мягким и настойчивым, каждый вдох становился тяжелее, каждая секунда — острее. Лань Сичень осторожно скользнул руками по плечам Цзян Чэна, чувствуя, как тот дрожит под его прикосновением, и в этот момент стало ясно: граница между терпением и страстью уже почти стерта.              — Ты готов? — срывающимся шепотом уточнил Лань Сичень, прижимаясь губами к основанию шеи.              — Готов, — выдохнул Цзян Чэн.              Лань Сичень двинулся, входя мучительно медленно и плавно, давая Цзян Чэну время привыкнуть. Ваньинь вздрогнул, но не отстранился, лишь сильнее вцепился пальцами в его плечи, стараясь унять дрожь. Боль, смешанная с удовольствием, пронзила его тело, но взгляд Сиченя, полный нежности и обожания, заставил его расслабиться. Лань Сичень замер, давая ему время прийти в себя, а затем начал двигаться снова, медленно, осторожно, внимательно следя за каждым его вздохом, каждым откликом его тела.              Движения Лань Сиченя становились увереннее, глубже, и Цзян Чэн, наконец, перестал сдерживаться. Он откинул голову на подушку, позволяя стонам вырываться из его груди, и подался навстречу движениям Сиченя, чувствуя, как тело охватывает жаркая волна. Они двигались в унисон, их дыхание слилось в единый ритм, а мир вокруг исчез, оставив только их двоих, связанных страстью, любовью и нежностью.              С губ Цзян Чэна то и дело вырывались тихие, невольные стоны, которые отражались в прерывистом дыхании Лань Сиченя, близкого и неотрывного, словно повторяя каждый его отклик. Тело наполнялось жаром, каждой клеткой откликаясь на действия Лань Сиченя. Он больше не мог контролировать ни дыхание, ни стоны, лишь отдался во власть ощущениям, позволяя вести себя к долгожданной разрядке. И Цзян Чэна накрыло волной наслаждения едва Сичень коснулся его члена. Ему хватило пары уверенных, ласкающих движений, чтобы излиться, не сдержав протяжного стона, выгнувшись всем телом навстречу долгожданному освобождению.              Лань Сичень замер, чувствуя, как тело Цзян Чэна содрогается в финальной дрожи. Он нежно поцеловал его в висок, продолжая медленно двигаться внутри, давая наслаждению растечься по венам Ваньиня, словно горячий мед. Еще несколько толчков, и Лань Сичень издал хриплый стон, изливаясь внутри Цзян Чэна. Он замер, прижавшись всем телом, и пытался выровнять дыхание. На мгновение в покоях стало совсем тихо, только неровное дыхание и тихий стук их сердец. Их взгляды встретились, и всё, что ещё можно было сказать, теряло смысл. Лань Сичень осторожно провёл пальцами по щеке Ваньиня, стирая прядь, прилипшую к коже.              — Как ты себя чувствуешь? — наконец спросил он, оставляя легкий поцелуй на шее.              — Странно, — честно признался Цзян Чэн, — но скорее хорошо.              — Я не причинил тебе боль? — обеспокоенно уточнил Лань Сичень, посмотрев на него.              — Нет, — улыбнулся Цзян Чэн.              — Останешься до утра? Хочу снова проснуться рядом с тобой… — тихо, с едва заметной надеждой спросил Сичень.              — Конечно.              Лань Сичень обнял Цзян Чэна плотнее, и оба замерли на мгновение, наслаждаясь тишиной и теплом друг друга. Постепенно дыхание выровнялось, сердца снова обрели спокойный ритм, а переплетенные пальцы не хотели отпускать друг друга. Они уснули, не думая о времени, заботах и делах. Лишь они вдвоём и тишина, наполненная доверием, нежностью и недавно открытой близостью. Это была их ночь, их покой, и больше ничего не имело значения.