Гарем императора

      После того, как Вэй Ин узнал о беспорядках на границе, он не только стал внимательнее к Лань Ванцзи, но и изменился сам. Обида ушла, сменившись на тревожную круглосуточную заботу. Он больше не мучил его расспросами и не изводил своим демонстративным недоверием. Вэй Ин знал, что ему необходим покой и уют, место, где он может забыть о государственных делах и отдохнуть. И Вэй Ин считал своим долгом этим его обеспечить.              Каждый вечер, как только сумерки сгущались над Облачными Глубинами, Вэй Ин выходил к воротам. Обнимал вернувшегося из дворца Лань Ванцзи, проводил его в дом и усаживал за стол. Сам наливал ему чай, накладывал еды и делился новостями из школы. Вэй Ин рассказывал о том, как Сычжуй наконец-то нарисовал бабочку, а дети впервые спели песню, которую сами же и сочинили. Он говорил ярко, громко, заполняя пространство их маленького мира радостным шумом, который должен был заглушить гул тревоги доносящегося из императорского дворца.              И изо всех сил Вэй Усянь делал вид, что не замечал внимательных, чуть грустных взглядов Лань Ванцзи, которые тот бросал на него, покачивая головой. А потом, когда ужин подходил к концу, Вэй Ин отводил его в их покои, укладывал Лань Ванцзи спать, сам ложился рядом и долго смотрел на его четкий, спокойный профиль, пока, наконец, не засыпал, чувствуя крепкое плечо рядом.              Вэй Ин ждал. Ждал не признания, а момента, когда его супруг сам решит, что больше не может нести это бремя в одиночку. В день, когда в школе был первый из двух дней выходных, Вэй Ин с самого утра ходил взволнованный, с горящим в глазах озорным, нетерпеливым огоньком, который Лань Чжань, безусловно, заметил, но тактично игнорировал.              Когда на небе появились первые оранжево-красные оттенки приближающегося заката, он подошел к Лань Чжаню и протянул ему простое, серое, ничем не примечательное ханьфу, сшитое из грубого полотна.              — Что это? — не понял Лань Чжань, беря его в руки.              — Твоя одежда на вечер. Не спорь. И ничего не спрашивай, — Вэй Ин заглянул ему прямо в глаза, — в этот вечер ты не младший принц, а я не князь Илин. Переодевайся.              Лань Чжань хотел было возмутиться, потребовать объяснений, но Вэй Ин не дал ему этой возможности. Он прижался легким, горячим поцелуем к его губам и тут же, не дав Лань Чжаню опомниться, выскочил за дверь.              — Жду тебя!              Спустя время, когда они оба, переодетые в простолюдинов, вышли за пределы резиденции, Вэй Ин сообщил:              — Едем мы на самый известный рынок, который работает лишь по ночам. И ты, Лань Чжань, будешь есть уличную еду, играть в азартные игры и пить вино! — Вэй Ин взмахнул рукой, давая понять, что никаких протестов он не примет. Лань Чжань тихо вздохнул, но последовал за ним.              Ночной рынок был удивительным. Когда они оказались в самом сердце рынка полного громкой музыки, ароматов специй и вина. И конечно, зазывал из самых постыдных мест для развлечений. Его шум обрушился на Лань Чжаня демонстрируя жизнь в ее самом хаотичном и прекрасном виде.              Вэй Ин чувствовал себя уверенно, словно каждый закоулок был ему хорошо знаком. Он тащил за собой сквозь толпу Лань Чжаня, заставляя пробовать все, от невероятно острого тофу, до самых сладких тянучек, купленных у старой торговки. Потом они пошли бросить кольца в ярмарочной игре и Вэй Ин громко, ликующе смеялся, когда Лань Чжань, обладатель безупречной меткости, впервые в жизни промахнулся.       — О, Лань Чжань, смотри! — глаза Вэй Ина загорелись юношеским азартом.              Чуть дальше, в самом центре площади, где толпился народ, они увидели место для соревнований в стрельбе из лука. Мимо этого развлечения Вэй Ин просто не мог пройти. Когда-то давно, словно в прошлой жизни, ему не было равных в этом.              — Хотите пострелять, господа? — спросил торговец, едва отрываясь от своего счета, — десять попаданий в центр мишени и приз ваш.              Он указал на ряд простых безделушек. Деревянные бусы, подвески для пояса из самоцветов, все, что могло порадовать не привередливую девушку или юношу. Вэй Ин без лишних раздумий согласился, отсчитав торговцу несколько медных монет. Он почувствовал, как его мышцы, привыкшие к тонкой работе кисти, вспомнили свое истинное предназначение. Тело все еще помнило, что Вэй Ин был весьма неплохим стрелком.              Стрелы свистели, словно в такт его быстро бьющемуся сердцу. Раз! Два! Три! Все мишени были поражены точно в центр. Словно и не было длительного перерыва в практике.              — Поздравляю, господин! — торговец, удивленный такой скоростью и точностью, указал на прилавок, — давно у меня не было столь удачливого клиента! Выбирайте то, что вам по душе.              Вэй Ин с гордостью и широкой улыбкой окинул взглядом прилавок. Браслеты, заколки гребни его не привлекали. Хотелось что-то особое, то, что понравится не только ему, но и тому, для кого предназначалось. Он выбрал подвеску для пояса. Кисть из голубых нитей, украшенную тремя невзрачными бусинками.              — Отличный выбор, господин, — похвалил торговец, — приходите еще! Смотрите, сколько зрителей вы собрали!              Вокруг мишеней и правда столпилось немало людей, привлеченных чужой удачей и решивших испытать свою. Вэй Ин подошел к Лань Чжаню, который стоял чуть поодаль, и протянул ему свой приз.              — Она, может ничего и не стоит… — Вэй Ин пожал плечами, смущенный простотой подарка, — но…              Лань Чжань осторожно взял кисть из его рук. Он смотрел не на бусинки, а на Вэй Ина. На его лице скользнула едва заметная, глубокая гордость.              — Стоит, — заверил его Лань Чжань, и в его голосе не было и тени сомнения, — намного больше, чем ты думаешь.              Он видел, что этот выигрыш для Вэй Ина нечто большее, чем просто победа в уличном соревновании. Это было подтверждение того, что он может быть и князем, и художником, и самым лучшим стрелком, если захочет. Они смотрели выступление фокусника, который жонглировал горящими факелами, слушали музыкантов и представление уличных актеров, а в сувенирной лавке купили небольшой, ярко-красный бумажный фонарь, украшенный узором из золотых рыбок.              Когда они добрались до конца шумного ряда, Вэй Ин, не говоря ни слова, крепко сжал ладонь Лань Чжаня и резко свернул в узкий, темный переулок, который вел не к городским воротам, а в сторону ряда невысоких, обшарпанных зданий.              — Мы куда? — Лань Чжань почувствовал, что атмосфера изменилась.              — К гостинице, — коротко ответил Вэй Ин, не сбавляя шага.              Он остановился перед вывеской, на которой криво было написано: «Таверна Удачи».              — Вэй Ин! Ты что… — Лань Чжань резко остановился, его глаза расширились от шока, — мы не можем здесь… Остановиться.              — Почему нет? — Вэй Ин повернулся, его глаза сияли в свете уличных фонарей, — в эту ночь мы не принц и князь. Мы просто два странника, которые устали и нуждаются в ночлеге. Мы не можем вернуться в наш дворец, Лань Чжань. Это будет слишком просто.              — Это безрассудно!              — В этом и есть смысл! — Вэй Ин приложил палец к его губам, — никаких правил тишины и приличий. Только мы и скрипучая кровать. Идем.              Лань Чжань, побежденный этой бесстыдной логикой и желанием не отпускать руку Вэй Ина, тихо, но обреченно вздохнул.              — Бесстыдник.              — Я знаю! — Вэй Ин потянул его за собой, и они исчезли в темной двери таверны.              Вэй Ин оплатил комнату до утра и потянув за собой Лань Чжаня, поднимаясь по скрипучей, шаткой лестнице. Запах дешевого вина и жареного масла в маленьком и душном помещении был сильнее, чем на улице. Они прошли в комнату, что едва вмещала грубый деревянный стол и узкую кровать. Лань Чжань сразу же подошел к окну, открыл старые, расшатанные ставни, впуская в комнату воздух, шум рынка и музыку артистов.              — Я не знал, — тихо произнес Лань Чжань, его голос был полон искреннего шока, — что в нашем городе есть подобные сомнительные гостиницы. С этим надо срочно разобраться!              Вэй Ин тихо рассмеялся, обнимая его со спины, прижимаясь всем телом к его напряженной спине.              — Мой дорогой Лань Чжань, — он провел губами по мочке его уха, и его шепот стал горячим и дразнящим, — тебе надо расслабиться и не забивать себя подобным голову, — Вэй Ин сжал его крепче, разворачивая к себе, — и мы можем этим заняться прямо сейчас…              Лань Чжань обернулся к нему, его глаза потеплели, став глубокими и мягкими. Он больше не сопротивлялся и не спорил, притянул к себе Вэй Ина, для долгого, неспешного поцелуя.              Пусть это была и спонтанная, сомнительная авантюра, но беззаботная ночь, полная веселья и ночь в гостинице, которая была только для них двоих, внесла в размеренную жизнь искру разнообразия. И это тайное приключение, делало их еще ближе друг другу.       

***

      Больше двух месяцев Сяо Синчэнь жил словно в аду. В бездне, в которую загнал сам себя — медленно и мучительно, шаг за шагом грыз себя изнутри. Он терзал себя угрызениями совести до тупой боли в груди, не мог нормально спать и есть, потому что каждый раз, стоило закрыть глаза, память снова прокручивала тот роковой вечер: каждый вдох, каждое движение, каждую ошибку. А потом — то, как он одной неосторожной фразой окончательно все разрушил и оттолкнул Сюэ Яна. И чем больше он вспоминал, тем сильнее казалось, что он порвал что-то хрупкое, тонкое, дорогое и вернуть уже не сможет.              Одним своим идиотским поступком Синчэнь погубил все, что строил годами. Вот зачем он тогда решил, что проучить Сюэ Яна, задумавшего подмешать в чай Сун Ланю слабительное — это хорошая идея? В тот момент, когда к нему пришел старый слуга и выдал намерения наложника? Или тогда, когда Синчэнь понял, что пора что-то делать с мелкими пакостями Сюэ Яна?              Идея заменить слабительное на слабый афродизиак пришла Сяо Синчэню в тот же вечер. И уже на следующий день у него был целый мешочек травяного порошка, который по заверению лекаря, в малых дозах, должен был слегка затуманить взгляд, но оставить полный контроль. Казалось бы — то, что нужно. Но то ли Синчэнь неверно рассчитал дозу, то ли лекарь его обманул — все пошло не по плану. Он просто хотел, чтобы Сюэ Ян испугался последствий своих необдуманных действий, но вместо этого сам потерял над собой власть… И поддался тем тайным желаниям, о существовании которых предпочитал не думать.              С тех пор Синчэнь жил будто в заточении. Дни тянулись однообразными, серыми, мучительными. А ночи — и того хуже. Стоило закрыть глаза, как все возвращалось вновь: прикосновения, взгляды, сбившееся дыхание… И собственная слабость, которая вопреки всем принципам оказалась сильнее. Синчэнь снова и снова вспоминал, оттолкнул Сюэ Яна, окончательно сломав что-то в нем, когда он впервые смотрел на него по-настоящему искренне, без ехидной усмешки или ядовитых фраз.              Но иначе Сяо Синчэнь не мог: Сюэ Ян — наложник императора, собственность Лань Сиченя, и пусть даже в последнее время гарем был последним, что интересовало Его Величество. А сам Синчэнь простой смотритель, не имевший права даже подобных мыслей в сторону наложников.              Это ощущение, что Сяо Синчэнь предал не только себя, собственные принципы, Сюэ Яна, но самое главное императора — разъедало изнутри. Он должен был сознаться Лань Сиченю еще тогда, но сначала дворец гудел в ожидании свадьбы и подготовительных хлопот, потом, как знал Синчэнь у императора было слишком много государственных задач, из-за чего он постоянно откладывал свою исповедь. Или просто тянул время, надеясь, что боль от собственного предательства куда-то исчезнет и забудется.              С каждым днем становилось только хуже. И Сяо Синчэнь решил, что тянуть больше нет ни сил, не желания. Он словно превратился в тень самого себя — осунувшееся серое лицо, тени под глазами от недосыпа, даже всегда идеально белоснежные одеяния казались нечистыми, покрытыми позором его собственных ошибок.              И вот в то утро, когда он едва поднялся с постели и не смог удержаться на ногах от слабости, Синчэнь понял: дальше — точка невозврата. Если он не пойдет к императору сейчас, он сойдет с ума. Он разучится дышать. Он окончательно сломает себя — и, возможно, все вокруг.              Сяо Синчэнь насколько это было возможно привел себя в порядок. Он сложил руки в широкие рукава, выпрямился и пусть внутри все до боли сжималось, он гордо направился к тронному залу. Он готов был принять любое решение императора каким бы оно ни было.              Лань Сичень принял его довольно быстро, хотя и эти минуты ожидания казались для Сяо Синчэня вечностью. Император стоял к нему спиной у окна, задумчиво глядя вдаль. У Синчэня подкосились ноги, уже во второй раз за столько короткое время он приходил сюда каяться. Он недостоин звания смотрителя, ведь Лань Сичень всегда относился к нему с доверием и уважением, а он ничего из этого не оправдал.              — Приветствую Ваше Величество, — произнес Синчэнь, не узнавая свой голос.              — Смотритель Сяо, — обернувшись, улыбнулся Лань Сичень, а затем его взгляд стал более обеспокоенным, — ты плохо выглядишь, с тобой все в порядке?              Сяо Синчэнь рухнул на колени, потому что держаться сил не осталось:              — Ваше Величество, накажите меня! Я недостоин звания смотрителя! Я приму любое наказание!              Лань Сичень опешил на несколько мгновений, а затем подойдя к Сяо Синчэню, помог ему подняться.              — Встань, — мягко попросил он, — расскажи, что случилось?              От спокойного, участливого тона императора стало еще хуже. Синчэнь тяжело сглотнул, чувствуя, как пересохло горло. Он пытался говорить, но слова застревали, царапая изнутри.              — Ваше Величество, я не достоин вашей милости… Все началось с того, что я решил проучить одного из наложников, он хотел подсыпать слабительного в чай одного из преподавателей, но я заменил порошок и подсыпал туда афродизиак… И выпил его сам… И потерял контроль… Накажите меня, Ваше Величество! Но я больше не могу жить с осознанием того, что я вас предал!              Ни один мускул не дрогнул на лице Лань Сиченя. Он слушал внимательно, не перебивая, но на его лице не отразилось ни удивления, ни гнева, ни разочарования.              — Каким образом ты потерял контроль? — лишь спросил он.              — Я… Поцеловал его…              — Его? — уточнил Лань Сичень.              — Да! Накажите только меня, он ни в чем не виноват, это все только моя вина!              Лань Сичень вздохнул и покачал головой.              — Этот наложник… — задумчиво спросил он, — ты… Влюблен в него? Насколько мне известно ни один афродизиак не заставит тебя делать то, чего ты не хочешь…              — Ваше Величество, я не достоин быть смотрителем! — повторил Синчэнь, вновь падая на колени.              — Синчэнь, — позвал его Лань Сичень, — самобичеванием ты уже ничего не исправишь… Просто ответь.              — Я даже не смею думать о подобном, Ваше Величество! — выдохнул Синчэнь, не решаясь посмотреть в глаза императору.              — Можешь считать, что я тебе разрешаю об этом подумать.              — Я… — запнулся Сяо Синчэнь, возможно, впервые задумываясь о природе своих чувств. Прежде, он не смел, не позволял, не разрешал себе даже помыслить об этом. А сейчас император буквально заставляет его вывернуть свою душу, свое сердце на изнанку. Для чего? Чтобы ударить побольнее? Дать более суровое наказание? Он был согласен на все лишь бы не трогали Сюэ Яна. Тот ни в чем не виноват.              Лань Сичень легко коснулся его плеча:              — Синчэнь, встань. Мне неудобно разговаривать с тобой в таком положении…              — Ваше Величество, вы слишком великодушны, — покачал головой Синчэнь, но не посмев ослушаться, встал.              — Я тоже должен тебе кое в чем признаться, — с мягкой усмешкой продолжил Лань Сичень, — для меня гарем всегда был… Простой формальностью. Никто и никогда из них меня по-настоящему не интересовал. Когда-то эти девушки и юноши были трофеями, потом чем-то вроде традиции… И я никогда не был против, если кто-то по обоюдному согласию, конечно же, забирал моих наложников. Так, почему ты считаешь, что ты, человек, преданно служивший мне столько лет, хуже?              Сяо Синчэнь, пораженный откровенностью императора, наконец смог поднять на него глаза. Но не смог вымолвить из слова.              — И, если среди этих юношей есть тот, кто тебе дорог, кто я такой, чтобы мешать твоему счастью? — улыбнулся Лань Сичень.              Сяо Синчэнь чувствовал, как внутри до боли защемило. Два месяца думал, что разрушил все: долг, верность, собственную честь. А император смотрит на него так, будто он просто… Человек, которому больно.              — Ваше Величество, вы… — слова застряли в горле. Синчэнь все еще не мог поверить в то, что император не разгневался, а понял и принял его чувства.              — Надеюсь, что снял груз с твоей души. Я должен был раньше заметить, что с тобой что-то не так… Но слишком увлекся… Кхм… Собственными заботами. Так ты мне не ответил, твои чувства взаимны?              — Я не знаю, — прошептал Сяо Синчэнь, — но я сделал все, чтобы их не было. И все еще считаю, что заслужил наказания, Ваше Величество.              — Хорошо, — согласился Лань Сичень, — твое наказание иди и поговори с тем, кого ты обидел. Я пока не могу дать ему свободы, слишком мало времени прошло с тех пор, как господин       Вэй покинул гарем. Но если вы будете осторожны, то… Считай, что ты получил мое разрешение, благословение и все, что тебе нужно, чтобы быть спокойным и стать наконец счастливым.              Сяо Синчэнь стоял перед императором, растерянный, как никогда. В груди тянуло, будто кто-то раскручивал тугой узел, который он сам затягивал два месяца подряд. Он глубоко вдохнул, пытаясь подобрать слова.              — Ваше Величество… — голос дрогнул, но он заставил себя продолжить, — вы… Даже не представляете, насколько вы облегчили мою душу. Я… Не думал, что заслуживаю вашего понимания.              Лань Сичень едва заметно усмехнулся:              — Иногда мы сами себе гораздо более суровые судьи, чем нужно. А теперь иди.              Сяо Синчэнь поклонился и быстро вышел из тронного зала. Теперь оставалось найти Сюэ Яна и как минимум извиниться.       

***

      Едва Сяо Синчэнь сделал шаг в широкий коридор, как заметил фигуру в темном ханьфу и мелькнувший шлейф черных волос, которые исчезли за углом с невероятной скоростью. Только один человек в гареме обладал такой дерзостью, чтобы пробраться в эту, строго запретную для наложников часть дворца. И только он мог быть так молниеносно быстр, чтобы сбежать, услышав последние слова.              Сюэ Ян.              Осознание этого мгновенно заменило обретенный покой новой, удушающей тревогой. Сюэ Ян убегал не от Синчэня, а от его признания. Сяо Синчэнь не мог вновь упустить его и бросился следом по длинному коридору, расталкивая стражников, пугая проходивших мимо слуг. Никто и никогда не видел, чтобы сдержанный смотритель вел себя настолько безрассудно.              Но он не успел. Едва он выскочил во двор, как след Сюэ Яна потерялся. И никто из тех, кого он спрашивал, не видел пробегающего наложника. Синчэнь безуспешно прочесал самые дальние и укромные уголки сада, искал его в части дворца наложников, где никто не посмел бы его спрятать. Искал его везде, где Сюэ Ян мог бы укрыться, но не нашел.              Синчэнь понимал, что теперь, после того как Сюэ Ян, услышал слова императора и его признание, будет вдвойне упрямее. Просто так, спустя два месяца полных молчания, он его не простит. Только с наступлением глубокого вечера Синчэнь, уже измотанный и почти потерявший надежду, вспомнил о еще одном уединенном месте, старом заброшенном крыле дворца, которое уже много лет использовалось как склад.              Он открыл скрипучую дверь маленькой, душной комнаты. Внутри царил беспорядок: старая мебель, истлевшие циновки и тюки выцветшей ткани, запах старой пыли и сырости. Сяо Синчэнь едва различил фигуру Сюэ Яна в полумраке комнаты. Он сидел на полу, в углу, полностью игнорируя пыль, пачкавшее его одежду. Он сжался, уткнувшись лицом в колени.              Вид наложника, обычно такого дерзкого и циничного, а теперь загнанного и беззащитного, сжавшегося в комок среди хлама, больно кольнул Синчэня. Он тихо закрыл за собой дверь, сделал несколько шагов и опустился на колени в пыли, не решаясь даже прикоснуться к Сюэ Яну.              — Сюэ Ян, — его голос прозвучал тихо, но в маленькой, душной комнате он прозвучал, неестественно громко, — нам надо поговорить.              Сюэ Ян медленно поднял голову, его глаза были красными, но уже сухими, лишенные обычной насмешки. Он сразу же отстранился, отводя плечо и показывая всем видом, что разговаривать не желает. Синчэнь, осторожно потянулся к нему, взял его руку в свою, ощущая, как нервно дрогнули его пальцы.              — Позволь мне хотя бы все объяснить, — тихо попросил Сяо Синчэнь, заглядывая в его глаза, которые тот упрямо отводил, — ты можешь молчать, если не хочешь говорить. Я не буду требовать ответа.              Сюэ Ян, после долгой, мучительной паузы, медленно кивнул, давая молчаливое разрешение.              — Мой поступок, не имеет оправданий, — Синчэнь тяжело вздохнул. Его голос дрогнул от боли и усталости, — это была глупая ловушка, которую я подстроил и сам в нее попал. Я ни дня не прожил без того, чтобы не грызть себя за это, — он сжал его руку крепче, нежно поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони, — все это время я чувствовал безумно глубокое чувство вины. Но я хочу, чтобы ты знал правду. Я так давно… так давно хотел, но не решался поцеловать тебя.              — Хотел? — Сюэ Яна повернулся, с недоверием смотря на него.              — Хотел. Но не смел даже помыслить об этом, — Синчэнь отвел взгляд, снова чувствуя стыд, но тут же заставил себя посмотреть на Сюэ Яна, — и мне жаль, что наш первый поцелуй был таким. Отвар не был причиной моего желания. Он лишь придал мне, трусу, смелости. И этот же страх заставил меня оттолкнуть тебя после. Я боялся последствий. Боялся, что предаю свой долг. А теперь я боюсь, что предал тебя.              Сюэ Ян, с трудом отведя взгляд от его рук, которыми его держали, хмыкнул, и в этом звуке была вся горечь и цинизм последних месяцев.              — Меня? — уточнил он с горькой усмешкой, — я не принадлежу тебе, чтобы ты меня предавал.              Синчэнь понимающе кивнул, крепче сжимая его ладонь. Второй рукой он осторожно убрал спутанные волосы с его лица, не отводя взгляда с его глаз. Эти глаза вновь становились насмешливыми, гордыми, и этот взгляд был дороже сотен остальных. Сюэ Ян снова становился самим собой. Синчэнь, чувствуя невероятное облегчение, улыбнулся, легко скользя пальцами по его щеке.              — И я бы был счастлив, если бы мог это изменить.              Сюэ Ян возмущенно фыркнул, отворачиваясь и гордо скрестив руки на груди.               — Я все еще императорский наложник. Наложник! Забыл?              — Наложник, — спокойно подтвердил Синчэнь. Он наклонился ближе, чтобы быть уверенным, что его голос звучит достаточно четко и уверенно, — но теперь, это не будет для меня препятствием, — Сюэ Ян резко повернулся, его глаза сузились от недоверия, готовые к самому ядовитому ответу, — если, конечно, ты сам этого захочешь.              Сюэ Ян, распахнув глаза, смотрел на Синчэня. Его губы слегка приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но не находил нужных слов. Словно не верил, что такое возможно и что он, Синчэнь добровольно откажется от своего долга ради него.              — Я слышал, если и не все, то многое из того, что говорил ты и император. Но ты забываешь еще одну деталь, Синчэнь. Я получу свободу… — произнес Сюэ Ян, и в его голосе, несмотря на цинизм, прозвучала едва слышная нотка надежды, — через два года… И уйду из дворца.              — Знаю, — кивнул Синчэнь. Его голос стал чуть тверже, но полным тепла и нежности, — и уйду с тобой. Обещаю, — поддавшись вперед, он, нежно проводя пальцами по его щеке, — я тебя никуда не отпущу… Тебе без меня теперь нельзя…              Впервые за долгое время Сюэ Ян усмехнулся, и эта улыбка была чистой, без яда.              — А тебе без меня, разве можно?              Синчэнь смотрел на него впервые без стыда, без страха и без вины. Его взгляд скользнул по его лицу, отмечая каждую деталь: чуть припухшие от волнения губы, линию шеи и глаза, в которых таилась огромная, но раненая душа.              — Нет, Сюэ Ян, — прошептал Синчэнь, притягивая его ближе, стирая пыль со своей щеки, — я дышать не могу, если тебя нет рядом. Ты для меня был и будешь сердцем этого гарема.              Синчэнь не дал Сюэ Яну ответить. Он больше не мог ждать. Наклонившись, он сам притянул его к себе и поцеловал. Это был неспешный, осторожный поцелуй, отравленный дурманом его собственного желания и нежности, а не настоем трав. Синчэнь чувствовал, как Сюэ Ян, пораженный, сначала замер, но затем поддался ему, обнял за плечи, прижимаясь в ответ. И Синчэнь почувствовал, как в его груди, прямо под тонкой тканью ханьфу, колотится сердце Сюэ Яна, такое же бешеное, как его собственное.              Наконец, Синчэнь отстранился, но лишь для того, чтобы прижаться губами к его горячему лбу. Он чувствовал, как его сердце сжимается от бесконечной, обжигающей нежности.              — Я знал, что твои губы сладкие, — прошептал Синчэнь, — иначе и быть не могло.              Сюэ Ян, удивительно податливый и тихий, лишь слегка склонил голову, прищурившись:              — А ты забыл?              — Я тогда ничего не чувствовал, кроме безумного желания, — Синчэнь поднял взгляд, — и хотел бы забыть об этом позоре.              — Кто бы мог подумать, что строгий смотритель такой страстный внутри, — Сюэ Ян усмехнулся, и в его взгляде вновь появился озорной огонек, но объятий не разжимал.              — Кто бы мог подумать, — парировал Синчэнь, притягивая его ближе, — что самый язвительный наложник гарема такой чувствительный!              Они засмеялись. В этой маленькой, душной комнате, среди хлама и пыли, они, наконец, смогли найти и понять друг друга.              — Значит… — Сюэ Ян поднял на него глаза, в которых смешались хитрость и предвкушение, — значит, два года тайных встреч?              — Да. Но у нас есть на это разрешение, — кивнул Синчэнь, — а наложники не узнают, если мы будем осторожны.              — А мне на них вообще плевать! — фыркнул Сюэ Ян, — пусть знают!              — Я знаю, что ты ничего не боишься, — улыбнулся Синчэнь, — но даже позволение императора не повод делать наши отношения достоянием всего гарема. Все же, будем соблюдать правила приличия.              — Куда же без твоих правил, — мученически простонал Сюэ Ян. Поднявшись на ноги, он отряхнул грязное ханьфу, — пойдем уже отсюда. Дышать тут нечем… Почему вообще эта свалка на нашей половине гарема?!              — Разберусь… — пообещал Синчэнь, понимая, что вновь идет у него на поводу. Но если он решил проблему с совестью и долгом, то разобраться со свалкой ему будет куда проще.       

***

      После ночи, проведенной с Лань Сиченем, Цзян Чэн чувствовал себя неловко и смущенно. В теле ощущалась приятная боль, а с лица не сползала довольная улыбка. Мир словно заиграл новыми красками. В памяти то и дело всплывали образы, тепло рук, сбившееся дыхание. Все это казалось неправильным, непозволительным, но и нужным одновременно.              Цзян Чэн попытался стряхнуть это состояние — расправил плечи, поправил пояс, сделал несколько глубоких вдохов и натянул на лицо выражение суровой угрюмости. Наконец пора вспомнить, что он генерал имперской армии, а не влюбленный подросток. Ему это даже удалось — день прошел в привычной рутине сборы, тренировки, доклады, возня с собаками.              То, что что-то не так Цзян Чэн начал подозревать на второй день. А окончательно убедился в том, что шепотки за его спиной ему не мерещатся на третий. Он понял, что обсуждают его, но что конкретно стало поводом для сплетен не понимал и не собирался обращать на них внимания. Ваньинь всегда был выше сплетен и терпеть не мог судачащих обо всех подряд слуг. Через пару дней они найдут новый повод почесать языками и про него быстро забудут.              Но как бы Цзян Чэн не пытался пропускать мимо ушей перешептывания под кожей все равно зудело раздражение. И что он успел сделать не так решительно не понимал. На четвёртый день терпение стало предательски тонким. Его раздражало всё: от слишком громких шагов новобранцев до того, как один из солдат чересчур вежливо избегал смотреть ему в глаза. Было чувство, будто весь дворец знает что-то, чего не знает он, и получает от этого какое-то особое удовольствие.              Чтобы отвлечься от раздражающих мыслей Цзян Чэн привычно пошел на прогулку с собаками. Обычно это всегда помогало привести голову в порядок. Дело близилось к ночи, дворец постепенно готовился ко сну и только Ваньинь неторопливо вышагивал по узким тропинкам, наблюдая за собаками. Те, словно чувствуя настроение своего хозяина, вели себя более смирно чем обычно, скромно обнюхивая кусты и близлежащие деревья.              Прогулка помогла — дышать стало легче, а в груди почти рассосался комок недовольства. Цзян Чэн уже собирался возвращаться к себе, когда до него долетели обрывки разговора.              — …Видели то один раз, а сколько раз было, когда не видели, — донесся насмешливый голос одного из солдат. Он был смутно знаком, но обычно Ваньинь с ним не пересекался. Он бы прошел мимо, если бы не следующая фраза.              — Небось звание генерала ему досталось за заслуги… В покоях…              Следом раздался мерзкий, самодовольный смех. Цзян Чэн замер, чувствуя, как к лицу приливает кровь, а руки сами сжались в кулаки. Он попытался выровнять дыхание, могли говорить о ком угодно и о чем угодно. Он услышал лишь обрывок и мог понять все неверно. Лучшим решением было немедленно уйти, но ноги словно приросли к земле и отказывались слушаться.              — Наш император в последнее время совсем плох — словно оглох и ослеп, да еще и с дурным вкусом. У него в гареме столько красавиц, а он таскается за каким-то генералом… Видимо от безделья умом тронулся — не зря говорят в глазах влюбленного и Сиши найдется              — Да какая там любовь? — усмехнулся еще один солдат, — просто очередная подстилка императора. Хотя кто чья подстилка еще вопрос.              — Думаешь он настолько плох, что лег под генерала?              — Если слухи не врут все гораздо хуже!              Цзян Чэна словно ударили под дых. Тепло в груди, подаренное прошлыми днями, мгновенно сменилось ледяной пустотой. Будто кто-то сорвал с него кожу и ткнул пальцем в самое уязвимое. Кровь стукнула в виски, зубы скрипнули, а в пальцах неприятно затрещали суставы — настолько сильно он сжал кулаки. Если бы эти болваны обсуждали только его, он бы ещё как-то проглотил, смолол, пережёвывал потом на тренировочном поле. Но стоило им открыть рот про Лань Сиченя — внутри что-то хрустнуло: глухо, зло.              Айва и Фея сразу подняли головы. Они тихо зарычали, шерсть на загривках встала дыбом. Они редко реагировали так — только когда хозяин сдерживал слишком много ярости разом. Цзян Чэн дернулся, будто его окатили ледяной водой. Он даже не сразу понял, что именно его так пронзило, но мир сузился до одной-единственной точки: они говорили не только о нем, но и Лань Сичене.              — Теперь понятно почему мы столько времени тухнем во дворце, а не на поле боя, — зло усмехнулся кто-то, — с таким командиром и генералом нам обеспечен только позор.               Цзян Чэн не выдержал. Эти идиоты мало того, что даже не пытались заглушить свои голоса, обсуждая императора, но даже не удосужились уйти куда-то в более уединенное место, оставшись прямо перед тренировочным полем. Солдаты Цзян Чэна заметили не сразу, продолжая поливать грязью человека, который дал им все. В крови казалось бурлит чистая ярость и желание заставить проглотить собственные слова, вместе со всеми зубами.              — Повтори, — прорычал Цзян Чэн. Кулаки чесались ударить сразу, но он решил дать шанс идиотам на оправдание. Может, он все-таки что-то не так понял?              Солдаты обернулись медленно, самоуверенно, нагло и без страха. У одного на лице застыла усмешка, второй уже открыл рот, чтобы отпустить очередную шуточку, но замер, встретив взгляд генерала. Только замер не от ужаса — от удивления. Им в голову не приходило, что их действительно могут услышать.              — А, вот и генерал Цзян пожаловал, — ухмыльнулся самый дерзкий, тот, что стоял чуть впереди, — мы тут обсуждаем… Политику.              — Я. Сказал. Повтори.              — Иначе что? Что ты можешь, генерал? — нагло усмехнулся солдат, уверенный в своей безнаказанности, — не зря говорят, император позорит не только себя, но и всю свою армию.              Он не успел сказать большего, потому что Цзян Чэн потерял все остатки разума и самообладания. Он ударил первым, размашисто, вкладывая в него весь свой гнев. Солдат рухнул на землю, хватая ртом воздух. Остальные трое, как по команде кинулись на него разом. Это была грязная драка не по правилам — без чести, без дисциплины, без намёка на армейское воспитание.              Ожесточенная схватка, где целью было одно: повалить, навалиться сверху, забить количеством. Но Цзян Чэн блокировал первый ряд ударов, но несколько следующих пропустил, чувствуя глухую боль в ребрах. Кто-то повалил его на землю, занося кулак для удара. В глазах потемнело от ярости и бессилия. Он был готов принять удар, но вдруг на нападавшего обрушилось нечто тяжелое и мохнатое. Айва вцепилась зубами в ногу второго солдата, заставив того взвыть от боли. Ваньинь совсем забыл про своих собак.              Воспользовавшись некоторым замешательством, Цзян Чэн успел подняться на ноги, и драка возобновилась с новой силой. Несмотря на то, что силы были неравны, он бил точно и безжалостно, помня о каждом слове, брошенном в адрес Лань Сиченя.              Внезапно, во дворец ворвался шум. Прибежали стражники, явно привлеченные общей суматохой и громким лаем собак.              — Остановитесь! — раздался властный голос. В тренировочный двор вошел командир стражи, за ним следовала свита перепуганных слуг, — что здесь происходит?!              Командир стражи окинул взглядом поле боя. На земле лежало двое солдат, скулящих от боли, Цзян Чэн, хоть и стоял на ногах, выглядел потрепанным, а собаки, оскалившись, рычали на всех, кто пытался приблизиться. В воздухе висела густая атмосфера ярости и неповиновения.              — Я еще раз спрашиваю, что здесь происходит?              — Командир Ли, он напал на нас! — взвыл тот самый солдат, который еще совсем недавно нагло ухмылялся, а теперь с трудом смог подняться на ноги, — избил просто так!              Остальные согласно закивали. Цзян Чэн усмехнулся, что еще можно было ожидать от пустоголовых болванов? Что они при командире стражи признаются в том, что оскорбляли императора? Ситуация складывалась не в его пользу — свидетелей не было, а значит, шансы того, что поверят их словам четыре к одному.              — Генерал Цзян, это правда? — спросил командир Ли.              — Ложь, — коротко бросил Цзян Чэн.              — Тогда объяснитесь в чем причина?              — Нет.              — В таком случае задержать всех до выяснения обстоятельств, — приказал командир.              Цзян Чэн ожидал, что их бросят в темницу, как минимум до утра. Просто чтобы дать остыть и одновременно с этим повысить градус ожидания наказания. Но к его большому удивлению, их вели по до боли знакомым коридорам. Сомнений быть не могло — их ведут к императору. Грудь скрутило тугим обручем, а дышать стало сложнее. Лань Сичень не должен узнать всю ту грязь, что лилась на них. Нет, на него.              Тронный зал встретил их звенящей пустотой, от которой мороз пробегал по спине — будто стены затаили дыхание, ожидая приговора. Солдат толкнули на колени — они рухнули шумно, неловко, кто-то всхлипнул, словно только сейчас поняв, куда они попали. Цзян Чэн, не дожидаясь, опустился сам.              Перед ними стоял Мэн Яо — спокойный, безупречный, со своей вежливой, но холодной улыбкой, от которой дрожали даже стены. Чуть поодаль стоял Лань Сичень, на него Цзян Чэн даже не рискнул посмотреть, опасаясь увидеть в его взгляде не только пустоту, но разочарование. Поэтому он смотрел в пол, туда где плясали полосы от света свечей. В груди копошился стыд, сплетаясь с тихим отчаянием — одно неосторожное решение и казалось, всё уже безвозвратно утеряно.              — Господа, — с ледяной вежливость начал Мэн Яо. Его тон не предвещал ничего хорошего. Ни для кого, — нам уже доложили о случившемся. Есть ли у вас что добавить?              Сразу же заговорил тот, которого Цзян Чэн ударил первым:              — Советник! Это все генерал Цзян — он напал на нас, когда мы просто разговаривали! Ударил и натравил на нас своих собак!              Зубы Цзян Чэна скрипнули. За Айву и Фею он готов был лично перегрызть глотку любому. Но он продолжал пялиться в одну точку.              — Это правда, генерал? — спросил Мэн Яо, оборачиваясь к нему.              — Нет, — бросил Цзян Чэн, все еще разглядывая узоры на полу.              Солдаты, воодушевленные молчанием Цзян Чэна, тут же начали наперебой рассказывать о том, как их несправедливо обидели. Не стесняясь сгущать краски и добавлять новые подробности.              — Молчать! — рявкнул на них Мэн Яо. Затем он обратился к страже, стоявшей у дверей, — увести!              Цзян Чэн собирался подняться сам и пойти добровольно. Но его колени словно приросли к полу, тело было тяжелым и неповоротливым. Поэтому он остался на месте, надеясь, что не будет выглядеть слишком жалким в глазах Лань Сиченя. Который за все время их присутствия здесь не проронил ни слова.              Цзян Чэн не сразу понял, что солдат скрутили и увели, советник Мэн тоже исчез практически бесшумно, а его не тронули, оставив всё так же стоять на коленях, с опущенным взглядом. Осознание, что они с Лань Сиченем остались одни, ударило словно хлыстом. Наверное, император решил сохранить остатки его достоинства — лишить звания и выгнать из дворца, без свидетелей.              Шаги Лань Сиченя были почти бесшумными — мягкими, осторожными. Цзян Чэн услышал их слишком поздно, когда расстояние между ними уже сократилось до нескольких шагов. Он зажал дыхание, будто это могло сделать его невидимым. Лань Сичень остановился рядом. Несколько бесконечных секунд просто смотрел на него сверху, а затем медленно присел рядом с ним. Теплая ладонь осторожно коснулась руки Цзян Чэна. Большой палец слегка провёл по костяшкам — не требовательно, не властно, а так, будто спрашивал разрешения.              — Ваньинь, — тихо, почти шёпотом, — поднимись… Пожалуйста.              Цзян Чэну казалось, что он подавился собственным вдохом. В голосе Лань Сиченя он слышал только бесконечное тепло и понимание, в нем не было разочарования или презрения. Ваньинь осмелился взглянуть на него, и увидев, привычную мягкую улыбку, наконец смог подняться.              — Прости, — пробормотал Цзян Чэн, не зная куда деть руки. Он понял, что его бьет мелкой дрожью — не от страха, а от накатившего облегчения. Лань Сичень не отвернулся от него за одну нелепую ошибку.              — Тебе не за что извиняться, — Лань Сичень все еще держал его за руку и казалось вовсе не собирался ее опускать.              — Я не должен был… Я не хотел, чтобы ты… Узнал…              — Я узнал об этом еще до того, как вас сюда привели, — с горькой улыбкой ответил Лань Сичень, — Ваньинь… Во дворце что-то происходит. Что-то тревожное и странное. Я пока не могу понять — что. Подозреваю, что слухи о нас — это лишь верхушка того, что происходит за моей спиной. Мэн Яо уже выясняет кто стоит за этим.              — Значит, ты все знал? — удивленно переспросил Цзян Чэн.              — Да, — кивнул Лань Сичень, — стоило мне рассказать тебе об этом раньше… Но и на границе происходит что-то странное. Мы пока не понимаем связано ли все или это просто совпадение.              — Я… Я могу чем-то тебе помочь? Ты же знаешь, я готов…              — Я знаю, — улыбнулся Лань Сичень, — но пока… Просто будь рядом… Тот, кто запустил эту волну сплетен явно пытался, чтобы мы стали все отрицать и делать вид, что между нами ничего нет.              — Но для чего? — недоуменно переспросил Цзян Чэн. Вся эта ситуация тоже начинала казаться подозрительной. Ведь солдаты оскорбляли не только его, но и императора, а это значит, что кто-то вбил в их головы, что им за это ничего не будет. В порыве ярости он не сразу это понял.              — Возможно, таким образом они пытаются сделать меня уязвимым. Оставить одного и сделать удар, — вздохнул Лань Сичень, — а может, это действительно совпадение. Но в любом случае я принял решение.              — Какое? — Цзян Чэн ощутил, как во рту пересохло. Почему-то на миг ему показалось, что ничего хорошего их не ждет.              — Я собираюсь объявить всем о наших отношениях.