Гарем императора

      Цзян Чэн почти семь дней не поднимался с постели. Он ощущал сильную слабость, рана болела, несмотря на отвары лекаря, и не давала дышать полной грудью. Не привыкший показывать немощь, он терпел молча, делая вид, что всё в порядке, даже когда грудь будто разрывало изнутри. Его тело, некогда сильное и выносливое, предавало его, отзываясь усталостью на любое движение. Цзян Чэн ненавидел это чувство беспомощности, и только осознание того, что именно эта рана спасла жизнь Лань Сиченю, не давало ему повода выть от отчаяния.              Лекарь строго запретил ему вставать, но уже на третий день Цзян Чэн начал упрямо спорить, требуя хотя бы позволить ему сидеть. Еще через день пытался подняться сам, за что получил выговор, который, впрочем, не произвёл на него ни малейшего впечатления. Лань Сичень первые сутки отказывался отходить от него, чем невероятно смущал Цзян Чэна, но на второй все же вынужден был вернуться к государственным делам. Столица хоть и отделалась небольшим уроном после неудачной попытки мятежа, но тем не менее некоторые дома и сооружения сильно пострадали от пожара.              Но сильнее любого огня по дворцу, да и по городу в целом, распространялись слухи, которые быстро дошли и до Цзян Ваньиня. Его поступок не остался незамеченным, и вот уже несколько дней все судачили о том, как он закрыл собой императора от вражеского клинка и чуть не умер. А Лань Сичень в ярости чуть не разнес половину города. Последнее было уже чистой воды вымыслом и вызывало у Цзян Чэна желание закатить глаза до затылка.              Новость о роспуске гарема и предстоящей свадьбе императора вызвала ещё больший всплеск обсуждений. Кто-то шептался, что это всего лишь благодарность за спасённую жизнь. Кто-то — что император давно благоволил генералу Цзяну, но лишь теперь решился пойти наперекор традициям. Находились и те, кто видел в этом угрозу порядку, однако после подавленного мятежа такие голоса звучали всё тише и осторожнее.              Обо всем этом и многом другом Цзян Чэну охотно рассказывал совсем молодой слуга, которого приставили к нему. Ваньинь предпочел бы совсем ничего не знать о сплетнях, тем более о самом себе, но юноша, видимо, считал иначе и с радостью пересказывал все, что знал и слышал. Цзян Чэну оставалось лишь бессильно скрипеть зубами и молиться всем богам о том, чтобы рана поскорее зажила, а он сам полностью оправился и встал на ноги.              — Им что, больше заняться нечем? — едва скрывая раздражение, спросил Цзян Чэн, когда в очередной раз слуга пересказал ему последнюю новость. Его сильно смущало то, что он оказывался в центре различных обсуждений, и думать о том, что теперь с известиями о свадьбе императора так будет постоянно, не хотелось.              — Но, господин, люди восхищены вами, — улыбнулся юноша, помогая Цзян Чэну лечь поудобнее, — я точно знаю, что некоторые служанки льют слезы.              — Это еще из-за чего? — удивился Цзян Ваньинь.              — Ну как же, вы же такой видный жених… Были.              Цзян Чэн на мгновение растерялся. Кто-то видел в нем… мужа? Он никогда не думал о себе в таком ключе, не строил планов, не представлял будущего, в котором есть место чему-то подобному. Всё это казалось чем-то чужим, далёким, ненужным. Пока в его жизни не появился один слишком спокойный, слишком упрямый император и не перевернул все с ног на голову.              — Глупости какие, — недовольно проворчал Цзян Чэн, пытаясь не покрыться предательским румянцем.              — Но это правда, господин, — улыбнулся юноша, упрямо не замечая чужого недовольства.              — Так, все, иди уже отсюда, — беззлобно отозвался Ваньинь, устало прикрывая глаза. Пусть прошло уже семь дней и ему казалось, что все в прошлом, но тело все еще напоминало о ранении редкими вспышками тянущей боли и слабостью, иногда накатывавшей совсем внезапно.              — Как скажете, господин, — совершенно не обиделся слуга, — я вернусь позже.              Цзян Чэн не ответил, и юноша ушел, прикрыв за собой дверь. Он не успел даже задремать, как дверь снова открылась. Раздались шаги, слишком спокойные и размеренные, чтобы спутать их с кем-то. Цзян Чэн приоткрыл глаза и слабо усмехнулся:              — Выглядишь довольным, — прокомментировал он, глядя на то, как император привычно садится на край его постели.              — Я уладил последние формальности перед нашей свадьбой, — сказал Лань Сичень, хитро улыбаясь.              — Даже спрашивать не буду какие, — фыркнул Цзян Чэн, — кажется, уже каждая собака в городе знает о том, что ты женишься… На мне…              — И тебя это тревожит? — спокойно спросил Лань Сичень, но во взгляде застыла озабоченность.              — Нет, — честно ответил Цзян Чэн, — меня раздражает, что всем до этого есть дело…              — Ну… Не каждый год император женится. И, возможно, впервые в истории на собственном генерале.              — Тоже мне достижение, — закатил глаза Цзян Чэн.              — Для меня было целым достижением завоевать твое сердце.              — Так… Ты пытался его завоевать? — удивился Цзян Чэн, осознав, что был настолько потрясен и счастлив тем, что его чувства чудесным образом оказались взаимны, что и не задумывался о том, как вообще Лань Сичень докатился до подобного.              — Возможно, это было не слишком очевидно, но я пытался, — улыбнулся Лань Сичень.              — Что ж, тебе это, очевидно, удалось, — смущенно пробормотал Цзян Чэн.              Между ними уже столько всего было, а он все еще иногда краснел, как молодая барышня. Все-таки Лань Сичень был уникальным мужчиной, заставлявшим его испытывать целый спектр разнообразных чувств. Император некоторое время просто смотрел на него, не спеша говорить. В его взгляде было что-то слишком мягкое и слишком внимательное, от чего Цзян Чэну становилось не по себе.              — Завтра должен вернуться Ванцзи, — сказал Лань Сичень после нескольких секунд молчания.              — Вэй Усянь, полагаю, тоже, — вздохнул Цзян Чэн.              — Звучит, как будто ты жалеешь об этом, — тихо усмехнулся Лань Сичень.              — Не хочу, чтобы он видел меня таким… — буркнул Цзян Чэн.              — Ранение — это не слабость, — мягко возразил Лань Сичень.              — Я знаю, просто не хочу, — продолжал упрямиться Цзян Чэн, — я уже представляю его слишком довольное лицо, когда он узнает про нашу свадьбу.              — Господин Вэй слишком умен, думаю, он обо всем догадался еще давно.              — Иначе бы он не подарил мне… ту книжонку.              — Ну, она оказалась весьма полезной, — хитро улыбнулся Сичень.              — Не напоминай, — смутился Цзян Чэн.              — И если бы не эта книга, то, возможно, мы бы не…              — Прекрати…              — Хорошо.              — Так просто? — удивился Цзян Чэн.              — Конечно, если хочешь, к тебе никого не будут пускать, пока ты окончательно не восстановишься.              — Ты слишком идеален, — вздохнул Цзян Чэн.              — Нисколько, — покачал головой Лань Сичень и протянув руку, осторожно коснулся его запястья, — просто хочу, чтобы ты поскорее оправился.              — Ты не представляешь, как хочу этого я, умираю от скуки, — признался Цзян Чэн, переплетая их пальцы, — хоть бы собак разрешили сюда привести…              — Ты же понимаешь, что, будь моя воля, я бы привел сюда всех собак столицы, но лекарь…              — Да-да, сойдет с ума, будет причитать о гигиене и всяком подобном, — вздохнул Цзян Чэн.              — У наших собак все хорошо, о них хорошо заботятся.              — Надеюсь, твой Бай не обижает моих девочек, — фыркнул Ваньинь.              — Он воспитанный молодой человек, чтобы обижать прекрасных дам.              — Ты уверен, что он понимает, что перед ним прекрасные дамы?              — Не совсем, — с улыбкой признался Лань Сичень, — но в том, что хозяин этих дам, не менее прекрасен — не сомневаюсь.              — Я неделю лежу почти без движения — я выгляжу отвратительно.              — Неправда, ты прекрасен, — повторил Лань Сичень и, в доказательство своих слов наклонился ниже, замерев на крошечном расстоянии от лица Цзян Чэна.              Ваньинь хотел было привычно что-то возразить, поворчать на лесть, но когда он посмотрел на Сиченя, у которого в глазах была вся нежность мира, слова отчего-то застряли. В груди разлилось привычное тепло, а пальцы невольно сжались на чужом рукаве.              Лань Сичень не торопился. Его взгляд скользнул по лицу, задержался на губах и только после этого окончательно сократил расстояние. Поцелуй вышел осторожным. Цзян Чэн замер на мгновение, словно не до конца осознавая, что его хотят целовать в таком состоянии, но потом все же подался навстречу. Сичень целовал его мягко и аккуратно, будто все еще помнил о ране, о дискомфорте, о том, как легко сейчас причинить боль.              — Ты… Слишком осторожничаешь, — тихо выдохнул Цзян Чэн, когда Лань Сичень аккуратно отстранился.              — Я просто не тороплюсь, — улыбнулся Сичень, облизнув губы. Отчего у Цзян Чэна в животе скрутилось тугим узлом.              — Я не фарфоровый, — снова заворчал Ваньинь, чтобы хоть как-то отвлечься.              — Я знаю, но это не значит, что я должен быть груб.              — Невыносимо идеальный, — вздохнул Цзян Чэн.              — Неправда, — улыбнулся Лань Сичень, а после недолгого молчания добавил, — тебе нужно отдыхать.              — Я как раз собирался перед твоим приходом, — фыркнул Цзян Чэн, — и теперь нагло надеюсь, что ты останешься со мной.              — Хорошо.              — Так просто?              — Так просто.              Усталость навалилась внезапно, словно только и ждала, когда Лань Сичень решит остаться. Цзян Чэн прикрыл глаза, чувствуя, как напряжение отпускает, и всё ещё не разжимал пальцев, удерживая его руку.              — Не уходи, — сонно попросил Цзян Чэн.              Сичень ничего не ответил, только наклонился чуть ближе, касаясь губами его виска, и остался рядом. И этого оказалось достаточно.

      ***

      Улицы Облачных Глубин очистились, словно на них и вовсе не было крови и разрушений, и постепенно город возвращался к привычному ритму, что не менялся веками. Во дворце работа не прекращалась ни на час. Искали всех причастных к бунту. Тех, кто остался в городе, вычислили быстро, а для тех, кто успел сбежать, путь обратно был закрыт навсегда.              Жизнь в столице наладилась, но за этой тишиной стоял тяжелый труд. Мэн Яо почти не выходил из своего кабинета: он разбирал горы донесений, вычеркивал имена пойманных бунтовщиков и вписывал новые распоряжения. Не Минцзюэ, как и обещал, не отходил от него ни на шаг, и его присутствие действовало на чиновников и подозреваемых лучше всяких угроз. Стоило кому-то зайти с сомнительным отчетом или попытаться соврать, как один взгляд главы Не заставлял их говорить только правду.              Вечером, когда суета во дворце немного стихала, Мэн Яо наконец откладывал кисть. Спина ныла от усталости, а глаза слезились от тусклого света свечей.              — Всё на сегодня, — коротко бросил Минцзюэ, подходя к столу и накрывая ладонью неоконченный свиток, — империя не рухнет, если ты поспишь несколько часов.               — Мне нужно закончить списки для Лань Сиченя, — Мэн Яо устало потер переносицу, — он должен знать, кому из министров еще можно доверять.              — Завтра, — отрезал Минцзюэ. Он помог Мэн Яо подняться, придерживая его за локоть, и настойчиво повел к выходу из кабинета, — ты и так сделал больше, чем от тебя ждали. Тебе нужно поесть и отдохнуть.              В коридорах дворца было тихо, пахло благовониями и свежей вечерней прохладой. Несмотря на всю тяжесть прошедших дней, рядом с Не Минцзюэ, Мэн Яо чувствовал странное облегчение.              Они вышли в просторный внутренний двор. Свет от фонаря упал на лицо Не Минцзюэ, подчеркивая его грубую линию челюсти и суровую складку между бровей. Мэн Яо на мгновение замер, любуясь его лицом. Только в груди неприятно кольнуло. Он понимал, что скоро Минцзюэ должен будет вернуться в Нечистую Юдоль, и он вновь останется один в тишине и покое Облачных Глубин.              — Сколько дней у тебя еще есть? — тихо спросил Мэн Яо, стараясь, чтобы голос не дрогнул, выдавая его волнение, — твои воины… наверное, желают быстрее вернуться домой?              — Я сказал тебе, что не оставлю тебя здесь без присмотра, — глаза Минцзюэ сурово сузились, словно вопрос Мэн Яо был для него оскорблением, — не сейчас, когда император так занят восстановлением порядка…              — Он делает всё для нашей безопасности, — мягко отметил Мэн Яо, — а я, как могу, помогаю…              — В этом я не сомневаюсь, — Минцзюэ сделал шаг ближе, — но все же, я дождусь возвращения принца. Я должен лично убедиться, что ситуацию взяли под контроль. А потом…              — Потом? — взволнованно переспросил Мэн Яо, чувствуя, как сердце болезненно быстро забилось в груди, — что будет потом?              — Я надеюсь, что ты всё же поедешь со мной в Нечистую Юдоль, — тихо произнес Минцзюэ и резко замолчал, глядя на него сверху вниз.              — Мы говорили об этом много раз, — Мэн Яо резко отвернулся, пряча взгляд, который, как он опасался, мог быть противоречивым и сказать куда больше слов, — мое место здесь, рядом с императором.              — Твоё место там, где ты будешь жив! — Минцзюэ перехватил его за плечо, заставляя обернуться, — в Нечистой Юдоли тебя никто не посмеет тронуть. А здесь… здесь ты всегда в опасности. Заговоры, интриги…              Мэн Яо промолчал, сжав губы. Он знал, что отчасти Минцзюэ прав, но признать этого он не мог. Он слишком долго строил свою жизнь в Облачных Глубинах, чтобы так просто отступить. Но вопреки словам, ладонь Мэн Яо успокаивающе легла на грудь Минцзюэ, прямо поверх плотной ткани, под которой мерно и тяжело билось его сердце.              — Я много думал о твоих словах, — тихо произнес он, — и обещаю, что буду с тобой. Всегда.              — И как же это у тебя получится? — Минцзюэ не шелохнулся, но его взгляд стал еще более колючим и недоверчивым, — ты приковал себя к этому дворцу цепями!              — Получится, — Мэн Яо едва заметно улыбнулся, а его пальцы сжали плечо Не Минцзюэ, — например… пару месяцев там, у тебя… а потом здесь. Конечно, иногда нам придется расставаться на неделю или две, государственные дела не отпустят нас обоих одновременно. Но это не столь страшно, правда?              Минцзюэ хмуро посмотрел на него, словно пытался разглядеть в этой улыбке подвох. Он не хотел делить его, даже с императорским дворцом.              — Так значит, ты поедешь со мной? — переспросил он, и в его голосе проскользнула непривычная для него хрипотца.              — Поеду, — подтвердил Мэн Яо, и его взгляд стал необычайно серьезным, — или приеду сам через пару недель, как только Лань Сичень окончательно придет в себя. И останусь с тобой, а потом мы вместе приедем сюда. Вместо одного дома у нас их будет два.              Минцзюэ долго молчал, размышляя над его словами. Идея двух домов не желала укладываться в его голове, но обещание Мэн Яо перевесило всё остальное. Он медленно накрыл ладонь Мэн Яо своей рукой, прижимая её к своему сердцу.              — Хорошо. Пусть будет так. Но если ты задержишься хоть на день дольше обещанного… я сам приеду за тобой и вынесу из этого дворца на глазах у всей стражи.              Мэн Яо тихо рассмеялся, чувствуя, как напряжение последних дней окончательно покидает его.              — Я и не сомневаюсь в твоей решимости, Глава Не.              Не Минцзюэ коснулся его подбородка, заставляя поднять голову. Мэн Яо улыбнулся. Страх, сомнение и тревоги растаяли, сменившись настоящим, глубоким ощущением счастья. Не растерявшись, он подался вперед и прижался к губам Минцзюэ, руки сами собой взлетели вверх, крепко обвивая его шею.              Минцзюэ ответил на поцелуй так, как делал это всегда: чуть грубо, настойчиво и обезоруживающе искренне. Он притянул Мэн Яо к себе за талию, почти отрывая от земли, словно боялся, что тот снова сбежит от него в свои бесконечные лабиринты государственных дел и интриг.              В этот момент, под звездным небом Облачных Глубин, больше не нужно было играть роли идеального советника и непобедимого воина. Только жить. И любить того, кто стал дороже всего мира.       

***

      Копыта коней выбивали глухой дробь по мостовой. Всю дорогу воображение Вэй Ина, подстегиваемое усталостью и страхом, рисовало жуткие картины: разрушенные стены школы, пустые коридоры и тишину там, где должен звучать детский смех.              Когда они миновали главные ворота, тревога чуть отпустила: дома стояли целыми, а люди, хоть и выглядели усталыми и сосредоточенными, совсем не напоминали беженцев. Но для спокойствия Вэй Ина этого было мало.              — Лань Чжань, я… мне нужно… — он не договорил, лишь коротко взглянул на супруга.              — Скачи, — младший принц кивнул, понимая его беспокойства без лишних слов, — а я к брату.              Вэй Ин рванул поводья, заставляя измученного коня перейти на галоп, и пронесся по знакомым улочкам к поместью. Спрыгнув с седла еще до того, как лошадь полностью остановилась, он едва не споткнулся о собственные полы ханьфу.              — Сычжуй! — его голос прозвучал хрипло, надломлено, — где ты?!              Вэй Ин ворвался во внутренний двор, едва не снеся калитку с петель. В голове набатом била одна мысль: лишь бы он был в порядке… лишь бы не было слишком поздно…              В саду, под широким навесом, укрывшись от солнца, за низким столом сидел Сычжуй. Его светлый ханьфу был безупречно чистым, а волосы аккуратно собраны. Рядом с ним, сложив руки в широкие рукава, стоял старый, преданный слуга поместья, который служил в этих стенах задолго до рождения самого Вэй Ина. Будучи человеком грамотным и воспитанным, он был весьма уважаем и часто заменял учителя литературы. Он медленно ходил вокруг сосредоточенного Сычжуя и негромко, но четко диктовал что-то из классики, внимательно следя за тем, как тот выводит иероглифы.              Заметив всклокоченного, покрытого дорожной пылью Вэй Ина, старик вздрогнул от неожиданности, но тут же узнал хозяина, и его лицо, изрезанное морщинами, осветилось облегчением.              — Господин Вэй! — звонкий крик Сычжуя разрезал тишину сада.              Подскочив, он едва не опрокинувэл тушницу и, забыв про манеры, что ему так долго прививали, со всех ног бросился к нему через весь сад. Вэй Ин рухнул на колени прямо в пыль, поймал этот летящий к нему маленький вихрь, сгреб в охапку и прижал к себе так сильно, что у обоих перехватило дыхание. Он зарылся лицом в его плечо, жадно вдыхая знакомый запах дома и чистоты.              — Живой… — выдохнул Вэй Ин, зажмурившись до цветных пятен перед глазами, — мой маленький, хвала всем богам, ты невредим.              Сычжуй крепко обхватил его шею, всхлипывая и пачкая свои чистые одежды о грязный дорожный плащ Вэй Ина. Старик подошел ближе, отвесил глубокий, уважительный поклон и негромко произнес:              — Господин, мы молились о вашем скорейшем возвращении. В поместье было тревожно, но стража, прибывшая из дворца, не подпустила бунтовщиков к воротам. Молодой господин в полной безопасности.              Отчитавшись, он тихо удалился в дом, давая им возможность побыть вдвоем и окончательно принять то, что они стали друг для друга семьей.       

***

      Прошло чуть больше месяца, когда Цзян Чэн наконец полностью восстановился от ранения. Он снова мог дышать полной грудью, двигаться без оглядки на боль и вернуться к своим собакам. Столица так же полностью оправилась от попытки мятежа и теперь усиленно готовилась к предстоящей свадьбе императора. И все бы ничего, если бы самому Цзян Чэну не предстояло во всем этом принимать непосредственное участие. Вся эта суета и повышенное внимание к его персоне жутко смущали. И он никогда бы не признался вслух, что где-то очень глубоко в душе ему это даже немного нравится, особенно то, каким счастливым и одухотворенным все это время выглядел Лань Сичень.              Благоприятный для свадьбы день был назначен еще через три недели, и Цзян Чэн, помня о своем обещании, отправил приглашение для Сяо Мин. И уже с ужасом ждал ее комментариев по приезде. Принцесса никогда не стеснялась в выражениях, а уж теперь, как минимум, его ждало: «А я говорила!». Вэй Усянь же, вопреки ожиданиям, отнесся к новостям о свадьбе удивительно спокойно и почти ничего не сказал, лишь многозначительно усмехнулся, оставив Цзян Чэна скрежетать зубами от раздражения. Словно он давно что-то знал и теперь только убедился в своих догадках.              Дворец с каждым днём становился всё шумнее. Слуги сновали по коридорам с ворохами тканей, свитками, украшениями; где-то бесконечно что-то обсуждали, спорили, пересчитывали. Во внутреннем дворе уже начали возводить временные павильоны, а из главного зала доносился глухой стук — мастера устанавливали новые резные перегородки взамен пострадавших во время мятежа.              Цзян Чэн старался держаться от всего этого подальше: вся эта суета была не для него. Будь его воля, он бы просто устроил скромную церемонию без лишних глаз. И Лань Сичэнь, возможно, был бы не против такого варианта, не будь он императором, свадьбы которого ждали едва ли не больше, чем своей собственной. Поэтому Цзян Чэну приходилось молча сносить вежливые просьбы просто посмотреть на украшения или уточнить детали церемонии. Например: «Уверен ли генерал Цзян, что он хочет ехать за Его Величеством на коне через весь город?». Еще через несколько дней его ненавязчиво задержали, чтобы снять мерки. Казалось, спокойная жизнь закончилась: слуги кланялись слишком низко, разговаривали слишком вежливо, и каждый второй норовил напомнить, что теперь он не просто генерал, а будущий супруг императора.              Когда Цзян Чэна в очередной раз попросили задержаться и пройти куда-то, он даже не удивился и не стал спрашивать зачем. Скорее смирился и послушно пошел за слугой. Его провели в одно из внутренних помещений, где вдоль стен уже были разложены свертки тканей. Всевозможные оттенки красного и алого с золотом, слишком яркие, так, что в глазах тут же зарябило. Цзян Чэн замер на пороге и едва заметно поморщился. Все было чересчур вычурно и роскошно, к подобному он совсем не привык.              — Что это? — стараясь не звучать слишком ворчливо, спросил он.              — Свадебные шелка, господин, — ответил ждавший его тут мужчина, видимо, портной.              — И… Зачем я тут?              — Вам нужно выбрать, из какого сшить ваши свадебные одеяния…              — Мне? — удивленно переспросил Цзян Чэн.              — Ты вообще собираешься принимать участие в собственной свадьбе? — раздался позади него до боли раздражающе веселый голос Вэй Усяня.              — Ты что здесь забыл? — обреченно спросил Цзян Чэн.              — Собираюсь помочь тебе с выбором, — ответил Вэй Усянь, сразу же проходя вглубь комнаты и, окинув разложенные ткани внимательным взглядом, довольно ухмыльнулся, — без меня ты выберешь что-то совсем… Унылое.              — Я выберу что-то нормальное.              — Ага, нормальное, но для вылазки, ну, не знаю, например, собак выгуливать!              — Не самое худшее занятие, — хмыкнул Цзян Чэн, а перед глазами вспыхнул глубокий алый шелк, расшитый тончайшими золотыми нитями, переливаясь на свету яркими всполохами.              — Отличный вариант, — прокомментировал Вэй Усянь, болтая тканью взад-вперед.              — Слишком, — поморщился Цзян Чэн.              — Ворчишь, как почтенный старец, а не счастливый жених, — отозвался Вэй Усянь, вскрывая еще несколько свертков, — куда делся тот Цзян Чэн, который чуть что выпячивал грудь вперед, стоило лишь упомянуть о нем?              — Это другое.              — Теперь тебе кажется, что теперь ты будешь не грозным генералом Цзян, а всего лишь мужем императора?              — Нет, но… это все… — Цзян Чэн замер на мгновение, чтобы подобрать слова, — слишком показное… Все смотрят не как на генерала, а как на…              — Будущего мужа императора, — закончил за него Вэй Усянь, — а о чем ты думал, когда соглашался? Этого события ждали чуть ли не с самого его восхождения на трон. И гадали, какая же принцесса завоюет сердце самого красивого мужчины империи, но вот неожиданность… Им оказался ты, ворчливый, раздраженный генерал, который вдруг решил, что ему не нравится внимание. Хотя… ты просто не привык, что на тебя смотрят не как на оружие.              Цзян Чэн не нашелся что сказать. В чем-то Вэй Усянь был прав: ему не нравилось именно внимание, которое он заслужил только благодаря своему статусу жениха. Словно теперь это перечеркивало все то, чего он достиг ранее: то уважение, силу, характер — все, как будто бы, больше не имело значения. Нет, он ни капли не жалел о своем решении — Лань Сичэнь был тем, ради кого он был готов умереть еще раз. И ради него он готов был терпеть любые неудобства, но и перестать злиться на то, что выходило из-под его контроля, он не мог.              Портной рядом деликатно кашлянул, привлекая к себе внимание. Цзян Чэн машинально схватил первый попавшийся сверток ткани: шелк здесь был более плотный, не такой яркий и вычурный, глубокого винного оттенка. Золотая вышивка на нем не так бросалось в глаза, а скромно и мягко поблескивала, еще сильнее оттеняя цвет.              — Вот, — бросил Цзян Чэн, кивая в сторону ткани.              — Неплохо, — оценил Вэй Усянь, — но недостаточно роскошно для будущего супруга императора.              — Нормально, — упрямо возразил Цзян Чэн.              — Ты правда думаешь, что кто-то сможет отнять у тебя то, кто ты есть? Просто по факту замужества?              Цзян Чэн снова не ответил. Просто молча стоял, разглядывая шелк в своих руках. Чертов Вэй Усянь ковырялся в его душе, там, куда даже он сам не смел заглянуть. И почему-то его слова попадали точно в цель.              — Кажется, проблема в том, что ты сам не до конца решил, кем хочешь быть рядом с ним… — добавил Вэй Усянь без привычной насмешки в голосе.              — Я уже решил.              — Тогда перестань вести себя так, будто замуж тебя выдают насильно, — фыркнул Вэй Усянь.              Цзян Чэн едва слышно скрипнул зубами. Он снова взял в руки первый вариант шелка и сжал его чуть сильнее в руках. А потом, решив что-то для себя, коротко усмехнулся.              — Замолкни и передай портному, что я возьму этот.              — Другое дело! — обрадовался Вэй Усянь, — я уж подумал, ты решил сбежать не только от выбора, но и из столицы. И пришлось бы Его Величеству бегать искать тебя по окрестностям.               — Не дождешься, — коротко бросил Цзян Чэн, проводя пальцами по ткани, окончательно уверяясь в собственном решении.