Of All The Love Stories

Двадцать-одиннадцать, месиво грязи и снега, то был конец зимы, вроде суббота. Урбанизм цвета ртути присыпали карфагенским пеплом, белая жижа валила с неба, харкалась под мокрыми ботинками в минус семь, окрашивала каналы во все оттенки экскрементов. Безногие от мороза голуби в надежде на высшие силы призывно галдели, подыхая от голода; буксующие, злые, измотанные водилы, матерясь, гудели в заторах; промерзающие до костей прохожие грели дыханием руки, отскакивали от крыш-убийц, толкали друг друга плечами, обливали вербальными помоями; синюшное солнце ушло в очередной запой, изредка выползая за пузырем. Этот город будто был проклят в момент основания — чьей-то алчной душой, на всю глубину, до самой Преисподней и арок «Адмиралтейской», со всеми его обитальцами, скитальцами, страдальцами, сидельцами, бездомными, беглыми, убогими, бескрайне неизменно одинокими. Как второстепенный антигерой паршивого псевдоартхауса, проигравший самому себе бессмысленный джихад с потерями в личном составе, Джабраил сжимал перила моста с силой висящего над пропастью безысходности. Он ожидал от послевкусия уличной драки стандартной дрожи и тахикардии, но в этот раз ощущал только крепнущее желание разорвать, разодрать до привкуса железа на зубах. Металл холодил пульсирующее запястье, лишал чувствительности горящие суставы пальцев, отрезвлял раскаленными иглами боли. Он не отпустил, пока дрейфующий бурый лед внизу не перестал сбивать с толку хаотичными узорами, а адреналин не схлынул, возвращая хрупкий контроль рассудку. Не стоило глубоко вдыхать — истерический кашель придушил до разодранного горла и судорог в грудной клетке. Иногда он так же проклинал себя за решение селиться на острове, где ветра зимой блокировали двери и расклеивали окна. Васильевский походил на город в городе, инфернальный и подозрительно, пугающе автономный. В нем было все: унылые роддома и завлекающие кладбища, переполненные больницы и пустующие промзоны, скудные ассортиментом аптеки и богатые арсеналом оружейные. Нигде в огромном Петербурге не концентрировались так плотно психушки и нарколечебницы — навскидку пятая часть населения здесь сидела на таблетках за оконной решеткой. По соседству на любой вкус и кошелек — арбалеты, охотничьи ружья, огнестрел от дамских пистолетиков до пушек, холодное. Как иногда казалось Джабраилу, инфраструктуру острова намеренно создавали такой, чтобы в нужный момент изолироваться от него со всеми его обитателями, подняв мосты. Пусть психи с наркоманами отстреливаются друг от друга подальше от мирных жителей. Те, кто хоть с полгода успевал пожить здесь, неохотно съезжали в другие районы, но после с содроганием вырвавшихся из пасти чудовища старались это место не посещать. Февральский воздух, пропитанный ядом, разъедал до крови слизистые, истирал наждачкой глотку, заливал легкие коричневым ледяным киселем, сжимал голову раскаленными металлическими обручами. Каждый шаг по нечищеному асфальту отдавался глухим набатом между барабанных перепонок, засыпанные битым розоватым стеклом глаза слезились от рези фонарей. К ночи Джабраил свалился с жаром и пролежал неделю, не вставая, абсолютно дезориентированный. Из медикаментов у него оставалась пачка обезбола, залпом проглоченная в первые три дня. Время исчислялось природными часами в виде ежевечерних озлобленных женских воплей в сопровождении причитающего мужского скулежа. Иногда эту ругань сопровождали звуки побоев, слишком хорошо слышимые даже через две стены. Скорее всего, зэчка в комнате напротив душевно выбивала дурь из торчка-сожителя. Или дагестанка, обитающая у входа, дочь не гор, но порочной любви танка с бронетранспортером, мочила соседа-алкаша, обоссавшего их дверь на лестничную клетку. Джаба помог бы добить, если б имел силы подняться. А может, шарахнутая на голову бабка из затхлой берлоги через вестибюль от помойки, которую по ошибке называли кухней, грозила барыге с конца коридора скорой облавой. За стенами промозглой комнаты, в коридорах с битыми лампочками, в коммуналке, больше похожей на наркопритон, в районе-резервации умалишенных, больных и нищих, в городе изживших себя имперских амбиций и низвергнутых божков, в стране, сшитой грубыми нитками из кровавых лоскутов, уберечь разум в целости можно было только путем отсекания головы. Позвоночник ловил волны нервной дрожи от постоянного напряжения, к которому Джаба привык после методичных, жестких, не прекращающихся попыток проломить его заборы извне, продавить, задеть, уколоть, оскорбить, подставить, подтолкнуть еще на шаг к пропасти. Под таким стабильным артобстрелом продолжать улыбаться чужим мог разве что блаженный. К местной ментальности нельзя было привыкнуть — только родиться с ней. С детства тренировать на гибкость мораль, культивировать подозрительность, упражняться в грубости, поощрять трусость, торговать трагедиями, маскировать срам бутафорскими нимбами. Чтобы стать своим в чужом заледенелом болоте, следовало ногами забить остатки совести. Сколько мешков пыли он успел засыпать себе в глаза, чтобы не видеть? Сколько веревочных мостов перекинул через никогда не исчезающую пропасть? Через сколько «культурных» барьеров карабкался, игнорируя синяки и кровоподтеки? Сколько раз отрекался от своей невыжигаемой вовеки сути? Беспредельная грозовая серость в награду, ржавый металл дорожной каши, бесконечные полуденные сумерки. Свистящие простуженными соловьями окна эркера вели в гигантскую грязную пыточную, парадную девятого круга. Неделю спустя Джаба сидел в двух одеялах и куртке, пугал обитателей соседних нор оглушительным булькающим кашлем, питался нагретой кипятильником водой из-под крана, тихо ненавидел сдавший все позиции организм, людей в совокупности и неотвратную необходимость выходить из мнимо безопасного убежища, чтобы вскоре не сдохнуть от голода. Или не остаться похороненным заживо в некогда величественном восемнадцатиметровом гробу. Этот гроб продувался всеми северными ветрами, сколько бы он ни закладывал одеялами заклеенные окна. Батарея, как старая вдова, грела только саму себя, свисающая с облезлой лепнины, будто труп давно издохшего паука, люстра светила с рвением выгоревшего, добитого размером оклада бюджетника: одна лампочка из пяти иногда помигивала, остальные отсутствовали по причине не то сломанных патронов, не то поврежденной проводки. Модные, кажется, сталинские обои пожелтели еще при Хрущеве и устало сползали у оконных рам, хоть он и подклеивал их пару месяцев назад. Дырявый паркет скрипел еще под сапогами революционеров, на продавленном диване явно кто-то не единожды отходил к предкам, исцарапанный стол с шаткими ногами изживал свое, как тощая кобыла. Пара несочетаемых полок, одна кривая; шкаф, исполняющий функцию сарая; стул, исполняющий функцию шкафа; гора грязных вещей на его спинке; гора грязных кружек из-под разводных супов на столе... В этом городе разводили только супы, мосты и ближнего своего, последовательно возлюбив во всех позициях. Одним бесцветным утром, когда ненадолго утихла лихорадка, в жизни Джабраила наступил характерообразующий на ближайший период момент осознания одного утешающего факта: само его существование является всего лишь ожиданием дарующего блаженное забвение конца. Он рассудил — здраво в своем понимании, — что у естественного страха смерти не осталось смысла, так как смерть не может быть хуже той закольцованной бессмысленности, в эпицентре которой он обнаружил себя на тридцать втором году жизни. Он не собирался искусственно приближать свой бесславный финал, но мысль о жизни как об ожидании логичной развязки тогда его успокоила. Улеглись тревоги за будущее материальное положение; прошла ипохондрия — чем навредит разбитая губа или травма запястья организму, который так или иначе будет необратимо изношен? Скорректировалась система ценностей, стихли душевные грозы, на смену вспышкам гнева пришла апатия. Любое внешнее воздействие заставляло дергаться, как дохлую лягушку электрический разряд, изредка накрывая с головой краткими вспышками гнева: в сжатых кулаках на несколько минут появлялся невыносимый зуд сломать, разбить, ударить, расколоть, раскрошить… Но стоило задуматься о необходимости выйти за дверь дальше смрадной дыры в полу, амбициозно названной буржуйским словом «туалет», принять лекарства и решения, подать признаки жизни рабовладельцу, поесть и вымыться, в конце концов — как апатия каменной плитой давила на грудь, прижимая к постели. Все, на что хватало его отсутствующей мотивации к движению — выцарапанные на обоях перочинным ножиком зазубрины, способ не терять счет дням. Он мог бы лежать так еще месяц или дольше, разглядывать сколотую пыльную лепнину, направление, в котором ткали диванную обивку, отходящие половицы. Безвольной тряпичной куклой кружиться в водовороте мыслей о бренности бытия, причислять себя к лику лишних людей и гаснуть от констатации, что нигде и никем не ожидаем. Он до хруста ментальных позвонков скучал по сестрам, особенно по Динаре. В меньшей степени, но болезненней — по матери. Роза, старшая, на звонки отвечала раз из пяти. Прохладно интересовалась профессиональными успехами, сухо рассказывала о здоровье дальней и близкой родни, сурово пресекала любые инициативы, вежливо информировала, что мама не захочет с ним разговаривать. Динара, его маленькая ДинДин, поначалу раз в неделю-две писала, иногда звонила, подгадывая моменты, когда мужа нет поблизости. Обливала ушатом местных сплетен, выкладывала все тайны округи, давала послушать задумчивое лепетание крохи-племянницы, ругала за забитые пазухи, наказывала пить горячее. Вздыхала печально, плакала понемножку, настойчиво зазывала в гости, упрашивала примириться с мамой. Не выходила на связь уже третью неделю. Зато приветом из прошлого, как ударом под дых, напомнил о себе Юсуп. Джаба узнал номер и едва не плюнул в экран. Разумеется, не ответил. Все, что осталось у него от семьи — выцветающая, пожелтевшая, как его гробовые обои, фотография, которую мать увезла из их старого дома, когда старшая забрала ее к себе под предлогом помощи с детьми. Этот снимок стоял на полке, прислоненный к позолоченным вензелям рамки красивого кадра с Розой и Аланом в белых свадебных нарядах на фоне снежно-зеленых гор. Джаба стянул ветхое фото на память, навестив их перед отъездом. На снимке в центре отец. Высокий, стройный, со сдержанной, но радушной улыбкой. Его лицо за прошедшие годы постепенно стиралось из памяти, отзываясь в сердце незаживающей колотой раной. В глазах — гордость за старшего сына, рука на крепком мальчишеском плече. Тот похож на него, такое же мужественное, прямоугольное лицо, прямоугольные скулы, густые брови вразлет. Самый красивый парень в поселке, статный, плечистый, стал бы завидным женихом. Навсегда семнадцатилетний. Мать души в нем не чаяла. Она стоит рядом, повернувшись к нему вполоборота. Мягкий овал лица, резкие черты, брови с крутым загибом, как всегда нахмурены, взгляд строгий, прямой, с вызовом. За ее плечом Роза, опустила глаза, но гордо вскинула голову. Узкая талия, осанка царицы. Она с самого детства была такой, благородным лебедем среди сельских утят, во всем образцовая от платка до подола юбки. В отличие от шебутной младшей, которая невозмутимо проспала утро собственной свадьбы. ДинДин, еще совсем кроха, с удивленным личиком тянет палец в рот, ерзает от любопытства на руках у бабушки. Та тоже улыбается. Джабраил не мог заставить себя посмотреть ей в глаза и каждый раз жмурился, чтобы избежать слез. Сухонькая, маленькая старушка, сильная, как взрослый мужчина — стальная колонна, держащая их дом, с исчезновением которой тот стал разваливаться. Когда погиб брат, только она могла утешить мать. Когда умер отец, она тянула все хозяйство, пока дочь от горя несколько недель не вставала с постели. Ее безусловная, безропотная, бескрайняя, бесконечная любовь — единственный фактор, который после всех перемалывающих психику в фарш событий до сих пор сохранял Джабу относительно стабильным. Он легко выдерживал двухнедельный голод, но не мог выдержать одного ее любящего взгляда от стыда за то, чем является, хотя знал, что она бы простила. Жалела бы, обнимала, гладила по спине. Слушала, качала головой, утешала. Баюкала, как маленького. Он безумно скучал. Его самого не было на снимке, он не помнил, почему. Теперь это казалось правильным и символичным. Половина из тех, кто был — мертвы. Со второй половиной, кроме всегда идущей наперекор Динары, оборвана связь. Дома раньше висело и другое фото, всей семьи человек в тридцать, все в парадных одеждах. Молодые разъехались по миру. Из старших он изредка звонил дяде, брату отца, в Москву, поздравлял с праздниками, гарцевал амбициями, хвалился несуществующими перспективами, врал об успехах и планах в итоге вернуться, но возвращаться было некуда. На родине таких, как он, в еще не истлевший в коллективной памяти период краткой независимости имели законное право забивать камнями. Там человек по неблагозвучному по меркам нацболов имени «Джаба» был таким же чужим, как и в этом болоте. Жабе бы понравилось в болоте, зимами они вроде как впадают в летаргию до лучших времен, но на жабу он, по собственным ощущениям, не тянул. Максимум — на мертвую лягушку, холодную и скользкую от соплей, разложенную на прозекторском столе под садистской улыбкой маньяка Гальвани. Его заслуженный итог — судьба выдранного из цепи звена, бесславное забвение в абсолютном одиночестве, на враждебной, чужой стороне. Руми как в воду глядел. Отряд не замечает потерь, особенно когда теряет доходягу-пацифиста. Мать и так, по словам Розы, оплакивала его, как мертвого, невольно заставляя вспоминать подслушанный после символических похорон тихий плач и ее горькое «Лучше бы аллах забрал младшего». Джабраил был с ней солидарен. Всегда как не от мира сего, гораздо более проблемный, чем презирающая обычаи Динара, он ненавидел драться, но если бил, то калечил. Не любил играть в войну, не отзывался на призывы к мужеству и совести, витал в облаках, пропадал в книгах, возился с сестрами. Зато из духа авантюризма и от неуемной энергии выкидывал такие финты, что не знали, как наказывать. Как-то сунул снаряд в костер и чуть не присоединился к предкам. Мать всыпала так, что неделю было больно сидеть. Позже могла отлупить и за пропущенные уроки. Надломленная непрерывным горем и никогда не уходящей войной женщина со слабыми нервами. Он ее не винил, такого сына любая бы била. Как-то, еще в университете, он вычитал в книжке по психологии про технику третьего стула, куда следовало отсаживать себя-ребенка. Отсадил, скривился от омерзения. Испытал вместо сострадания живую потребность сломать немытую тонкую шейку, после чего решил такие эксперименты в обозримом будущем не повторять. Странненький, тощенький, уродливый мальчик с птичьим лицом, в юности он свое отражение не переносил. Видел в нем недоразвитый женский подбородок, острый клюв галчонка вместо носа, лягушачьи глаза навыкат, слишком маленький, с один глаз величиной, рот. Костлявый, с узкими плечами, длинными, тонкими конечностями, тихим голосом. Нравились разве что сильные ноги, мог бежать километр в гору с полными ведрами и не задыхаться. Да еще необычные вьющиеся волосы — по словам бабушки, богатое наследство от прадеда. Правда, ранняя лысина отца радость притупляла. Другие некрасивые мальчишки возмужали в орлов, раздались в плечах. Он же вырос в чуть более крупную галку-амфибию. Единственным, кто видел в нем какую-то странную красоту, был Юсуп, названный старший брат, который с его одиннадцати завел привычку наедине осыпать его комплиментами. Странными, но приятными, без спора, такие точно нравились бы девушкам. Джаба все свои девические порывы уже тогда тщательно прятал от сторонних глаз. Сейчас Юсуп был первым в его списке, кому он с радостью свернул бы шею. Острее всего это желание выжигало нутро, когда он трогал языком медленно заживающую, разбитую об зубы губу. Тактильные ощущения напоминали о недоумении, обиде и парализующей беспомощности в тот единственный до этого февраля раз, когда его челюсть встречалась с чьим-то кулаком. Юсуп не пожалел его, дембельнувшегося с Дальнего Востока, хотя звериная злоба не встретила сопротивления. Джаба был сбит с толку слепой яростью в его глазах— ожидал крепких объятий после долгой разлуки, тихих бесед, слез украдкой и жара в груди, но никак не побоев без вины и причины. Психика не успевала за опрокинутым с ног на голову миром. Юсуп, конечно, после извинялся. Оборачивал полотенцем лед, убедительно объяснял свой извращенный ход мысли, проникновенно делился эмоциями, заверял, что погорячился и поспешил с выводами. Он не был садистом, Джабраил знал это, потому слушал, не шевелясь и не чувствуя боли от шока. Его «Юся», возможно, тогда еще что-то к нему чувствовал. Но не был способен скрыть истинное отношение к земляку, которого — одного из немногих — не вернули из армии. К тому, кто «упал» в его глазах, «прогнулся» под извечного врага. Эхо второй войны десятилетней давности. Сам теперь сытно кормится из бюджета. Разобравшись, как ему казалось тогда, Джабраил накидал свои семь горстей земли на ложе их подыхающего союза. Избивать словами он умел метко и сразу до костей, тем более того, чье подгнившее нутро знал наизусть и до сих пор иррационально любил. Юсуп закрывал глаза, игнорируя его насмешки, не желал слушать рассказы о греховном вояке, захотевшем детку, и остывающим чреслами после того, как детка выросла. Парировал, что возмужавшей детке следует вести себя как мужчине, а она не ведет, ответственности не берет, выучилась у презренных кяфиров искуснейшему блядству, лезет, как преследующая армию проститутка, подставляется со знанием дела, и все ей мало, всего недостаточно. Награждал пощечинами за снисходительные ухмылки, выходил из себя за минуту — он, стоик, расчетливый боевой командир с гранитным, неколебимым самоконтролем. Джаба знал, куда бить. Армию он не вспоминал никогда, а лез не от каких-то новообретенных сокровенных знаний, а от незалатанной раны, которую оставило в груди дикое, отчаянное двухлетнее одиночество. Этот бой он в итоге проиграл, приучившись зажиматься, душить штормящие гормоны, сублимировать физиологию в работу, не реагировать остро ни на какие прикосновения. Искусно имитировать недотрогу. Навсегда заклеймил в сознании все другие варианты поведением шлюхи. Несмотря на эту полусознательную жертву, их прежнее взаимное доверие уже никогда не было восстановлено. Кануло в небытие. Они встречались тайно еще около пяти лет. Желание близости постепенно уходило из бледных глаз с заученным наизусть узором радужки, но в Джабе его хватало на двоих. До свадьбы сестры. Юсуп убеждал его, что так они смогут быть ближе друг к другу, не вызывая подозрений. Он молчал и улыбался, не глядя в глаза будущему свояку. Быть с мужем сестры означало бесчестие даже для такого утратившего всякое понимание о чести существа, как он. Малышка ДинДин, которую не предупредили о готовящемся постановочном похищении, от неожиданности кровно отомстила за брата: попытка затолкать коренастую сильную девушку на заднее сиденье закончилась ударом пятки в челюсть. Следствие — болезненный вывих. По ее рассказам, друзья Юсупа в травмпункте сгибались от смеха почти так же истерически, как она. Джаба вяло позлорадствовал. После официального сватовства он уверил себя, что на этом страстям в его жизни пришел конец, впереди — эпоха покоя, меланхоличного отшельничества и погружения в себя. Но со своими трофеями Юсуп так легко не расставался. Отпустил, только предварительно эмоционально искалечив по тому же принципу — око за око. Джабраил, как ему тогда казалось, оправился довольно быстро. Судя по яду и бессильной злобе со стороны нового родственника, глубоко уязвил. Довольно быстро отыскал ему замену моложе и красивее, чем растоптал окончательно. На этом война их была окончена. После всех проигранных кровавых боев он, наконец, одержал свою пиррову победу. Единственное, чего не учел — невозможность одержать победу над самим собой. Стереть с подкорки изученное до мельчайших черт лицо. С течением времени самые жестокие обиды затирались или пересматривались, ведомое органом размножения сердце пыталось оправдать и рационализировать причиненный ущерб. Мозг конкурента за это ненавидел. Джаба злился до стертых зубов, но ничего не мог сделать со своим подсознанием. Юсуп продолжал сниться ему. Особенно часто в последние две недели, которые он провел в полузабытьи. Иногда они, как в детстве, бродили по крутым тропам, ходили с отарой, пробирались к горному роднику, носились по склонам. Крали груши, жарили сыроежки на кострах, пачкали пальцы одуванчиками, жевали клевер. Беседовали о чем-то одновременно бессмысленном и глубоком. Он позволял Юсе вытаскивать из волос травинки и гладить по лицу. Целовать себя в орешнике. Иногда он закрывался локтями от побоев, не понимал, чем заслужил их, считал несправедливыми, неоправданными, неправильными, противоречащими самой сути мироустройства. Задавался вопросом, что сделал не так, где оступился, что упустил. Просыпался в паническом ужасе, терпкой обиде, с колотящимся сердцем. Иногда видел себя в их большом доме, будто был частью тройственного мезальянса. Это было неприятно, дискомфортно, мерзко. Сон, в котором он был вынужден ходить перед сестрой без одежды, почти довел его до слез от стыда. В других снах, зачастивших в последние недели, он жестоко расправлялся с Юсупом. С жутким внутренним удовлетворением и умиротворенным покоем выламывал суставы, дробил кости, давил трахеи, перерезал артерии. Засыпал землю в рот, чтоб тот перестал твердить, что любит. Затем разделывал, как козу, закапывал во дворе отцовского дома, где они играли, когда были детьми. ДинДин в его снах никогда не препятствовала. Стояла за плечом или на пороге дома. Улыбалась ободряюще, иногда наблюдала, иногда равнодушно уходила. Он боялся копать в этот повторяющийся мотив, так как хорошо знал сестру, ее чувства и образ мысли. Бессознательное прорывалось в сознание сквозь сон и подсказывало что-то, сигналило о какой-то ошибке. Он силой заставлял себя не думать об этом. Та семья уже не была его ответственностью. Динара принадлежала мужу, как бы дико это не звучало для его гибридного мировоззрения. Он не имел права вмешаться. Больше всего он ненавидел сюжеты, где они занимались любовью. Такие сны всегда начинались как лучшая эротика и заканчивались сожалением, удушьем и отчаянием. Максимально близкие к реальности. Он не был уверен, что в состоянии возбуждения смог бы отказать этому человеку, появись тот сейчас на пороге. Даже зная, что после будет себя ненавидеть. Привет, эрекция, прощай, рассудок. Гордость? Какая гордость?.. Спустя пять лет после триумфальной победы он все еще ворошил руками выжженную, пропитанную солью на метры вглубь почву своего нутра, оставив всякую надежду когда-нибудь ее засеять. Юсуп названивал уже неделю. С разных номеров, настойчиво и методично, в излюбленной манере осады, давая понять, почему перестала звонить Динара. Джаба игнорировал его заявки на реванш, отключив звук. Не столько из ненависти, сколько от отсутствия ресурсов для нового витка боевых действий. Ему едва удавалось поднять стакан, не говоря о трубке. Силы начали возвращаться после того, как похожая на БТР грузная дагестанка, с которой он имел негласный союз против ссущего в коридорах соседа-алкаша, без стука зашла проверить, не подох ли он. На это предположение ее навели прекратившийся кашель и прецеденты в истории его комнаты. Она оглядела его с опасливым неодобрением, заявила, что он стал выглядеть хуже, чем их запойный супостат. Принесла пару подсохших сырных лепешек и несколько пакетов с кашей. Вытолкала в душ, матеря на общем языке. Все, на что его хватило после — сменить белье и снова лечь. Накопленные за следующий день силы он растратил на блокировку всех номеров в списке входящих, начинающихся с характерных цифр. Кроме номера сестры. Им полностью овладело представление о себе как об окончательно засыхающем, выкопанном из земли семени занесенного в черную книгу ядовитого растения. Терять было нечего. Он заживо гнил в грязной обшарпанной коммуналке в соответствующем статусу обществе наркоманов, алкоголиков и социопатов. Здесь в порядке вещей был пропитавший все стены запах гашиша. В рамках нормы — размазанная по коридору блевотина, шприц на лестничном пролете, не запирающийся вход в сортир посреди кухни, вечно завешанной сушащимися вонючими тряпками. Смех вызывало понимание, что даже из этой дыры его скоро могут выкинуть, третий неоплаченный месяц ему не спустят. Денег по карманам и сумкам оставалось ровно семьсот сорок рублей. Либо бензин, либо еда, либо лекарства. И продать нечего. Подержанный старый ноутбук с разболтанными разъемами не стоил ни черта. Поломавшаяся в сотый раз развалюха застряла у Алила в гараже на неопределенный срок — для нее уже с десяток лет не производили запчастей. Джаба никак не мог решить, что для него более омерзительно: обобрать соседа на бутылки, чтобы их сдать, или снизойти к мольбам стремного преследователя из сети и дать отсосать себе за пару косарей. Главным выводом с опытом проживания в Петербурге стало для него понимание, что в этой стране со стабильным удовольствием можно работать только киллером. Или спортсменом-бойцом. Бьешь лица, тебя за это любят, еще и платят хорошо. Мечта, а не жизнь. Его собственная жизнь давно утратила смысл, цель, честь, гордость, совесть и перспективы. Tabula negra. Абсолютная свобода действий. Хочешь — сторчись, прыгни с крыши, перестреляй соседей, отжимай телефоны. Продай себя или толкай дурь. Мысль подкатить к живущему в конце коридора барыге заставила его рассмеяться вслух, затем глубоко задуматься. Мама всегда хотела, чтобы он был успешным человеком и хорошо зарабатывал. Может быть, если он станет отправлять ей суммы покрупнее, она когда-нибудь заговорит с ним?