Of All The Love Stories

От дневной меланхолично-горделивой претензии на скудоцветие грозового серебра с приходом сумерек город смело шагнул на ступень вверх по пьедесталу: будто скромный клерк с загадочной улыбкой сменил тусклый костюм на мерцающее золото пайеток заманчиво глубокого декольте дивы, томно выдыхающей жемчужные облака в яркую синеву заезженной белой ночи... До дивы Джеффри было далеко: слишком долго пришлось бы спускаться с пьедестала внутренней шальной императрицы. Столь аллегорически он мыслил разве что в кратком диапазоне некоторой степени опьянения: от первых проблем с координацией до первых позывов проблеваться. Этой многообещающей ночью он все еще был непростительно трезв и в то же время приятно взбудоражен. Он позволял себе рассекать Садовую неторопливой, вальяжной походкой кинозвезды с бессовестно виляющим из-за подпиленного каблучка задом. Каблучка сорок третьего размера он не нашел, потому вилял сугубо ввиду природной предрасположенности. И, конечно же, не оставался недооцененным. В ответ на свист и любовные призывы от компании хорошеньких юных чурочек со стороны Апрашки он кокетливо помахал; послал воздушный поцелуй своему преданному поклоннику-бомжу, не уступающему дорогу без попытки облобызать ручку; подмигнул очкарику, залипшему в боковое стекло новенькой «тойоты»; у поворота на Ломоносова с томной улыбкой оглянулся на мента, проводившего его тоскующим по ласке взглядом... Джеффри обожал эту улицу. Она отвечала взаимностью, нетипично полнолюдная в поздний час выходного, ощупывающая десятками заинтересованных глаз его стройные бедра, обтянутые ажурными резинками чулок. Ассиметричного кроя косуха и неуправляемый хаос кудрей объединяли все детали его образа под гибридным флагом панка и глэм-рока, даже если едва прикрывающая самое ценное бежевая юбка из фатина не сочеталась с мятой футболкой, в которой он проснулся около часа назад... Прогневанная Гюзель честно пыталась его разбудить, когда выходила часа за три до назначенного времени, стаскивала одеяло, трясла и пинала, затем в бессилии махнула рукой на нечленораздельное «Но туда ж мнут десять пшком» и с многоэтажной конструкцией удалилась в поздний питерский закат. Ничего удивительного, марафетилась она обычно часа по полтора. Николь вообще в день выступления с самого утра начинала свои дамские процедуры со всякими кремами, лосьонами и прочими тюбиками с пугающими названиями, а бедная Алиска, жгучая брюнетка, еще и вынужденно распаривала морду, чтобы нормально ее выбрить. Джеффри, в отличие от этих профурсеток, на сборы отводил минут двадцать, так как сразу родился красивый. О, в нем не водилось каких-либо твердых моральных принципов, глупых амбиций непонятого творца или планов длиною в жизнь, почти не было границ и совести, но зато в избытке имелись наглость и хитрозадость, а также эксплуатируемая этими качествами черта, в приличном обществе зовущаяся любвеобильностью. В образе героиновой чертовки он чувствовал себя естественнее, чем когда-либо в жизни, хотя ни разу не употреблял ничего крепче сигарет. Травка не в счет, о ней знала только Гюзель. И это была настоящая, без примесей, распробованная свобода. Возможность утонуть в джазе или самозабвенно играть ту убогую попсу, в любви к которой он стыдился признаться даже себе. Это был круг чокнутых стерв, которые за него урыли бы любого. И поначалу вводящий в ступор восторг в глазах поклонников, скажем так, жанра. Недешевые подарки от неожиданно щедрых спутников на ночь, которым он ничего не оставался должен взамен. Звенящие браслеты, подтекшая тушь и нежно-розовые шифоновые платья-мини, поверх которых он накидывал трофейную драную косуху, густо красил глаза, встряхивал кудри и сбегал вниз по лестнице. Чулки не спасали от прохладного ветра, но он жил на адреналине. Опоздание на собственные полчаса локальной славы не испортило приподнятого настроения. Он был задействован только в двух с половиной номерах, да и вообще, такую куколку обязаны были подождать. Он с почтением смаковал теплую июньскую ночь, любопытно заглядывая в темные галереи Гостиного двора, оценивающе рассматривая прохожих, провожая взглядом красивые автомобили. Этот район — апофеоз свободы и колыбель вседозволенности — вдохновлял его концентратом уранизма: бар на баре, клуб на клубе, за парадными от ар-нуво до классицизма — так называемые «сауны», почасовые гнездышки, магазины для взрослых с загадочными кабинками, съемки всякого необычного взрослого кино, кавалеры напрокат... Он, конечно же, не всему был личным свидетелем, но слышал всякое. Сегодня небольшой клуб-кабаре прятался за витиеватой вывеской аптеки и пурпурно-фиолетовой подсветкой совершенно не располагал к такому эфемерному понятию, как ответственность. Джеффри, как порядочный гость, первым делом уверенно направился флиртовать с симпатичным барменом, которого в прошлую встречу наградил прозвищем «Оральных дел мастер». Он знал, что этот парень от него без ума, да и как можно было не сходить с ума по такой прелести?.. Проглотив пару бесплатных шотов и трофейный коктейль, он повернулся к танцполу, устроив локти на стойке, съехал по стулу и с хищным видом оглядел зал в поисках знакомых лиц. Таковых оказалось немало, потому он пропустил момент, когда сверху нависла огромная тень, будто от заходящего на посадку самолета. Тень оказалась типом гораздо более мятым, чем его футболка, с ебальником — иначе не скажешь — таким, что можно приглашать сниматься в малобюджетном хорроре. — Вах, какой пэрсык! — зычно соригинальничал незнакомец. — Как остроумно, — Джеффри стек со стула, скривившись вполне искренне, и попытался отодвинуться. — Самое необычное, что я слышал. — И что тут дэлаэт такой красавыца савсэм адын? — не унимался тип, судя по блеску в глазах, тоже уже накативший, без спросу пытаясь приобнять за талию. — Уай, какой борзый арол, — в тон ответил он, неожиданно ухватив нахала за яйца. Стоило отдать должное, для бухого тот отскочил довольно резво. — Шары маловаты для такой красавицы. Мятый тип одобрительно заржал и одновременно незаметно ненаметанному глазу переключился в режим внимательного, почти рентгеновского изучения. Джеффри хорошо знал этот взгляд: так на него смотрели менты, сканируя мельчайшие движения, чтобы понять, стоит ли прикопаться с досмотром. — Идем, проверим, — тот опять полез лапать его поясницу, ненавязчиво пытаясь спуститься рукой пониже. — А вдруг в самый раз? Джеффри невольно прыснул, припомнив в голове капризным голосом Николь подслушанное где-то: «С одной стороны, он страшный, с другой у него затылок». Этот парень... Вернее, мужчина — на вид ему было лет тридцать пять или сорок, — выглядел так, будто пару минут назад разлепил очи после попойки с бомжами в Юсуповском саду: небритый недели две, в старой растянутой футболке и каких-то непонятного фасона джинсах, на голове такой шухер, словно ею собирали сено... Изо рта шманит коньяком, а вот от шеи — каким-то свежим, приятным ароматом, сбивающим с мысли. Обычно Джеффри в долгу по остротам не оставался, но учуял этот запах и принялся отчаянно тормозить. Он прищурился, с подозрением глядя в смешливые глаза на совершенно непривлекательном лице, и после некоторых раздумий порешил, что такому здоровому мужику, еще и с таким приятным голосом и хорошим парфюмом, он бы, наверное, дал. Даром что стремный. Дал шанс, конечно, а не вот это вот, не так сразу, любезный... Под настроение. Но никаких отсосов с таким видком. Ой, он что, рассуждал об этом вслух?.. От продолжения странного знакомства с распускающим руки нахалом его спасла Алиса, крепко ухватив за плечо и потянув в сторону гримерки под печальное: «Куда ты, пэрсык?» — Нашу прелестницу споили и пытались попортить! — громогласно возвестила она хмурой Гюзели, отложившей кисти на фоне замершей с круглыми глазами Николетты. — Опять надралась, — выдохнула та сквозь зубы. — Давай ее сюда. В гримерке меж див сопротивление было бесполезно — этот постулат Джеффри усвоил одним из первых, потому смиренно сидел перед зеркалом, с честью выдерживая испытание за испытанием и наблюдая, как из «пэрсыка» превращается в персиковое пирожное. Николь плойкой выпрямила, а затем опять с неведомой целью накрутила его волосы, распушив их до состояния козьей папахи и устроив газовую камеру лаком для волос. Гюзель какой-то вонючей водичкой протерла его лицо, намазала сразу тремя тоналками, до слез измучила глаза тенями и подводкой, жестоко дощипала одну бровь... Она тихо материлась при каждой его попытке дернуться, а он улыбался, несмотря на всю боль и дискомфорт, почти счастливый под ее порхающими руками. Она точно знала, что он терпеть не может этот традиционный артистический макияж, но от базовых процедур сценического грима никогда не освобождала. Контур губ черным карандашом, бордовая помада поверх — и в зеркале вместо Джеффри появилась ожившая кукла из секс-шопа. Ему такое даже нравилось. Дозированно. — Тринадцать минут, рекорд, — насмешливо одобрила Николетта. — Ну теперь хоть не стыдно с такой рядом стоять, — выпрямившись, выдохнула Гюзель. — Как говорят классики, — начала Алиса, будто произнося тост, — упала лицом в косметичку, лишнее сдула — и все, готова к празднику! Джеффри знал: девочки рады ему в гримерке, несмотря на все напускное ворчание на его несобранность и даже на то, что он среди них самый хорошенький. Николь не скрывала зависти к его длинным прямым ногам и тому, что он может бездумно позволять себе плоскую подошву вместо таких копыт, как у нее; Алиса поглядывала с тоской на его гладкие девичьи плечи и узкую грудную клетку — сделал сборочку в декольте и сразу как девочка, а ей, бедняжке, приходилось обыгрывать свои бицухи; Гюзель словесно и порой буквально дрочила на его аккуратное нежное личико, хвалила чистую кожу и огромные глаза с длиннющими ресницами — если завить, аж брови цепляют. Сама она свои наклеивала, да и рельефные скулы затемняла, чтоб облегчить прямоугольное лицо. У каждой из них имелась своя сильная сторона. Завораживающей особенностью Гюзели было саркастичное остроумие, рот-помойка без всякого фильтра и феерическая пулеметная находчивость в ответ на любую колкость. Она по неизвестным Джеффри причинам была горячо любимой звездой в среде бизнесменов, обожавших слушать, как жестокая дамочка поливает отборным дерьмом их коллег по цеху, да и их самих. Николь, молоденькая трансушечка с точеной фигуркой, модным лицом и натуральными, туго завитыми волосами, была самой сексапильной и пластичной в четверке. Помимо образования программиста она имела звание КМС по фигурному катанию и опыт работы моделью; ее техничная походка даже на двадцатисантиметровых стрипах, дерзкие вертикальные шпагаты и красота молодости пленяли мужчин всех возрастов и ориентаций. Джеффри считал себя сугубо гомосексуальным, потому испытывал смешанные чувства. С одной стороны, он уважал ее самоидентификацию и стиль жизни, а с другой — у него периодически случалась эрекция на ее совсем не девичью физиологию. Это никому не мешало: Николь официально встречалась с каким-то возрастным, но симпатичным дядькой, который обещал проспонсировать ей грудь. Никто из коллег ее не осуждал. При первом взгляде на Алису было очевидно, что она — владычица сцены, примадонна и богиня: драматическое образование проглядывалось в каждом движении ее рельефных рук фитнес-инструктора. Она всегда выходила в зал как к любимым подданным, приветствовала зрителей многочисленными воздушными поцелуями и голливудской улыбкой, умела за пару минут своими эмоциональными речами и живейшей мимикой завести публику, погрузить в транс, печаль или ликование. Ее обожали все без исключения господа и дамы. В паре с Гюзель они порой выступали как хороший и плохой полицейский, дискутируя или переругиваясь с кем-то из зала. Джеффри не обладал какими-то ярко выраженными талантами, однако имел за плечами многолетний стаж капитана университетской команды КВН, измученного цензурой, которому разрешили наконец неприлично, очень неприлично шутить на любые темы. Он так и принял решение присоединиться к стабильной на тот момент троице — заменял на каком-то корпоративе простывшую Николетту, увидел полсостава своей любимой команды, ощутил волну восторга и подписался на всю последующую движуху под руководством Гюзели. Даже смог уломать девочек разбавлять дефиле под фонограмму юмористическими пассажами и трагикомичными сценками. В толпе его обычно поддерживала овациями самая юная аудитория и почему-то молодящиеся мужики, близкие к кризису среднего возраста. Вроде того мятого типа. Судя по суете за дверью, у организаторов что-то шло не по плану. До сих пор Джеффри не видел, чтобы диджей оставлял свой пост и в панике носился по закулисью. Не прошло и минуты, как к ним в тесноту небольшой комнатки с единственным зеркалом влетел менеджер с доброй вестью об утерянной флешке со звуковым сопровождением. — Но ведь это ничего, да? — вопрошал он с надеждой в наивных юношеских глазах. — Вы же можете выступать так? Как бы вживую? Там есть синт и микрофоны. Совокупность убийственного взгляда Алисы, дрожащих губ Николь и медленного фейспалма Гюзели заставила Джеффри громко засмеяться. В целом он был не против предложенного сценария, если бы Алиса не стала так громко вопить, что она дипломированный театральный актер, а не какая-то там хабалка и не собирается выходить на сцену при таких условиях. Николетта нервно заламывала руки, пока Гюзель, очевидно сдерживая бешенство, спокойным, даже ласковым голосом в двух словах объясняла неопытному пареньку суть жанра травести. — Безобразие! Все должно быть испорчено! — В Алису вселился как минимум Катон. — Какое неуважение! Надо все делать самим! Таскать с собой пять запасных флешек! — И еще закачать на какой-нибудь хостинг для таких вот случаев со всякими дебилами, — почти трясясь, вторила ей Николь. — Ужас какой, вы слышите, как зал гудит? Надо было начинать пятнадцать минут назад!.. — Это ничего, они просто жрут пока, — успокаивал ее менеджер. — Короче, — прервала всех Гюзель. — Мы не выступаем вживую, у нас нет таких номеров. Как хотите откладываете программу еще на полчаса и быстро заказываете такси, я сгоняю за другой копией. Ну? Что вылупился?! Я в таком виде по улице не пойду! Джеффри выпал из беседы и уплыл в пучины мыслей о синтезаторе, который еще в первый визит в это заведение приметил на невысокой сцене. Старенький, но не самый плохой инструмент, он бы ему тоже дал. Шанс. У таких звук без усилителей на редкость паршивый, но если все заткнутся... Он как раз уже наклюкался до нужной кондиции. Алиса, слишком гордая, чтобы с импровизациями плясать обезьянкой перед поддатой жующей толпой, с сомнением на лице помогла застегнуть его серебристое платье-мини с бисерной бахромой по всей поверхности, будто из двадцатых. Он подтянул чулки повыше, досадливо заметив на них пару затяжек, затем осторожно поправил положение содержимого неудобных узких плавок. — Ты не слишком ужратый? — проникновенно поинтересовалась Николь. — Они все равно в восторге от меня, — он с хитрой улыбкой поцеловал ее в щеку, чтоб заново наносила свои тоналки вместо того, чтобы сгрызать ногти от волнения. — Стой, иди сюда, — позвала Алиса, доставая коробочку со стразами. Блестящие слезы в уголках глаз — ужасно неудобный аксессуар, но коллектив решил, что это неотъемлемая часть его образа. Никто его возне на сцене с переходниками и проводами препятствовать даже не пытался, несмотря на сомнительную устойчивость и задумчивые ругательства техника-самозванца. — Ва-а, работает, — обрадовался он, когда плюющийся пугающими звуками микрофон отозвался на щелчки. — Я часто в ужасе от клубной аппаратуры, но это прям пиздец, любезные мои, вот эта вот байда в переходе стоит косарь. Орги, я вас люблю нежно и трепетно в самые труднодоступные места, но признайте, вы не только просрали наш музон, но и пропили свою аппаратуру, без всякой альтернативы. Поэтому, сладкие, пока моя ослепительно сексапильная подруга бежит, сверкая шпильками, через толпу гопарей и джигитов за новым диском, вас буду развлекать я. Публика понемногу затихла, с интересом наблюдая за происходящим, и Джеффри расплылся в хитрой улыбке. Он нигде не чувствовал себя так же комфортно, как на сцене, и на этой конкретной сцене и вовсе видел себя королевой. Тело само встраивалось в этот особенный мир, меняло пластику, вселяло уверенность и красноречие в твердый голос, каким он раньше, в обычной жизни никогда не владел. — Ну да, девушка выпила бокальчик, но ничего, это не умаляет моего очарования, — хихикая с игривым смущением, проинформировал он притихшую аудиторию, подкрутив ноги синтезатора на максимальную высоту, затем поднес к нему микрофон со стойкой. — Пока мои девочки там в гримерке вытирают слезы и поправляют потекший мейкап, мы с вами тут немножечко развлечемся. Погрузимся в пучины истинного величия и вспомним нашу прекрасную армянскую царицу Ш-ше-ер. Тут есть армяне? Несколько человек в зале громко похлопали, кто-то даже свистнул. — Обожаю вас, мои пэрсики! А теперь цыц! Зал затих, как загипнотизированный, с первыми нотами знакомой большинству мелодии. Это было привычно и правильно, все внимание безраздельно принадлежало переливу из-под его пальцев. Он не нуждался в дешевом ритме старого инструмента, в нотах или переводе, давно помнил каждую партию и знал наизусть значение каждой строки этой песни. Ее явно писали специально для него: «Ты самодовольно шагаешь по городу будто с пушкой наголо, всего лишь паренек из маленькой деревеньки с планами на большой город. Дорогуша, ты хочешь приключений сегодня ночью? Что ж, ну хорошо...» Джеффри знал, что он откровенно невразумительный тенор, но довольно неплох в мурлыкающем диапазоне альта со своим универсальным бесполым вокалом. Не столь сильным и богатым, как грудной голос исполнительницы оригинала или данные любого нормального вокалиста. Но у него имелся убойный комплект из почти абсолютного слуха, чистого тембра и выкрученного на максимум артистизма. Да и камерному пению можно придать харизмы сексуальным придыханием, завлекающей хрипотцой или мягкими соблазнительными интонациями. А еще языком тела, плавным покачиванием бедер... Ха, а вот и стремный новообретенный поклонник лезет поближе к сцене. Джеффри подмигнул ему, особенно остро почувствовав, что, кажется, немного возбудился. — «Думаешь, ты свалишь меня с ног, и я буду лежать на полу, пока мое сердце не попросит пощады и пока я не начну умолять о большем?» — пропел он ехидно, с вызовом глядя в глаза сегодняшнему прицепившемуся как банный лист оппоненту. — «Ну так давай, детка, вперед, покажи мне, на что годен твой заряженный пистолет». Тот, судя по виду, пребывал в нирване от его скромных вокальных потуг. На словах «Ты не настолько сильный, уже скоро твои руки будут связаны» этот по-детски счастливый мужик даже захлопал ему, едва не сбив с внутреннего метронома. И да, Джеффри снова не удержался от соблазна заменить имя возлюбленного лирической героини на свое. — Tonight you’re gonna go down in flames, — тянул он, почти целуя кошмарный микрофон. — Just like Jeffrey James... На финальном обещании застрелить своего визави он поднял руку с клавиш, чтобы изобразить, что держит на прицеле этого лохматого дятла. На следующем кавере песни «Masterpiece» любимицы публики Мадонны сердобольная Алиса оттаяла и вышла поддержать его с найденным в недрах гримерки бубном. К третьей композиции о влюбленной Стрейзанд к ним присоединилась восстановившая безупречность макияжа Николь, после чего девочки решили повытаскивать за руки из зала не самых трезвых гостей для импровизированной имитации караоке на потеху остальной публике. Мотив проклятого «Титаника» Джеффри ненавидел все сильнее после каждого подобного случая, будучи неоднократным свидетелем самых ужасных эпизодов воющего насилия над этим несчастным антишедевром. Чуть запыхавшаяся Гюзель пунктуально загнала их обратно в гримерку ровно через полчаса, прервав музыкальную вакханалию под заверения диджея о пятиминутной готовности. Джеффри уселся на корточки со стянутым у кого-то бокалом шампанского и глядел, как девочки в спешке влезают в свои не менее блестящие наряды. Николетта снова тряслась, несмотря на свои неизменные фэшн-щи; Алиса, судя по настрою, готовилась триумфально выехать на сцену на золотой колеснице с пленным вождем галлов; Гюзель, спокойная и величественная, как и всегда, первая готовилась к выходу. Джеффри побоялся даже предположить, сколько стоило ее узкое вечернее платье, полностью расшитое пайетками цвета штормящего моря, покачивающееся тяжелыми волнами подола. Высокий парик, брови-дуги, темный, как провалы глазниц, макияж глаз, ярко-красные губы — все это делало ее похожей на злую, но роскошную ведьму, антигероиню любой сказки. Ее с лихвой уравновешивала тоненькая рыжеватая блондинка Николь, которая легко вписалась бы в классический образ протагонистки в своем усыпанном стразами золотом бандажном микроплатье, больше похожем на купальник. Алиса, пламенная южная красотка, самая крупная и яркая из них, выбрала соответствующее статусу длинный, винного цвета атласный фасон с разрезами чуть ли не до трусов, контраста которому добавлял объемный платиновый парик. Их состав окончательно укомлектовался месяца три назад, и с тех пор они апокалиптической четверкой слонялись по клубам, где платили смешные суммы на весь коллектив за номер, и корпоративам, где денег водилось гораздо больше, но публика была в разы неприятней. Случалось так, что рослой Алисе приходилось выходить из образа и брать за грудки оборзевшего гостя, Гюзель — успокаивать рыдающую от грубостей Николь, а Джеффри — за шкирку выводить на улицу «поговорить» подвыпивших дебилов, запугивать, пользуясь привилегиями своего происхождения, и заставлять извиняться перед артистами. В барах, клубах и кабаре, в особенности вокруг благодатной почвы улицы Ломоносова, подобные казусы были скорее исключением. Джеффри традиционно выпустили под конец как самую шальную из девиц, за ним последовал общий номер из сведенного прошаренной в компьютерах Николькой попурри, после чего Гюзель, отдышавшись и смягчив свою насмешливо-скрипучую интонацию, стала по очереди представлять творческих коллег. — С вами были сегодня самые горячие штучки этого города! Аплодисменты дерзкой, неуправляемой, удобно гнущейся во все стороны, сексапильной стервочке Николетте Братц! Николь, несмотря на снова трясущиеся коленки, твердой походкой от бедра, как андалузский жеребец, прошла в обе стороны по сцене, покружилась и встала на точку воображаемого подиума, оттопырив уже собственную пятую. Из зала раздалось озвученное нетрезвым голосом намерение вступить с ней в активную близость. — Э-э, брат! — сердито окликнул Джеффри, грозно махнув рукой в сторону энтузиаста. — Чо так бэз уважения? Хлопай давай! Николь улыбнулась ему благодарно с плохо скрываемым волнением. До абсурда идеальная во всем, каждый раз перед, после и во время выступления она пугалась, как в первый. Ему иногда казалось, что она слишком серьезно воспринимает саму себя, вечно тревожная и тайно переживающая из-за любой мелкой неудачи или насмешки. Потому, вероятно, и выбрала довольно спокойный, без провокаций сценический псевдоним, с каким не стыдно выйти на променад с консервативным бойфрендом. Правда, они все равно в минуты досуга прозвали ее «Шушу», «капусткой» на французском, как сказала Гюзель, чтоб сиськи росли. — Черешенка на нашем торте, также известная как Мисс Чили, она же Сеньорита Халапеньо, жаркая особа, великолепная Алиса Перчинка! Алиса прошла свой круг почета с польщенной улыбкой, поклонилась зрителям и встала рядом с Николь, выставив вперед бритую ножку в бордовой туфле-лодочке. — Но между нами, девочками, мы зовем ее аджикой, — не удержался Джеффри, хихикнув. — Наша любительница попиздеть, саботажница и подрывница, совершенно отбитая на голову, — кажется, Гюзель собралась высказать ему все наболевшее. — Сказочница с волшебным ртом... Поверьте, я знаю, о чем говорю! Которая до сих пор не может внятно объяснить, как ее зовут... — Меня зовут Джеффри, дорогая, — он шагнул вперед, покачивая бедрами и в своей манере чуть отклонившись назад. — Но ты можешь звать меня «Сексуальный хинкал». — Детка, это оба раза мужское имя, думай дальше, — не согласилась та. — Сегодня она у нас Шахерезада Ахмадовна. Итак, дорогие зрители, перед вами три моих горячо любимых сестры по разуму... — Или брата по дурости, — шепотом хмыкнула Алиса, когда Джеффри неустойчиво уцепился за ее платье. — Скажи «нет» водке! — Николетта Братц, Алиса Перчинка и Шехерезада Сексуальный Хинкал. А также ваша покорная служанка и финальная леди-босс, — Гюзель присела в изящном реверансе. — Ослепительная Гюзель! Зал взорвался настоящей овацией. Эту диву здесь знали давно и стабильно боготворили. Джеффри не собирался, как остальные девочки, удаляться в гримерку и приводить себя в порядок. Он был искренне уверен в своей универсальной неотразимости, потому позволил каким-то молодым людям помочь себе слезть со сцены прямо на танцпол и уйти в народ. Возможно, он сегодня слегка перебрал, но пока ему было хорошо и весело. Получасом позже Гюзель, все еще при параде, выловила его снова пристающим к бармену. — Солнце, еще пара шотов — и тебя кто-нибудь выебет прямо на стойке, — она встревоженно встряхнула его за плечи. — Будешь утром опять ходить и плакать, что надо меньше перчика жрать, а то жопка горит. — Она горит от любви, — жарко выдохнул ей в лицо Джеффри, тут же попытавшись засосать. — Уйди, противный, — скрипела она сдавленно, ладонями отталкивая его лицо от себя в понимании, что подружка, прибухнув, теряла характерный страх причинить вред и становилась очень сильным мужиком. А ей, миниатюрной и не совсем юной в общем-то даме, не так просто было совладать с высоким нетрезвым джигитом. Тяжелая артиллерия в лице Алисы тоже не смогла испортить праздник: пока Джеффри не упился окончательно, он явно на ком-то повисел, об кого-то потерся, кого-то развел на бухло, у кого-то дернул стакан, с кем-то договорился о свидании... Курсировал бесцельно, но с удовольствием от бара к танцполу и обратно, как субмарина на морской границе, периодически попадая в поле зрения лохматого вражеского эсминца. Подводя итоги того вечера, можно было смело утверждать, что сначала ему было бесконечно хорошо, а затем — бесконечно плохо. Гюзель проклинала его всеми высшими силами, призывая на голову бури и грозы, пока держала за плечи, чтоб в процессе избавления от содержимого желудка он не свалился в объятья унитаза. — Связалась с тремя долбоебами, блядь, — шипела она, вытирая его рассредоточенное лицо влажными салфетками. — Один посрался с бабой и ревет, как беременный кит, второй машет граблями так, что охрана собирается мусорам звонить, этот уебан накидался, как малолетка на вписке... Идиот несчастный... — Я несчастный, — слезливо соглашался он. — Я бедненький. Мне так хуево... Вытолкав его во двор подышать, Гюзель стала оглядываться в поисках идей, прикидывая, видимо, успеет ли отвезти его домой в такси до приезда полиции и не захлебнется ли он там до утра собственной рвотой. Джеффри покорно ждал, не способный принимать решения; все, чего он хотел — просто лечь, можно прямо на асфальт. — Это, понимаешь... — цеплялся он за подругу. — Такое дело... Золушка налакалась и того... Снова превратилась в тыкву... — В гондон она превратилась юзаный, Золушка, блядь, — злилась та. — Золушка не блядь, она принцесса, — наставительно информировал Джеффри, неловко усевшись на поребрик. — Ты что, сказку не читал... — Здесь нет противоречия. — И немножко уборщица... Приколи... Целый замок полов мыть... Ебаный стыд, а не жизнь... — Эй, Амиров! — вдруг закричала Гюзель, заставив его поморщиться. — Быстро сюда! — Так точно, строгая госпожа Гризелла! — отозвался смутно знакомый, бьющий по перепонкам даже метров с десяти голос. — Рад служить. Что стряслось у вас? — Вот этот дебил, — сквозь зубы выдохнула та, ткнув пальцем в печально спрятавшего лицо в колени подопечного. — Это моя дрэг-дочь. А также мой друг-долбоеб. Я не могу свалить, у меня там еще одна в истерике, а вторая сломала кому-то нос и не хочет идти на мировую, придется отмазывать. Свози его в травму, пусть желудок промоют. — Я сам... — Джеффри попытался встать и был тут же подхвачен двумя парами рук. — Промою... Где тут мусорка... Блевать он не любил категорически, но в последние полгода как-то даже втянулся, сообразив, что способ этот — один из самых эффективных по избавлению от потенциального утреннего пиздеца. Черный колодец урны, за края которой он неуверенно цеплялся обеими руками, характерным амбре отлично простимулировал желание очистить нутро. Гюзель жалобно захныкала от безысходности, отвернувшись, но не выпустила из кулака пучок его волос на затылке. — Э-э, пэрсык, ты только не ныряй туда, — участливо порекомендовал его потенциальный спаситель, наведя на нехорошие мысли о недавнем интригующем контакте у барной стойки. — Я с ним не поеду, он тоже бухой, — прогудел в недра мусорника Джеффри. — Да я только горло смочил, — хмыкнул тот добродушно. — Я тоже, — поделился он трагически. — Амиров, — устало вздохнула Гюзель. — Давай, подгоняй авто и принимай это чучело. Пиздуйте в травму, только бумаги не свети. — Понял, принял, — тот развернулся и чеканным шагом направился куда-то за угол. — Ты отдашь меня ему? — Джеффри печально выглянул из урны. — Он же стремный. А вдруг я залечу?.. У меня будут некрасивые дети... — Угомонись, чудовище, — она помогла ему выпрямиться и с сочувствием заглянула в лицо. — Амиров безобидный, как жеребенок. Максимум — туфлю отдавит, но с твоими не страшно. — Некрасавица и чудовище, — философски подытожил он, как ему казалось, членораздельно. — А если он меня трахнет? Ты дашь этому случиться?.. Хотя я не против... Он вкусно пахнет. А я вот нет... Что же делать... Вонючая на свиданку... Он снова наклонился, чувствуя подступающую к горлу кислоту, когда рядом притормозил здоровенный джип. — По ходу, у кого-то маленький хуй, — предположил Джеффри в импровизированный рвотоприемник. — Если захочешь, дам проверить, — весело пообещал этот некто Амиров, протягивая ему салфетки и открывая бутылку воды. — Ты прям незрелый такой пэрсык сейчас. — На хуй иди, — обреченно выдохнул он, сплевывая обжигающую горло слизь. — Я сейчас того... Примерно на этом моменте память перестала фиксировать дальнейшие приключения, сделав очевидным факт, что в чужую машину он попал уже в отключке. — Э-э, слышишь, брат, мне нельзя в травму, — он очухался в середине пути, прижимаясь щекой к приятной прохладе кожаного сиденья. — Я ваха-хабит, меня повяжут... — Да кому ты нужен в этой травме, — с улыбкой оглянулся Амиров. — Просидели бы часов пять, ты быстрее протрезвеешь. Джеффри собирался, исходя из разумности и логики, попросить закинуть его домой, но не успел, снова провалившись в небытие. По правде говоря, ему было совершенно плевать на траекторию их движения, даже если этот мутный лохматый тип собирался разложить его во всех позах или сдать на органы. На том свете явно не будет такой омерзительной и болезненной тошноты. А если и разложит — ну и пусть, секс в его жизни преимущественно представлял собой такую унылую рутину, вдруг хоть этот покажет что-то интересное? — Тебя правда зовут Джеффри? — вычленил он более-менее понятный вопрос из не слишком ясно воспринимаемого речевого потока. — Нет, Мага, — прокряхтел он, глядя в слишком яркие маленькие лампочки на высоком белом потолке. — Но ты можешь звать меня замуж. Пить соленую воду он не желал и активно отказывался, но плохо контролировал конечности, потому проиграл сражение с заботливым хозяином аккуратной, в отличие от него самого, квартиры. Потом, правда, мстительно заблевал ему этой водой всю ванну после предложения перекусить вчерашней пиццей. Далее снова следовало долгое блаженное умиротворение бессознанки, а затем наступило максимально неприятное утро. Первые секунд тридцать после пробуждения он чувствовал себя прекрасно и наслаждался приятным на ощупь постельным бельем, теплом похожего на взбитые сливки одеяла... Затем пришла головная боль, такая мерзкая, что ее сложно было принять за последствия обычной пьянки. Где он и что произошло, Джеффри пока не соображал, но беспечно сопящий рядом мужик позволял сделать некоторые допущения. Нет, в эту ночь никто не пытался покуситься на его честь, судя по отсутствию дискомфорта в интимных зонах, кроме разве что впечатавшихся в кожу резинок слишком тесных трусов. Насупив брови, он старательно завозился, пытаясь от них избавиться, затем спустил ноги с кровати, оглядываясь. Мужик все еще не казался ему симпатичным, даже после собственного героического спасения. Хотя... Ниже шеи все было стандартно-приемлемое, а местами весьма интригующее. Тем не менее Джеффри клятвенно пообещал себе больше не пить. Невыносимое желание смочить саднящее горло подтолкнуло его исследовать жилище со странным дизайном, напоминающим смесь уютной шведской квартирки и брошенного завода. Судя по семейным снимкам на камине в гостиной и равномерно распределенным по жилплощади остаткам женских вещей, у этого завсегдатая гей-баров явно были непростые отношения с супругой. Случайного посетителя Гюзель бы вряд ли знала по фамилии. Мысль эта заставила Джеффри передернуться от неприязни. Он невольно напрягся, увидев на заднем плане стоящих там же армейских фотографий до боли знакомые пейзажи. Эта сволочь еще и служила на Кавказе. Голубой берет в чине капитана, надо же. Очень голубой, судя по вчерашней встрече. С таким количеством наград в этом регионе можно было числиться участником только одного конкретного военного конфликта. Оставаться с этим человеком в одном помещении Джеффри более не желал, но как отправиться восвояси, имея в арсенале только рваные чулки, блестящее платье, боты и щетину, ответить себе затруднялся. — Мужик, слышишь, — он осторожно, выражаясь лексиконом Гюзель, как палочкой дерьмо, потыкал спящего в плечо. — Вставай, э-э. Тот непонимающе уставился на него, дезориентированно моргая, затем медленно вскинул брови и громогласно расхохотался. До слез, еще и хлопая по постели ладонью. Очевидно, попытка состроить из себя грозного горца с утра после пьянки обернулась провалом. — Парень, просто глянь в зеркало, — не в состоянии унять смех, предложил Амиров. — Пьяная помятая пионервожатая... Он разразился новым приступом истерического хохота, когда Джеффри, добравшись до зеркального шкафа в коридоре, не удержался от перепуганного «О, аллах!». — Тварь проклятая, сын шакала, провались ты со своим ржачем, — тихо злился Джеффри, так голышом и направившись в ванную смывать с лица следы вчерашнего триумфа. — Мерзавец, чтоб твой труп сожрали собаки... Тот с интересом наблюдал за ним, прислонившись плечом к дверному проему, внимательно разглядывал и о чем-то, судя по глазам, напряженно размышлял. Затем с очевидным подтекстом поинтересовался: — Судя по словарному запасу, бекон тебе не жарить? Джеффри хмуро оглянулся на него, затем метнулся к унитазу, чувствуя новый позыв поблевать. — Вот это я понимаю — правоверный! — снова расхохотался этот лохматый дятел.