Of All The Love Stories

Ночные дороги, блестящие алмазной крошкой после короткого дождя, ложились под новые колеса мягким ковром, нескончаемые гирлянды уличных огней компенсировали сдержанное северное солнце, а залив в часе езды холодным прибоем согревал сердце. На светофоре пустого в поздний час перекрестка возле Парка Победы Имран изумленно вскинул брови, заметив шустро ползущего по тротуару ежа. У Смоленского сквера красивым переливом запела какая-то припозднившаяся птица. Порой он жалел об отсутствии гор в ближайшей округе — с их высот город смотрелся бы бескрайним сияющим морем. Конечно, можно было пробраться на одну из крыш, но горы — это иное. Он давно уже бросил попытки объяснить жителю равнин или степей непроходящую теплую тоску по крутым склонам и слепящим вершинам: ее можно было постичь только среди многократного эха. Здесь не гасли окна многоэтажек, вывески супермаркетов и подсвеченные билборды, не засыпал вечно торжествующий центр, когда погружались в тишину окружающие районы. Доброжелательный снобизм хитро переплетался с очарованием упадничества, лоск тонко прорастал корнями в самое дно. Этот город был самобытным, дарил уникальное ощущение причастности к чему-то монументально-бытовому и в то же время родному. Россыпь оранжевых фонарей в каплях на лобовом стекле почти не мешала видимости, и потому включать дворники он не спешил — только сбросил скорость, невольно усмехаясь поэтичности своего настроения. Легкий влажный ветерок из приоткрытого окна пах свежестью и скошенным газоном, вдыхать хотелось полной грудью, на выдохе подпевая знакомым экзотическим мотивам из обновленной, навороченной по сравнению с предшественницей магнитолы. Для пассажиров у него фоном играл джаз на минимальной громкости, но с окончанием смены Имран выуживал из вместительного бардачка диск под настроение и порой бесцельно колесил, погружаясь в любимые мелодии. После дня, полного кратких знакомств с пестрой, колоритной петербуржской публикой, дарящей философское воодушевление многообразием жизней и судеб, его охватило приятное умиротворение. Дорожная молитва на сувенирной ладошке Фатимы, которую он прицепил на зеркало заднего вида, вселяла уверенность, в мыслях царил покой, сердце ни о чем не тревожилось в тихом, уютном одиночестве. План на раннюю ночь имелся незатейливый: подобрать подрабатывающую эскортом приятельницу у ресторана на Мойке, взяв оплату за бензин ее стихами вперемешку с цветаевскими прачечными рифмами; выпросить кипятка в термос в любимом ларьке с симпатичной продавщицей, если тот, ин-ша-Алла, еще не закрылся; сесть прямо на парапет или ступени пристани, свесив ноги в канал, чтобы поужинать в компании с рябью бликов на черной глади, под которой один Эло'им знает чьи проплывают радости и печали, чьи потерянные туфли, размокшие письма и бумажные стаканы из-под кофе, свежие утопленники, русалочьи песни, монетки на счастье, рваные пакеты из «Пятерочки»... Чай в маленьком походном термосе он допил еще днем, а вот завернутые в фольгу бутерброды с отвратительной на вкус колбасой в рот так и не полезли. Хозяйственная Майя с тех пор, как он помог ей с детьми переехать в соседнюю комнату, каждое утро смущала собственноручно приготовленным в дорогу перекусом, пока он не убедил ее, что обязуется готовить самостоятельно. Ее бутерброды не были настолько гадкими, а свои он чаще всего ухитрялся кому-нибудь скормить, с чувством удовлетворения почти ежедневно заглядывая в «шауарму» к другу. Паркуясь на Мойке, Имран перекрыл целый проезд и на всякий случай включил аварийку, хотя не собирался отходить далеко. Размял затекшую спину, около двадцати минут от условленного времени побродил вдоль канала. Изменчивая дама взяла трубку только с третьего раза и сердито попросила ее не ждать, будто навязчивого поклонника, что даже обрадовало его отпавшей необходимостью возвращаться в Московский район. Какое-то время он задумчиво разглядывал желтые цветы, названия которых не знал, в вазоне у одной из витрин, затем усмехнулся мысли, что Достоевский с Булгаковым незаслуженно наделили его любимый цвет дурной репутацией. С Мойки до Апраксина двора он ехал, покачивая головой и стуча пальцами по рулю в такт энергичной композиции на арабском, довольный от предвкушения грядущего собственноручно организованного приятного субботнего вечера. Однако мироздание имело о ближайших часах его жизни несколько иное представление. Аккуратно прикрыв водительскую дверь и уже направившись к ларьку, горящему маяком посреди почти безлюдных закоулков, он вдруг заметил знакомую высокую фигуру в центре какого-то откровенно безрадостного фарса. — Да твою ж мать, — он шепотом выругался в сердцах, свернув в направлении стоящей нестройным плотным кругом компании, в центре которой этот балбес, Алил, только что на кого-то замахнулся. Парня следовало срочно выручать, ибо по каким-то генетическим или социально-бытовым причинам к двадцати шести годам в серой жиже, заменяющей мозг в его в общем-то не злой голове, полоскалось от силы полторы извилины. Гораздо опаснее не самого сильного, на взгляд Имрана, интеллекта в его старом знакомом было дающее регулярные сбои чувство самосохранения, благодаря которому Имран лично пару раз забирал его из спецприемника и не так давно оказывал посильную помощь, дабы этот герой не присел за тяжкие телесные. И ладно бы он подставлял только себя — ма-ша-Алла. Как говорил Ахмад, естественный отбор. Однако местная детвора борзоту принимала за крутой нрав и активно пыталась брать с него пример. Так и в этот раз среди участников импровизированного ринга Имран узнал как минимум троих, кому еще не было шестнадцати. Один из них точно был его земляком. Сам Алил стоял на чуть согнутых ногах, тяжело дышал, был на взводе и, судя по окровавленной рубашке еле стоящего на ногах оппонента, отчаянно скучал по нарам, но в абсолютный аффект еще не вошел. Повернувшись на оклик, он тут же растерял свою боевитость. Имран даже несколько озадачился, узрев картину целиком и опешив от посыпавшихся сухим горохом изощренных националистически-ксенофобски-шовинистских ругательств со стороны пойманного парнями за руки вроде бы скина. Классические «хачи ебаные» и «овцеебы вонючие» в его экзистенциальном монологе были самыми мягкими и даже комплиментарными эпитетами. Имран немного позавидовал такой удивительной речевой изобретательности, поразившись, что обладатель столь обширного словарного запаса непечатной лексики оказался настолько тупее его бедного Алила. Главная мысль неприятеля, которую ему, человеку с образованием, выцепить оказалось не так просто, состояла в обвинении каждого в компании лично и в рамках общих геополитических процессов в коварной экспансии на север, притеснении местного коренного населения и бесчестном нежелании сохранять обычаи своих народов, оставаясь в родных аулах. Не прошло и минуты, как Алила снова пришлось ловить за руки. Причем успокаивать его следовало, применяя всю наработанную годами деликатность, дабы не порушить образ ментора в глазах последователей. — Уймись, ты что? Подумай, ну, — он развернул Алила к себе за плечи и продолжил тише: — Тут камеры везде, помнишь? Тебя в отделении ждут как родного. Один проступок и все, никто не поможет. Не ведись на их провокации, ты здесь нужнее. Несколько секунд тот бросал злые взгляды на плюющегося кровью агрессора, затем вывернулся из хватки, одернул куртку и нехотя кивнул. — Да отойдите вы, он же пьяный, — Имран опасливо приблизился к раненому пацану-неонацисту, мелкому и тощему, и схватил его плечо, позволяя парням расступиться. — Это он виноват, — глухо пробурчал один из самых юных друзей Алила. — Только силу понимает. — Мансур, — нахмурился он. — Здесь ты — лицо нашего народа. Не позорь его. Почувствовав, что раненый глубоко вдохнул для очередной пространной эпиграммы, Имран поволок его к ларьку за чем-нибудь холодным, чтобы остановить все еще капающую из носа кровь, но тот поперхнулся воздухом, закашлялся и попытался осесть прямо на асфальт. Внимательные взгляды — половина насмешливые, половина не одобряющие — никак ситуации не помогали, что не могло не злить. — Пойдем, давай, держись за меня, — уговаривал он пацана, как никогда ясно осознавая, что очень скоро пожалеет, что не поехал с Мойки прямо домой. Ничего другого не оставалось, как с тяжелым сердцем усадить его на пассажирское сидение, следя за тем, чтобы кровь не попала на чехлы. Вставленные в нос салфетки и холод газировки из ларька на переносице пробудили в коротко остриженной голове парня остатки здравого смысла или совести: в ответ на все упреки он упорно молчал и опускал глаза, взяв пример с недавних неприятелей. Что с ним делать дальше, Имран не имел ни малейшего понятия, потому в сомнениях вернулся к Алилу. — Ты в курсе, что они уже могут присесть за разбой? — взял он сходу строгий тон, поглядывая на парней, поодаль жмущихся друг к другу, как синицы-конспирологи. — Эй, Мансур! Подойди сюда. Сколько лет? — Семнадцать, — мальчишка подбежал, по-прежнему не глядя в глаза. — Правду говори, — Имран перешел на родной, надеясь, что это призовет его совесть к ответу. — Пятнадцать... — нехотя тихо ответил Мансур. — Будет. — Как мать? — чуть смягчившись, поинтересовался он. — Хорошо, — парень совсем смутился, нервозно сцепил руки за спиной и принялся покачиваться из стороны в сторону. — А брат? — Нормально... — Хорошо, иди, — глядя, как тот припустил к своим, Имран посмотрел прямо на Алила. — Ты понимаешь, что они в тебе видят лидера? — У них свои... — начал как будто оправдываться тот. — Я не трогаю твои представления о чести, — пресек он эту попытку. — Это твое дело. Но если ты их ведешь, ты за них отвечаешь. — Ты в его возрасте с автомата палил, — с вызовом ответил Алил. — Мы не на войне, спасибо аллаху. — Аль-хамду ли-лла... — Ты его мать знаешь, ел у нее, в глаза ей смотрел, — осадил его Имран. — Как она переживет, если с ним что-то случится? А если еще приступ будет, кто ее повезет в больницу, ты? — Хорошо, хорошо, — Алил наконец решился посмотреть ему в глаза. — Не слышу. — Хорошо, ты прав. Буду учить их бояться. — Учи их думать, а не бояться, — устало поправил его Имран, проигнорировав пассивно-агрессивный выпад. — Горячая кровь чаще вредит, чем помогает. — Что, все? — усмехнулся тот с нескрываемым пренебрежением. — Ты теперь у нас за старика? — И сам учись думать, — добавил он. — Агрессия — это страх. Ты слишком сильный, чтобы бояться, орел не боится воробья. Иди к детям. — Жене своей так скажешь, — огрызнулся парень, но послушно развернулся и направился к ожидающей компании. Пьяный малолетка с разбитым носом вроде бы прикемарил, предварительно выхлебав сладкую газировку и бросив банку на землю возле открытой двери автомобиля. Он сидел с закрытыми глазами и откинутой назад головой, дышал через рот и не двигался. Осознавая необходимость привести его в чувства, чтобы выведать хотя бы адрес места жительства, Имран все-таки попросил продавщицу в ларьке заварить ему в термосе чай послаще и поделиться пластиковым стаканчиком. Алил зачем-то снова подошел, однако его парней поблизости уже не было видно. — И что ты решил с ним делать? — спросил он неуверенно, переминаясь с ноги на ногу. — Домой отвезу, что с ним еще делать? — устало пожал плечами Имран, пессимистично провожая последние надежды на приятный вечер в обществе самого себя. — Отвези в лес и выкинь, — хмыкнул Алил. — И что, он от этого станет нас сильнее любить? — вернул он усмешку. — Не жалеешь, что не взял аудюху? — после недолгой паузы, оглядев его машину, поинтересовался парень. — Не, спасибо, мне предыдущей хватило, — Имран содрогнулся от воспоминаний о почти ежемесячном, а порой еженедельном ремонте его старой развалюхи с достойным самолета пробегом. — И как эта? — Да отлично все. Вот, колеса поменял. Повыше стала, плавно идет теперь. А то прямо подскакивала на лежачих полицейских. — А что динамики? Эти не шипят? — в глазах Алила отражалось искреннее любопытство, помешанное на запрятанную обиду, что Имран не приехал за новыми колесами к нему в гараж. — Эх, высший класс! — с легким чувством вины чуть наигранно восхитился он. — Спасибо за них, дорогой, как в яме с оркестром еду. А то с теми все нервы убил. По правде говоря, старые динамики раздражали лишними шумами только в сильные морозы, но после наезда паренька хотелось для баланса похвалить. — Ты это... Я хотел... — Алил уставился на него в упор, явно желая что-то сказать, но не решаясь. — Ты... Имран терпеливо подождал несколько десятков секунд, мельком поглядывая за раненым в машине, затем, не выдержав напряженной паузы, разулыбался: — Там в дверке для бензина, представляешь, еще закреплен такой салатовый скребок для снега, который еще и лупа. — Только ты можешь такой фигне радоваться, — Алил мгновенно подхватил его улыбку, но прямо уже не смотрел. — Еще знаешь чего... Ты это, дренажные отверстия в передней двери смотри иногда. Я паре этих шкод двери уже красил. Там конденсат копится, прям заливает, может поржаветь. Но ты не думай плохо, гальваника вообще хорошая. — Не хочешь помочь с этим? — Имран кивнул на удивленно вертящего головой пассажира. — Хочу добить, — признался Алил, снова начиная злиться. — Так что ты вези его уже скорее... домой. Салфетки в носу нисколь не мешали юному агрессору умять подмокшие в фольге бутерброды. По месту жительства появляться в таком виде он, все еще нечетко артикулирующий, отказался, сославшись на слабое здоровье матери, чем поставил Имрана в тупик, но тут же попросил отвезти его к другу в Купчино. Разумеется, куда ж еще? — Кароч, езжай на Витебский, а там покажу, — неопределенно махнул он рукой вперед. — Вокзал? — уточнил Имран. — Какой нахуй вокзал, проспект, ебана... Поддерживать светскую беседу с ужратым нациком он желания не имел и намеревался молчать, дабы поберечь нервы, но тот сам вдруг решил инициировать диалог. — Эт че у тя? — он рассеянно потыкал пальцем в висящую на зеркале ладошку с молитвой. — Ты че, жид? — Я из Грозного, — Имран тяжело вздохнул, втайне надеясь, что эта информация угомонит невоспитанного малолетку. — Хуясе... Зиг хайль, — тот заржал гнусаво. — Аллаху акбар, шалом алейхем... Ему остро захотелось закрыть лицо рукой, но он усилием воли продолжал улыбаться и следить за дорогой, заодно порадовавшись, что в машине нет Джабика или Джеффри. Первый бы уже этому полудурку въебал, второй бы выебал. — Чет ты не похож на чечурку, — после ряда интеллектуальных усилий, отразившихся на лице, выдал пацан. — Чечурки — они же типа суровые такие. А ты больше как какой-нить... Типа... Не знаю... Добрый армяха. Или жидок. Или этот, как его... Адыг... Пиздец ржачное слово... Адыг... Тыгыдык-тыгыдык... Ха-ха... Попытка убедить себя, что это просто очередное изощренное испытание, дарованное ему высшими силами для обретения мудрости и познания дзена, трещала по швам. — С чего ты на тех парней так рассердился? — он попытался сменить тему. — С чего, бля? — возмущенно вскинулся нацик. — У тя на родине типа нормуль ссать на дверь магаза? Макаки черножопые... — Они обидчивые бывают, — предупредил он не без намека. — Обидчивых в сраку ебут, — тот только сильнее распалился. — Че, ты тоже, как псина, на двери ссышь? Не, ты добрая чечурка, у тя слишком тачила чистая, ты, наверно, в макдачный сортир ходишь бумагу пиздить... — Я думаю, для твоего носа будет лучше, если ты помолчишь, хорошо? — не выдержал Имран, с секунду жалобно поглядев на небо в лобовом стекле и мысленно воззвав к предкам. — Лан, договорились, — тот неожиданно послушно заткнулся, позволив с облегчением выдохнуть, но уже спустя несколько минут усугубил свою проблемность тем, что начал отключаться. Заметив это боковым зрением, Имран затормозил, выругался и быстро протянул правую руку, одновременно удерживая пассажира вертикально, чтобы дернуть за основание ремня безопасности и тем самым его заблокировать. — И действительно, вот что с тобой делать? — с раздражением и без какой-либо надежды на ответ вопросил он в пространство. Вариантов было много, так как они еще даже не выехали на упомянутый проспект: остановиться и приводить несчастного в чувства хлопками по щекам и брызгами воды; тащить в травматологию для выявления возможной черепно-мозговой; отвести куда-нибудь в Лисий нос и уложить там на скамейке, как предлагал Алил, все равно этот алкоголик вряд ли их впоследствии опознает. Исходящее от него амбре намекало, что самой глубокой его травмой была тоска в компании зеленого змия. Он снова включил аварийку и в раздумьях осуждающе уставился на профиль сидящего рядом. Этот ушлепок успел вынуть из носа кровавые салфетки и, кажется, кинул их на коврик под ноги. Джаба бы точно ему врезал, сломав еще и челюсть. А Джеффри наверняка сказал бы, что пацан даже симпатичный, если применить его рот-помойку для чего-то более продуктивного и приятного. Имрану, несмотря на все незапланированные неудобства, злость и недовольство, было его даже жаль. Твердая рука Алила обеспечила супостата парой фингалов на ближайшие несколько недель. — Ладно, — вернул он руки на руль. — Машалла, как говорится... Разум подсказывал, что он совершает непростительную глупость и о своем малодушном поступке обязательно еще не раз пожалеет, но решать проблемы совершенно чужого человека в ночь между двумя самыми тяжелыми сменами не было никаких сил. Время давно перевалило за полночь, спать хотелось неимоверно, до подъема оставалось меньше семи часов, а спина ныла так, будто он весь день таскал мешки с цементом. Слишком сонный, чтобы продолжать злиться или прислушаться к разуму, он свернул знакомой дорогой. Утром разберется. У парадной временного иждивенца удалось немалыми усилиями растормошить, он даже в целом самостоятельно сумел подняться на третий этаж, но в комнате на каких-то остатках осознанности сел за стол и бездумно уставился в стену, не пытаясь задаться вопросом, где находится. Укладывать его в свою постель грязного и в крови Имран не желал, да и при взгляде на трясущиеся от холода конечности насупленного пацана в груди против всякой логики просыпалось сочувствие. Он помог ему переодеться в футболку и укрыл пледом, согрел на кухне суп, но попытка накормить этого убогого столкнулась с неспособностью того попасть ложкой себе в рот. Имран разложил диван и, преодолевая брезгливость и вновь пробудившуюся неприязнь, постелил ему у стены, оставляя себе на всякий случай путь к побегу. Мало ли, начнет буянить, кто эту алкашню разберет. В коридоре коммуналки было тихо, и только если прислушиваться, из одной комнаты можно было уловить мерный стук, из другой — агрессивный металл, из третьей — ржание на два голоса и легкий запах гашика, на который Имран уже давно перестал обращать внимание. Он улыбался, отстирывая рубашку от крови: по одному только звуковому сопровождению можно было с точностью сказать, чем заняты сейчас его соседи. Живущий напротив талантливый паренек-скрипач заучивает очередное произведение; подруга, занимающая комнату слева от Имрана, рисует под любимую музыку; студенты-оболтусы справа от скрипача уже третьи сутки отмечают день рождения одного из них. Остальные, скорее всего, уже спят. Кроме, как оказалось, Артура, соседа через комнату и по совместительству лучшего друга, с сонным удивлением заглянувшего в открытую дверь ванной с пачкой сигарет в руках. — Кого-то отпиздил? — хмыкнул он хрипловато, запахнулся плотнее в халат и прислонился к стене с ухмылкой. — Если бы, — вздохнул Имран. — Хотя, если честно, очень хотелось. — Холодной стирай, — кивнул тот подбородком на потемневшую от воды тряпку. — А лучше бы замочил. — Злой ты, Артушка, — засмеялся он. — Я про рубашку, — тот разворошил рукой зачесанные назад черные волосы и вдруг хмыкнул. — Последний раз сюда парней приводил Джеффри. — Сегодня исключение, — ожесточенно натирая ткань куском мыла, сквозь зубы пояснил Имран. Вернувшись в комнату, он договорился с совестью и в целях личной безопасности обшарил джинсы незнакомца, но никаких документов не нашел. В карманах помимо бумажника с монетами и старого перочинного ножа обнаружился всякий мусор вроде пары гаек, резиновой прокладки, обертки от жвачки... Мятый одуванчик... Имран невольно тепло улыбнулся, разглядывая на ладони цветок и припоминая, как таким прозвищем в детстве дразнила его сестра за упрямое нежелание стричься. Засыпать, нюхая перегар, было непросто, потому вскоре он снова поднялся, чтобы приоткрыть окно и впустить свежий воздух. Ложиться рядом с этим скином отчаянно не хотелось, потому Имран некоторое время просидел на подоконнике, разглядывая его и пытаясь убедить себя в том, что не таким уж плохим способом дожить до утра была попытка ненадолго представить, что рядом не ужратая русская малолетка с разукрашенным лицом, а кто-то близкий и родной, с кем можно разделить тихую летнюю ночь. В каком-то из параллельных миров он, возможно, так и жил, каждый день перед сном обнимая любимого человека. Но, увы, не в этом. Проснулся он через несколько часов от копошения рядом и усилившегося запаха перегара, по ощущениям бьющего прямо в лицо из непосредственного источника. Поборол желание сморщиться или отвернуться, открыл глаза и еле проглотил злорадный смешок: под перепуганными глазами несостоявшегося агрессора уже симметрично расплывалась фиалковая синева, суля скорый отек и звание первого красавца среди таких же купчинских полудурков. — Уай, какие глаза у тебя! Прямо сапфыры! — этот факт почему-то показался ему таким забавным, что удержаться и не подстебнуть несчастного не получилось. Пацан в ответ посмотрел на него таким взглядом, что над этой своей шуткой Имран посмеивался всю следующую неделю. Несмотря на то, что катастрофически не выспался, собирался он на работу с радостью, что скоро расстанется со странным нациком навсегда и сможет забыть про него, как про дурной сон. Тот все так же перепугано вжимался в стул, следя за ним взглядом пленного новобранца — видимо, потихоньку вспоминал свои вчерашние сентенции и удивлялся, почему до сих пор жив. На кухне Имрану встретилась Майя, будто бы даже нарядная, с красивыми, гладкими каштановыми волосами, легким запахом им же подаренных фруктовых духов и приятным глазу румянцем. Гренки на ее сковороде пахли соблазнительно, но объедать троих деток он постеснялся. Зато похвалил ее хорошо сидящее зеленое платье в крупный цветок, сравнив со сказочной лесной феей, и вкратце пересказал свои вчерашние злоключения. Отсмеявшись, она в ответ поделилась с ним историей про раввина и козу, суть которой сводилась к следующему: как-то один еврей, живущий в тесноте и бедности со своей большой семьей, пришел к раввину и пожаловался на тяжкую долю. Тот посоветовал привести в дом козу и прийти через неделю. Во вторую встречу бедный еврей буквально плакал, рассказывая, что теперь его жизнь совершенно невыносима, и тогда раввин сказал ему увести козу из дома. В третью встречу еврей пришел радостный и долго рассказывал, как же хорошо и просторно стало без козы. Имран от смеха едва не уронил чайник с кипятком себе под ноги, когда заваривал крепкий сладкий чай, чтобы его трясущаяся от страха коза пришла в себя после алкогольного отравления. Заодно нарезал бутербродов со вчерашней скользкой колбасой, так как парень умял ее и не поморщился. Он решил не забирать у несчастного свою футболку, тем более носить ее после такой алкашни не горел желанием. Подвез до Купчино, торопливо попрощался и поехал работать, проветривая салон и счастливо продолжая ухохатываться от Майиной истории про козу. Тот день ему не омрачало ничто, кроме разве что понимания, что в комнате, скорее всего, и вечером еще будет вонять солодом, а постельное белье придется перестирывать. Благо на добротную вместительную стиральную машину они уже месяц как скинулись всей коммуналкой по его же инициативе. Он был в курсе, что остальная мужская часть жильцов большей частью личную гигиену презирает и высокомерно игнорирует, у его соседа справа имеется выход к стояку и своя бытовая техника, Артушка пользуется услугами прачечной и химчистки, а агрегат этот по большому счету нужен двум оставшимся барышням. В особенности Майе, которую он буквально тайком со всеми тюками детских вещей увозил от мужа, по пьяни распускающего руки, пока тот был на работе. Она не была красивой в стандартном понимании этого слова, но ее скромная, искренняя улыбка, уютная хозяйственность и мягкое женское сердце очаровали его с первой встречи. Без сомнений, такую девушку он мог бы с гордостью привести в семью, даже несмотря на трех малышей от первого брака. К детям он в целом относился доброжелательно, но эту троицу уже успел полюбить и проблемы в них не видел. Да и его мать со слезами счастья приняла бы и их, и добрую невестку. Пару раз он уже радовал Майю букетами без особых поводов и потому считал себя вправе наконец-то пригласить ее на свидание, в особенности после покорившей его истории про козу. По всей видимости, стесняясь его трат, она предложила заглянуть в небольшой деревенский ресторанчик с весьма умеренными ценами и широким двором со всевозможными качелями, откуда ребятишки несколько часов не хотели уходить. Имрану казалось, что он держался достойно и правильно, как настоящий джентльмен, однако вести себя как пара у них никак не получалось даже при свечах за пышно сервированным столиком. Оба начинали неловко хихикать, затем снова срывались в бесполые бытовые беседы, убивая на корню весь романтический потенциал. С формальной стороны свидание вроде бы прошло идеально, он даже набрался смелости и у самой двери в коридоре аккуратно поцеловал ее в щеку, окончательно смутив обоих. Ночью сосредоточенно пытался представить ее в нижнем белье, но не чувствовал никакой реакции от организма, кроме жгучего стыда, будто своей возможной фантазией оскорблял достойную женщину. Утром на кухне он виновато улыбался, глядя в ее понимающие глаза, а она держала его за руки и проникновенно говорила, что на словах у него одно, а на сердце грустно-грустно, и ей до этой грусти не добраться. — Давай не будем мучить друг друга, Имранчик? — гладила она его по плечам. — Мы уже большие с тобой. Несмотря на ясное осознание, что, кажется, упустил свой последний шанс на нормальную, большую и дружную семью, он испытал облегчение, что не должен будет до конца жизни обманывать любящих его людей. Целибат длиною без малого в полгода его почти не беспокоил. Гормоны пришли в абсолютное равновесие от правильно подобранных медикаментов и не буйствовали, в голове было ясно, работоспособности ничего не мешало. К тридцати трем годам он научился ценить уединение, никого и ничего не ждал и не чувствовал себя одиноким. Разве что иногда, очень редко, в вечера выходных дней, или когда в очередной раз замечал помятый одуванчик, так и оставшийся валяться на подоконнике. О едва уловимом фоновом дискомфорте от отсутствия в его жизни родной души Имран не задумывался почти две недели, пока в один день по пути из Гатчины его же автомобиль не решил наглым образом полезть в интимную сферу своего хозяина. Заунывный юношеский голос с одного из старых дисков из бардачка принялся почти в оригинале цитировать любовные призывы истомившейся страдалицы из «Песни песней» авторства пророка Сулеймана. Имран улавливал только отдельные слова, схожие с арабскими, но перевод знал наизусть и внутренне лениво негодовал от такого вмешательства. — Идите-ка вы в нафиг, молодой человек, никаких душевных любовей я по ночным улицам искать не собираюсь, — беззлобно ругался он с магнитолой, как это обычно проделывали с телевизором. — Тем более, натыкаясь на, так сказать, стражей... Правопорядка... Все, я завязал с этими разовыми знакомствами, никаких нервов на вас не напасешься... Вечером прогоревшее дело Сулеймана без предварительной договоренности перенял на себя старый друг и держатель лучшей апрашкинской «шауармы» Ахмад, позвонив в девятом часу: — Рухи, ты забыл, что тебя тут твой Джибриль ждет? — Какой еще Джибриль? — озадаченно нахмурился Имран, пытаясь припомнить общих знакомых с таким именем. — Архангел! — экспрессивно известил его Ахмад. — Приходи, увидишь! — Чего?.. — Как чего? Сегодня какой день, по-твоему? — в голосе его прорезалось возмущение. — День десанта, — Имрану совершенно точно некого было поздравлять с этим праздником. — Там этот мудак, что ли?.. — Да нет! Аль-Кадр! Ну? — вздохнул шумно друг, слыша, что собеседник его мысль не улавливает. — Двадцать седьмая ночь Рамадана! — И что?.. Я атеист. — Атеист он... — принялся он причитать. — Ты в первый день в мечеть ходил? Ходил. Молился там всю ночь? Молился. Я тоже пост не соблюдаю, я старый больной человек, а ты все время путешествуешь... — Так что за Джибриль? — перебил его все еще напряженный Имран. — Ай, что ты такой необразованный, а? — укоризненно повысил голос Ахмад. — Сегодня ночью великий Аллах вершит судьбы! К Мухаммаду, когда он молился, в эту ночь пришел Джибриль и дал пять аятов суры аль-Аляк, темная ты голова! — То есть меня будут нравоучать? — он заранее смирился с неудержимым энтузиазмом друга. — У меня нет сил на этого дурака, ну вы послушайте!.. Езжай сюда, хабиби, а то этот твой совсем грустный сидит. Имран искренне понадеялся, что «этот твой» было всего лишь эвфемизмом в адрес Алила, зачем-то решившего подзадержаться у Ахмада, однако очень скоро его машина была оккупирована группой галдящих не то испанцев, не то португальцев, и о беспокойной мысли он на время позабыл. Около двух часов они осматривали ночные достопримечательности, ни на секунду не затыкаясь, чем вызвали у него восхищение и довольно сильную головную боль. Еще примерно час после окончания смены он по привычке бездумно катался под свою музыку, оттягивая возможную встречу с человеком, которого видеть не хотел совершенно. Только попытки повыяснять отношения ему сейчас и не хватало, как будто одного дурного Алила мало. От усталости припарковавшись абы как, он поплелся к Ахмаду, издалека завидел горящий в его витринах свет и шумно вздохнул от подтверждающихся опасений и ослиного упрямства друга, который не закрывался даже в половину двенадцатого. Однако в этой истории, разумеется, были и плюсы: негодующий от праздности желудок, последний раз наполненный вчера вечером, радостно заурчал в предвкушении сочной, горячей лепешки с ароматными специями. Последние метры до дверей он преодолел, растревоженный соблазнительными запахами и сглатывающий слюну. — Уай, уахи, ты что не в постели в такой час? — затянул он с порога в ответ на вскинутые в приветствии руки друга. Как настоящий повелитель шауармы, Ахмад сперва спросил, какое ему мясо класть в лаваш, затем с агрессивным намеком кивнул на нареченного «ангелом Джибрилем» сонно моргающего незнакомца. Тот, видимо, на своих небесных крыльях вмазался прямо в стекло витрины и теперь оторопел от происходящего, беспомощно сидя на подоконнике и от холода обнимая себя за плечи, будто нахохлившийся воробушек. Имран потратил всего пару секунд на признание в пылком юноше своего битого алкаша-неонаци, которого недавно чуть не отправил на тот свет Алил. Теперь пацан предстал перед ним чистеньким и благоухающим цитрусовым бризом, с уложенными набок волосиками, беленькой футболочкой и светлыми джинсиками, без фингалов и принятого на душу. Видимо, за эти две недели успел где-то закодироваться. Да и пацаном его теперь звать было как-то неправильно: в нормальном освещении перед ними стоял молодой мужчина, худой и невысокий, но явно уже отходивший по земле четверть века. Имран быстро взял себя в руки и искусно изобразил радость от неожиданной встречи, задавив острое желание дать деру, даже несмотря на изнывающий с голода желудок. Ему не то что бы сделалось противно или брезгливо от рукопожатия, но рука странного парня оказалась такой твердой и холодной, будто он потрогал труп. Он рассмеялся мысленно неозвученной шутке о том, что Ахмад перепутал ангела с зомби. Незнакомец что-то невнятно и торопливо мурлыкал о благодарности за помощь в прошлую встречу — Имрану уже давно не приходилось так вслушиваться, чтобы уловить суть чьей-то речи. Он все еще не понимал, что заставляет его изображать участие к этому подозрительному типу. Возможно, то, что даже трезвый и приодетый, тот отчего-то выглядел довольно жалким, еще и трясся то ли от холода, то ли от какой-то своей индивидуальной ущербности. Скинув куртку, в которой и так запарился, рассекая довольно теплую летнюю ночь, Имран набросил ее на плечи промерзшему собеседнику, тем самым моментально заставив его замолчать, и едва не расхохотался вслух от еще одной внутренней шутки про птичью клетку и покрывало. Хотелось обругать Ахмада за издевательство над религиозными текстами и за то, что до сих пор не накормил это убогое существо... Как вскоре выяснилось, все-таки накормил, еще и оплаты не взял. Имран тихонько сунул ему в фартук косарь, вполголоса попросив извинений за неудобства. Ахмад состроил крайне недовольное лицо, хотя от денег не отказался, сочтя их моральной компенсацией за столь продолжительное ожидание. Пока этот доходяга неохотно жевал вторую лепешку за вечер, Имран имел возможность разглядеть его внешность внимательнее. Для стандартного русского имени Даниил она казалась слишком необычной, но что именно в ней было «не таким», ответить он затруднялся, не в силах даже определить возможную национальность сидящего напротив. Узкое лицо острыми чертами напоминало множество стрелок, направленных вниз. Впалые щеки, четкий, будто подведенный контур губ. Курносый, как многие славяне, но крылья носа вздернуты, как у хищника — у местных Имран такого не встречал. Как и таких бровей, даже в спокойном состоянии направленных по диагонали вниз к переносице, будто этот парень все время был насторожен или недоволен. У отца и деда были похожие, но не столь резкие, мама звала их «злые брови». В целом похожие черты он прежде видел разве что у арабов, а этот был весь светлый, с бледной кожей, русыми волосами, прозрачными ресницами и большими, как у ребенка, темно-синими глазами. Возможно, именно эти глаза и его рваные, быстрые движения в сочетании с подростковой фигурой и рождали в голове характеристику, выражаемую словом «пацан», а в прошлый раз заставили принять его за малолетку. На протяжении всего их совместного ужина тот молчал, вынуждая Имрана брать на себя роль клоуна и развлекать его баснями без морали. Его не покидала мысль, что на этот раз парень не накидался, а обкурился и теперь ловил какие-то видимые ему одному галлюцинации. Зрачки его были огромными, а на тривиальные рассказы о работе рядового таксиста он реагировал неадекватно вдохновенным выражением лица. От продолжения неловкой встречи их спас сам Ахмад, который, по-видимому, ожидал зрелища и теперь был несколько обескуражен. События, развивающиеся далее тем вечером, повергли Имрана в шок, ибо такой наглости он не ожидал бы даже от нахала Джеффри. Нет, Джеффри, конечно, делал вещи и похуже, но всегда с гордостью или самодовольством, а это тщедушное создание смотрело на него своим полудиким взглядом — правду говорят, простота хуже воровства, — и робко, но бессовестно напрашивалось на ночевку. Без объяснения причин. Внутри у Имрана в тот момент не утихало возмущение, выражаясь внутренним монологом с трибуны недоумения: «Да иди ты на хрен, кукушонок, на кой ты мне сдался в час ночи?! — мысленно вопил он, внешне доброжелательно улыбаясь. — Я устал, только со смены, хочу помыться и пойти спать! Последнее, что мне сейчас надо — это принимать гостей, да чтоб тебя в тыл! Я что, благотворительная организация?! Социальная служба?!..» Все так же молча улыбаясь, он вставил ключ в замок зажигания и постарался припомнить нужный адрес. Купчино, первый дом слева по Турку, ехать лучше по Бухарестской. Видимо, сам шайтан заставил его тогда, уже приняв решение, зачем-то встретиться глазами с этим охреневшим типом и заранее начать поносить себя всеми известными ругательными словами, потому что этот тощий вредитель смотрел на него с таким отчаянием и надеждой в черных зрачках почти без радужек, еще и рот приоткрыл, мерзавец... Спорить с очевидно подавляемым, но никак не добитым таблетками либидо после многомесячного воздержания, еще и при виде такой в меру юной давалки с читаемой в глазах готовностью на самые откровенные эксперименты... Да еще и с таким экзотическим экстерьером... «Ладно, хорошо, — успокаивал он себя, планируя маршрут до ближайшей бесплатной по воскресеньям стоянке. — Один раз ничего страшного. В конце концов, секс полезен для организма. Даже необходим. Ладно, окей, согласен, что при определенном освещении этот Даня выглядит ничего так...» Заодно будет возможность втереться в доверие и выяснить, как этот гад его отыскал. Судя по той тщательности, с которой парень наряжался, и томным жарким очам, к встрече он был явно всесторонне подготовлен. «Не виноватая я, он сам пришел», — поддразнил себя Имран мысленно. Буквально свалился в объятья, как дар Венеры за принесенную в жертву целости психики собственную сексуальную жизнь. — Нам что-нибудь нужно в магазине?.. Или аптеке?.. — продолжая улыбаться и смирив ехидство, поинтересовался он, но парень в ответ только радостно помотал головой, заставив подивиться своей предусмотрительности. По пути с парковки до дома странный Даня почти скакал, ощутимо электризуя воздух своей энергией, которая, похоже, передавалась воздушно-капельным путем — уже на входе в парадную Имран остро почувствовал нарастающее возбуждение весьма определенного характера. Именно это в партнерах всегда было для него гораздо важнее внешности, опыта и богатства навыков: живой, взбудораженный энтузиазм. Он ожидал, что пылкий юноша накинется на него с порога и сам все инициирует, что могло бы даже исправить то кошмарное первое впечатление... А если еще и для начала встанет на колени, как порядочный любовник, он готов будет простить ему чечурку и жидка... И совершенно плевать, что душ он принимал последний раз вчера утром. Однако парень в очередной раз поставил его в тупик. Уселся за стол, сунул ладони между колен и восторженно уставился на него снизу вверх, тряся ногами в волнении. Может, необходимо было сперва дать ему освоиться, вдруг он тоже «не такая»?.. Безмолвный, неспешный и слегка озадаченный, Имран от растерянности удалился с чайником на кухню, чтобы набрать воды. Становилось ясно, что эта ночь будет не менее одиозной, чем предыдущая в компании этого чокнутого. Как бы диковатое создание свой запал не растеряло. Ожидая, пока вода закипит, Имран сел на соседний стул и воззрился на парня в дискомфортном замешательстве, о чем вообще с ним можно разговаривать, не имея никаких точек соприкосновения. Поперебирав темы на ощупь, он выяснил, что такие общие для всех интересы, как природа, еда, кино или путешествия, в этом молодом человеке никак не отзываются — тот продолжал отвечать односложно и глядеть на него со счастливой улыбкой укурка. Как напрямую подвести их к обсуждению интимной близости, он не понимал так же, как и этот тип не понимал намеков. Первой темой, которая эмоционально отозвалась в оппоненте, оказался спорт, который в арсенале Имрана был крайней мерой. — Ненавижу Баварию, — в момент разговорился Даня, вдруг оживившись. — Знаешь, че отожгли, сучары? Я, кароч, за них болел вот прям с шестого года, сразу после домашнего чэ-мэ, там такой состав был, охуеть не встать! В седьмом пришел Рибери и этот поляк с сальтухами, я думал — во, ща погоняю на них лысого... А нихуя. Вот нихуяшечки. Гулькин хуек. У голубей нет хуев, есиче, да? Они как-то без него того-этого... Неважно. Кароч, я думал, ща буду получать множественные оргазмы. А эти суки! Просирали! Год за годом! То в финале, то в полуфинале, то в четвертьфинале! В прошлом году мы с Игорехой, это мой друг детства, смарели Лигу чемпионов, финал, ну, они там с Челси, и, кароч, я визжал, как баба, прикинь? Они ебались, пиздились, корячились, и нихуя! Но тут Мюллер, красава, на восемьдесят третьей херак! Я чуть не обоссался, даже пивас разлил! Игореха мне потом пизды дал за диван, но пох. Кароч, не тут-то было. Прилетела ответочка на восемьдесят восьмой, Дрогба, горилла черножопая. Один-один на восьмидесятых минутах, не, ты приколи?! Овертайм по нулям, потом хоба — и время вышло. Пенальти. Я последние четыре тупо смарел из-за спинки дивана, уже понимал — все, пизда рулю. Послал эту Баварию нахуй и завязал с футбиком. И знаешь, че эти бляди сделали? — Он с трагически несчастным лицом хлопнул ладонями по столу. — Они выиграли. В этом году. Все вообще выиграли. Лигу чемпионов, Бундеслигу, Кубок Германии... Тендер на строительство центра реабилитации охуевших фанов... Евровидение... Миллион баксов в лотерею... Как тока я послал их нахуй, они все повыигрывали, говнари ебаные! Кароч, так я получил свою пока последнюю психологическую травму. Если первую треть экспрессивной речи Имран слушал, отодвинувшись от изумления, а вторую — нервно посмеиваясь, то после третьей не смог себя сдержать и расхохотался, поперхнувшись чаем и резонно опасаясь, что им в стену вскоре начнут колотить соседи. Он не понимал, что смешило больше всего — содержание этого крика души, сама манера изложения, степень эмоциональной вовлеченности или чрезвычайно подвижная мимика говорящего. В момент вещания все лицо его приходило в движение, начиная от челюсти и заканчивая хищными бровями. Из вышеизложенного Имран сделал уморительный вывод, что если уж этот человек и любит что-то, то любит всем собой и очень интенсивно. Такого пассионария бы в семнадцатом да на баррикады. В тот момент он решил дать сегодняшней незапланированной встрече шанс принести ему помимо головной боли и потенциального секса без обязательств перспективное знакомство с будущей звездой комедийного жанра. Но когда тот в очередном шедевре краткого вербального самовыражения упомянул свою несостоявшуюся даму сердца, Имран окончательно засомневался в реальности происходящего. — Кароч, мой друг Игореха мне грит... Он ваще пидор, но в бабах шарит, — доверительно поделился Даня. — Он грит, ты, типа, забей на нее, че, мало баб вокруг? Каждый второй чел на планете — это ж баба... Имран не отвечал, снова погрузив обоих в максимально неловкую тишину и не имея ни малейшего понятия, что именно выражает сейчас его лицо; Данино, однако, было благодушным и полным искренней приязни. Он еще раз вскипятил чайник, чтобы прийти в себя. Перспективы на интимную близость рассеивались с каждым новым словом, ставя на повестку дня... Вернее, ночи, животрепещущий вопрос: какого лешего этот мудак к нему напросился? Неужто ночевать негде? А он-то тут при чем? Аккуратно возобновив беседу, он вдруг обнаружил, как чутко срезонировала в собеседнике его политическая позиция, которую он обычно с титульной нацией столицы старался не обсуждать. Возможно, впервые в жизни он, всегда осторожный в формулировках, в подобном диалоге с русским не зажимался и не ощущал заведомо присутствующую в подтексте взаимную враждебность. Главная мысль, пронесенная через не менее ярко окрашенные в подборе лексики Данины высказывания, сводилась к тому, что на территории всего постсоветского пространства есть базовая врожденная система: «все всех наебывают». И на этом строится не только торговля и рынок услуг, но и межчеловеческие отношения, а также социальные институты, в частности — весь государственный аппарат. Имран в целом ощущал солидарность с его идеей, однако не разделял фатализма того, кто выбирает путь противления злу насилием. На толстовскую формулировку о «непротивлении» собеседник отреагировал довольно резко: — Ты че, совсем того? Этот хер с горы там у ся в хуястой путане... — Что-что?.. — В Ясной поляне, бля, но не исключаю и первого варика. Кароч, он там под конец жизни совсем чердаком протек. Какое нахуй непротивление, ты че, мы шисят лет назад смарели, как все типа такие из себя высокоморальные гейропейцы у ся там пережгли шесть лимонов чуваков тупо за обрезанные концы. Это ваше непротивление — это преступление, але! Если ты палишь, как чел убивает другого чела, ты — соучастник. Это даже в уголовке есть. Я так чуть ходку не отхватил. От политики через историю они плавно перетекли в лоно абстрактных философских рассуждений, и когда речь ожидаемо зашла о смысле жизни, Имран искренне изумился, как этот парень, несмотря на свои жесткие, квадратные убеждения и специфический речевой портрет, умеет так ювелирно настроиться на оппонента и подхватывать мысль, как напетую мелодию аккомпанемент. — Тысячелетиями мы жили в определенности, — издалека рассуждал он, внимательно наблюдая за собеседником. — У нас была четкая структура мира... — Точняк, ага, шаг влево, шаг вправо — и все, мнешься в очереди на адские сковородины, — кивал Даня. — А теперь мы получили ряд свобод и вольны выбирать элементы для формирования своего мировоззрения, — улыбался он ободряюще. — А чтобы сформировать цельную картину, надо впитать в себя огромный культурный багаж... — Ток вот проблемка, — поднимал палец вверх его сегодняшний визави. — Этот твой багаж в бошки большинства не пролазит. — И потому картина мира большинства — это лоскутное одеяло с множеством прорех, а лоскуты друг с другом не всегда сочетаются, — соглашался он. — Или ваще друг друга исключают, — подтверждал Даня. — Поэтому и смысл жизни — это тот приоритет, который мы теперь сами вольны выделять в этом одеяле. Для кого-то это работа, для кого-то семья, дети. Дети — это фактически и есть победа над страхом смерти... — Ага, способ прям физически продолжить себя еще одним таким же куском себя... — Для кого-то эту же роль играет творчество... — Типа да, оставить что-то после себя... — Для кого-то гедонизм... — Успеть отхватить побольше ништяков... — Получить как можно больше удовольствий... — Кароч, выходит смысл жизни — это... — Свой уникальный путь победы над смертью. — Ага, прикинь. Чуть морщась с улыбкой от сербающего звука напротив, Имран фоном мечтательно размышлял, что, будь этот парень вокалистом или любым другим музыкантом, они бы могли стать гармоничным дуэтом. В последний раз такую интуитивную сыгранность он ощущал, кажется, в импровизации на пару с талантливейшим гитаристом после трех бутылок коньяка на двоих... Когда-то очень давно, может, в прошлой жизни. — Я чет по ходу еще ни разу в жизни не ехал на таксо без кавказца, — признался Даня со смехом, будто смутившись. — Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в питерском такси... — пошутил Имран. — А ты, типа, лысый, чтоб аэродинамика была для скорости? — спросил тот, заговорщицки выглянув из кружки. — Это от нервов, — он рассмеялся. — Работа непростая, зато зарплата маленькая. Расслабившись и перестав пытаться понять смысл происходящего, он даже хотел было рассказать гостю о своем давнем увлечении этнической музыкой разных народов, хотя и без особой надежды отыскать в нем осведомленного соратника. — Не знаю, погружаться ли в эти подземелья, — неуверенно пожал он плечами, втайне надеясь найти хотя бы внимательного слушателя. — Валяй, Вергиличе, — хмыкнул тот с готовностью. Имран несколько секунд осмысливал обращение, затем в голове его сложились Вергилий с Беатриче и он вместо опуса по фольклористике с минуту задумчиво пил чай, разглядывая разморенного собеседника. Без конца наполняя кружки, будто бедуины в шатре, они не заметили, как в окнах верхнего этажа дома напротив заблестели первые предрассветные блики. — Знаешь про пидоров из Хасанлу? — неожиданно спросил парень. — Прости, откуда?.. — сонно зажмурившись на секунду, удивился Имран. — У тя айфон, забей в поисковик, — порекомендовал Даня. — Кароч, в Иране было какое-то село или там крепость, ща уже непонятно, и там нашли два скелета, им почти три тыщи лет. Они типа лежат в обнимку и как бы целуются. Но интересно вот че. Все сморят и думают — вау, как романтично, их похоронили вместе, кто-то уложил прям в обнимочку. А я такой глянул на фотку, ага, вот эту... — он ткнул пальцем в одну из найденных картинок, разворачивая ее на весь экран. На черно-белом снимке действительно были запечатлены останки двух человек. Тот, что справа, лежал на спине, расслабленный и будто спокойно уснувший. Одну руку он мирно устроил на бедре, второй обнимал кого-то дорогого, к кому повернул голову и тянулся в поцелуе. Тот, что слева, в тревожной, уязвимой позе на боку тянулся в ответ, пальцами касаясь лица возлюбленного. Что-то жуткое и отчаянное было в положении рук, изгибе шеи и поясницы предполагаемой девушки, перед смертью уложившей голову на плечо, очевидно, уже мертвого юноши. — Кароч, я смарю и думаю, — с подозрением прищурился Даня. — Че это у дамы такая здоровая башка? И берцовая кость крупнее, чем у ее мужика. Не, думаю, чет тут не вяжется, полез копать инфу. И знаешь, че оказалось? Вот этот скелет справа, с пробитой башкой, это пацанчик, лет двадцать примерно, а слева у него под боком грустненький — мужик, около тридцати пяти. — И, разумеется, их убили, — невесело заключил Имран. Прежде он никогда не слышал эту историю и не знал о сгинувшем в песках Персии древнем городе Хасанлу, но фотография отозвалась в груди чем-то очень болезненным и отчего-то знакомым. — На них дофига травм, — подтвердил Даня с серьезным лицом. — А еще их нашли в мусорной яме, прикинь? Я думаю, чуваку проломили башку, а потом уже этот мужик к нему подполз, положил как хотел, лег под бочок, поцеловал и откинул копыта. Я нарыл инфу, там реально был геноцид. Какие-то уроды всех в городе перебили, там вокруг еще была куча трупов вот с такими же дырками в черепах. Дети, женщины. Баб ваще вроде кучей в сарай загнали и там перебили. Ну и следы грабежа, естесна, как без этого. — То есть ты считаешь, что человека справа убили, потому что с такой открытой черепно-мозговой травмой вряд ли можно так улечься, верно? — глянул на его хмурое лицо Имран. — Ага, — снова кивнул Даня. — А человек слева уложил его так сразу после смерти, лег в его объятия и так умер? — продолжил он. — Почему сразу? — парень склонил голову набок. — Потому что через пару часов труп бы закоченел, — объяснил Имран. — А он выглядит так, будто прилег отдохнуть. — Точняк, я чет не подумал, — обрадовался он. — Ну да, это ток подтверждает мою версию. Я еще видел варик, что это типа дед или батя пытался сыну рот закрыть, потому что они якобы от угарного газа подохли, но бля, это пиздеж, отвечаю. То есть чисто в теории реально, это мог быть батя, который дико скорбел по сыну, но какой батя будет вот так ложиться? Ты глянь на руки. — Ты прав, отец бы скорее обнял, чем так. — Это поза телки. — Правый точно умер первым, — Имран попытался подвести итог их рассуждениям, оторвавшись от фотографии и глядя во внимательные глаза собеседника. — Скорее всего, очень быстро после удара в голову. Левый умирал медленнее, возможно, от раны в брюшной полости, судя по положению позвоночника. И точно любил правого, если последнее, чего желал перед смертью — это поцеловать его... — Эй, тока не реви, лан? — хмыкнул тот, смущенно ухмыльнувшись. — А может, это был правитель и генерал, — он попытался отшутиться. — И враги решили испортить память о них таким образом, чтобы предки их презирали. — Слышь, ты мне романтику не порти, — возмутился Даня. — Я люблю этих скелетов! — Хотя... Это же персы, — засмеялся он, пытаясь сгладить болезненное впечатление от услышанной истории. — У них все нормально с этим было. — А че там у персов? — заинтересованно вскинул брови парень. Чуть подмерзая от сонливости и прерываясь на зевки, Имран попытался в двух словах пересказать гостю несколько любопытных фактов об особенностях доисламской культуры иранских народов, искренне удивленный живому интересу в синих глазах. Он до сих пор так и не выяснил отношения этого странного человека к нестандартным вариантам сексуальности и не мог определить их шансы в ближайшие сутки насладиться интимной близостью посредством друг друга. Вряд ли этот укуренный неонаци таким изощренным способом искал себе друзей. И даже когда тот сам предложил отправиться на боковую, медленно потянувшись и подло обнажив подсушенный рельефный пресс, он все еще не мог понять, стоит ли рассчитывать на какое-то сексуальное взаимодействие. Этот вопрос точно мог подождать пару часов, а пока что его не поддающийся расшифровке гость помог подготовить постель, переоделся в принесенную с собой ту самую серую футболку, которую в прошлую встречу конфисковал, чем в очередной раз рассмешил, после чего забрался на свою половину дивана у стены и принялся со смущенным любопытством наблюдать за его собственным переоблачением. Несмотря на все испытанные в минувший вечер и последовавшую за ним ночь неудобства, недопонимания и конфузы, Имран в какой-то мере был благодарен этому пареньку за неожиданный опыт странного ментального единения, доступный, кажется, только местной тоскующей, зачем-то мимикрирующей под быдло интеллигенции. Он уснул почти сразу, как голова коснулась подушки, едва успев оценить блаженство расслабления ноющей спиной и не обращая внимания на пристальный взгляд и мелкую дрожь лежащего рядом. Проснулся он уже через час, почувствовав, как коварный Даня пытается незаметно забраться к нему под бок, отчаянно напоминая тот грустный скелет, и мельком касается кожи ледяными руками. Силой подавив смех, Имран решил отпустить ситуацию: гей, не гей, хочет близости или нет — во всем этом можно будет разобраться после пробуждения. Он осторожно повернулся, прижал к себе костлявую фигурку, и вскоре почувствовал, как каменные мышцы расслабляются в его объятиях. Он снова довольно быстро уснул, стараясь не думать о скелетах несчастных любовников и концентрируясь на наконец-то согревшемся человеке в его руках. Обнимать эту компактную тушку было весьма комфортно.