Of All The Love Stories

В конце той весны Рахиль ощущала себя героиней настоящей сказки, встретившей проводника по новому, удивительному волшебному миру, в который занес ее судьбоносный вихрь. Дружба с Соней обернулась долгими прогулками, увлекательными историями, созерцательным единением и ненавязчивой душевной приязнью. — Знаешь, почему у нас мокро и холодно? — с затаенной в бирюзовых глазах гордостью спрашивала Соня. — Потому что мы на болоте? — пожимала плечами Рахиль в логичном предположении. — Тут сложно поспорить, — деловито кивала та. — Но еще потому, что этот флигель пристроили от балды. Знаешь, откуда такие дворы пошли? Вот представь, ты добрый горожанин, построил себе доходный дом, наделал эркеров вычурных, чтоб увеличить метраж. На тротуар домику распухать нельзя, а вот про верхние этажи нигде ничего не написано было. Построил, заселил на козырные этажи народ побогаче, чтоб на семью в четыре человека комнат по десять. Зачем четверым столько комнат? Курей да коз держать? На верхние этажи кого победнее, на чердак всяких Родь с топорами и Макаров Девушкиных. А потом бац! И индустриализация, а еще и недавно крепостное отменили, по улицам ходят такие вот Сонечки, как я, ищут, куда приткнуться. И ты понимаешь — вот оно, твое золотишко, денюжки потенциальные перед носом маячат. А комнатки все заняты. А жильцы еще субарендой промышляют, вот совсем некуда Сонечек подселять. И ты, как продвинутый человек своего времени, зовешь зодчего, сносишь свои амбары и конюшни позади во дворе и приделываешь к состряпанному по нормальному проекту у нормального архитектора дому флигель-самострой. Как можешь, так и строишь. Зачем проект, зачем инженеры, коммуникации? А Сонечки все не кончаются, приходится строить еще один флигель. И соединять их третьим. И вот, нате вам дворы-колодцы, кушайте, не обляпайтесь. — Так это, получается, по всем большим населенным пунктам такое? — Рахиль до глубины души восхищалась ее увлекательными рассказами, эрудицией в целом и глубокой погруженностью в историю полюбившегося города. — А то ж! Это сейчас у людей квартиры, а тогда все снимали, — объясняла Соня. — Причем смотри, у меня и тебя по комнатке, буржуйские, фасадные, бывшие гостиные какие-нибудь. А до того люди, знаешь, как жили? Вот ты снял квартирку и в ней, чтоб заработать, сдал комнату проходную, и там целое семейство толкается. А кто снял комнату, тот в этой комнате угол сдал. А кто снял угол, койку сдал. А кто койку, тот полкойки. — Это как вообще? — Рахиль когда-то давно, еще в школе, наверное, читала о таком, да хоть у того же Достоевского, но никогда прежде не могла вообразить со столь удручающей ясностью: для современного человека, как она полагала, с утратой юношеской гибкости делить личное пространство с посторонними становилось совершенно невыносимо. — А вот так, — с уверенностью очевидца делилась Соня. — Один днем спит, ночью работает, другой наоборот. Беспрерывная эксплуатация мебели. — Ты столько всего знаешь, это просто невероятно, — она вздыхала очаровано. — Ты на историческом училась? На урбанистике? — Не, ты чего, я сись-админ, — смущенно отмахивалась новая знакомая. — Просто больно книжки люблю. — Кто-кто?.. — Самка системного администратора, редкий зверь. Эта удивительная во всех отношениях девушка со своей особенной манерой речи, трогательной нескладностью и странными вкусами хоть и не была уроженкой северной столицы, но казалась ее ожившим духом. Она знакомила Рахиль с крошечными проездами и переулками, секретными дверцами и тайными лазами в глухих с виду оградах, неприметными, похожими на каморки магазинчиками, где за копейки можно было обзавестись всевозможными лакомствами и приятными мелочами, из которых тогда складывалась их жизнь. Во фруктовой лавке Соня обычно покупала смеси для ризотто и пару веточек розмарина, чтобы заварить с ним вишню, пока Рахиль дивилась на многообразие сладостей и арбузы в разрезе по цене квартир. На базаре они пили свежевыжатый сок, набирали бесчисленных пряностей, соблазнялись на предложения дружелюбных продавцов угоститься персиками. У ряда с соленьями, где они как-то попросили полкило огурцов, в довесок даром получили квашеной капусты. В овощном неподалеку, будто в лучших домах Парижа, брали еще теплый хлеб; топтались в цветочном, пока Соня искала идеальную садовую лилию салатового цвета под нервное подергивание глаза продавщицы; заглядывали к узбекам, чтобы подкрепиться вкуснейшим пловом по стоимости ингредиентов. В лавке в начале Суворовского проспекта Рахиль завороженно разглядывала драгоценные бутылочки масла — оливкового, тыквенного, виноградного, орехового и прочих, вполовину дешевле обыкновенных магазинных, а в чайной буквально в соседнем от их коммуналки доме сдерживалась, убеждая себя, что ей совсем не нужны эти чудесные небольшие пиалы, украшенные серебристо-голубым кракелюром. Пока Соня затаривалась там домашним грейпфрутовым мармеладом, Рахиль в экспериментаторском порыве попросила отсыпать себе ройбуша с карамелью и уже на кухне обнаружила, что пахнет он не травой, как в банке с прилавка, а табаком и сеном. Они завели привычку в случае совпадения выходных дней с неожиданно зачастившим в мае теплым ветерком прогуливаться до Стрелки, где садились на свободную скамейку или прямо у воды, если выглядывало солнце, и грызли запасенную Соней морошку. — У бабули около дачи болотце, мы с мамой туда ходим летом и ягоды всякие собираем, потом в морозилку и целый год лакомимся, — рассказывала она, протягивая пакет с гостинцами из родных краев. — Ты кушай, там витаминов уйма, никакие апельсинки не сравнятся. У нас в Карелии еще такая ягода поляника есть, она как малина, но пахнет ананасиком. Я ее года три довезти никак не могу, то испортится, то слопаю по дороге. — А ты давно тут живешь? — благодарно кивала Рахиль. — Да с семнадцати, как поступила. Как общагу пообещали, так я и деру дала. А что там делать, в поселке? Хотела сначала в Петрозаводск, а потом думаю — дай-ка в Питер попробую, тут все-таки больше шансов девочку найти. — И как, нашла? — не без личного интереса любопытствовала она. — Есть одна, — загадочно улыбалась Соня. Погруженная в атмосферу полустуденческой нищенствующей, но счастливой богемы, Рахиль представляла себе эту «одну» как полупрозрачную фею в какой-нибудь пестрой летящей юбке, плетеной шляпке и с сумасшедшинкой во взгляде, под стать тайной поклоннице. Но никак не ожидала, что объектом интереса девушки окажется обитающая в одной из комнат напротив девица откровенно не модельной наружности: мелкая, плоская, с выбритыми висками, синевато-бледными губами и грозовым взглядом из-под густых бесцветных ресниц, сулящим скорую кончину всякому, кто попадался на ее пути в коридоре или на кухне. Рахиль ее побаивалась и даже первое время избегала, впечатленная местным титулом серого кардинала коммуналки и амплуа агрессивной матершинницы. Вызывающий экзистенциальный кризис легкий шок улетучился при более близком знакомстве: в личном общении представившаяся Ксенией девушка, на вид ее ровесница, проявила себя деликатной и дружелюбной собеседницей, классической тоскующей интеллигенткой. В Петербурге она жила меньше года, приехав откуда-то из-за рубежа декадентстововать в поисках откровений и проникаться местным духом в намерении доработать какой-то свой роман. Для Рахиль это был тот показательный случай, когда она пообещала себе впредь не судить о людях по внешности, так как затруднилась бы без дополнительных сведений признать в барышне с харизмой оголодавшего бультерьера талантливую писательницу с многочисленными литературными регалиями, даже несмотря на характерный семитский профиль. Соня свою по-детски наивную, преданную влюбленность объясняла недюжинным интеллектом и глубоким внутренним миром предмета своих воздыханий и тщательно маскировала под соусом интереса к творчеству Ксении. — Есть такая категория художников, которые превращают в продукт творчества собственную жизнь, — как-то рассуждала она, сидя за столом с Рахиль на общей кухне в ожидании доваривающихся макарон и глядя на оставленную отошедшей Ксенией сковороду с курицей на соседней конфорке. — Их главный шедевр. Я не про тех гениев-злодеев, которые, как у нас в народе говорят, живут одним днем, я про сознательных граждан. Ксюшеньке как-то высказали фи, что она у себя в текстах сношает активно библейские мотивы, а я вот думаю... Вот представь, где-то живет сельчанин, выращивает помидорки, и они у него такие красные, круглые, сладкие, они для него — вся жизнь. А Ксюшенька — повар, она берет эти помидорки, режет их, мешает с огурчиками, перчиком, солит, перчит, и еще майонезику сверху бах! И все это — просто добавка к котлете. Обидно же. — Если отталкиваться от твоей аналогии, — парировала возвратившаяся Ксения, вытащив из холодильника яйца и разбив их в ту же сковороду. — В сравнении с моим салатом есть немалое число тех, кто эти помидоры религиозных текстов расплющивает в кетчуп. — Не вари козленка в молоке матери его, — в шутливой строгости напомнила ей Соня, наблюдая за приготовлением пищи. — Обожаю современный иудаизм за тотальный игнор такого понятия, как метафора, — проворчала та в ответ. За общим столом вскоре к ним присоединился с разогретыми в микроволновке покупными оладушками живущий через стену от Ксении фотограф Ваня. Рядом с этим юношей ее заплетенный в тонкие дреды ирокез казался достойной банковского служащего прической: волосы его после неудачной покраски в красный сделались тускло-розовыми, руки покрывали несочетаемые стилями и смыслами татуировки, а в тоннели в ушах можно было просунуть палец. Рахиль как-то заглянула к нему за молотком и с удивлением обнаружила, что вся его комната заставлена холстами с брошенными на середине картинами, в воздухе витает дух растворителя, в углу складирована кучей явно нерабочая фототехника. Парень производил впечатление того, кто постоянно начинает какие-то хитрые проекты, но быстро ими пресыщается, теряет интерес и бросает. Соню его присутствие заметно огорчило, и вскоре выяснилось, отчего. — Ты не смотри, что мы такие странные, мы вообще тут очень дружно живем, — широко улыбался он Рахиль, периодически залезая вилкой в тарелку к недовольной таким вторжением, огрызающейся Ксении. — Ну, кроме твоих соседей в большой комнате Лехи с Жанкой. И еще Кирюхи, который у входа. Он вообще умный парень, но забуханный по жизни. Жильцов в комнате слева Рахиль слышала отлично, но встречала редко, а вот Кирилла видела довольно часто и пока не имела к нему претензий, разве что кроме характерного амбре регулярно принимающего на душу. Он был довольно молодым, всегда вежливо здоровался и не шумел, в отличие от ее соседки справа, знойной красотки по имени Башарат, которую все почему-то звали Катей. — Это в честь миномета, — рассмеялся Ваня на вопрос о ней. — Вообще-то это сокращение от слова «катастрофа», — хмыкнула Ксения. — Ты только не говори с ней о женских правах, — посоветовал он участливо. — Она нас, парней, не терпит как класс. Хотя я считаю, что таким, как она, феминизм не нужен. — Почему? — удивилась мало знакомая с темой Рахиль. — Понимаешь, — закатил глаза Ваня, — если ты или я попытаемся ущемить Катькино достоинство... — То поставите под угрозу физического уничтожения свое собственное, — закончила мысль сердитая Ксения, отодвинувшись от него вместе со стулом и тарелкой в сторону заулыбавшейся Сони. Положа руку на сердце, Рахиль готова была согласиться со справедливостью прозвища соседки. Та была в целом нейтрально-приветлива, приятна лицом и ладной, хоть и весьма крупной фигурой, любила современные стили танца и громкую музыку, а также обожала петь во весь голос в свободное время, никого и ничего не стесняясь. Настоящей катастрофой в этой ситуации было ее упорное непопадание в ноты, несмотря на красивейший от природы голос. Рахиль испытывала почти физическую боль и готова была плакать, слыша ее музыкальные импровизации даже через наушники, потому подумывала предложить ей вместе позаниматься постановкой голоса. — К бабульке тоже лучше не лезь, — предупредил Ваня. — А то получишь звание «внучок» и будешь ее мальчиком по вызову. — Особенно если она просечет, что ты горэц, — хмыкнула Соня. — Я до сих пор не знаю, как ее зовут, — призналась в смущении Рахиль. — Василиса Михайловна, — подсказала Ксения. — Она как-то зашла ко мне, — Ваня вскинулся возмущенно. — Увидела мои картины и как завопит — какой ужас! Как с таким можно жить?! Это отвратительно, я не могу здесь находиться! И ушла. Хотя вообще-то ее никто не приглашал. А вот Батый их хвалит. — Батый хороший, — согласилась Соня. — Он мне карниз повесил и вообще заботится. — Неудивительно, ты симпатичная, — пожала плечами Ксения, заставив ее скулы порозоветь. — Мне с регистрацией помог. — Ага, и бабла может подкинуть, если совсем голяк, — подтвердил Ваня. К своему стыду имени живущего в противоположном конце коридора всеобщего любимца с забавным прозвищем «Хан Батый», не особенно сочетающимся с вроде бы славянским светлоглазым лицом, Рахиль также еще не разузнала. Этот полноватый обаятельный молодой мужчина с красивой улыбкой херувима при встрече неизменно радостно ее приветствовал, не требуя взамен никаких любезностей. — А вот и я, ваша утренняя звезда! — раздался знакомый девичий голос из дверного проема. — Жрете тут без меня опять? — О, Алишка, — обрадовалась Соня. — Макарошки будешь? С Алишей Рахиль подружилась в первый же день на новом месте жительства, когда та с Соней на пару приволокла откуда-то стащенный письменный стол в ее почти пустую комнату, где при въезде имелись только пыльный диван и шкаф. Как раз ее можно было бы легко представить гармоничной Сониной парой: вся обвешанная эклектичной бижутерией, с похожей на пальму прической, Алиша пребывала в беспрерывном воодушевлении, не нуждаясь в каких-то специальных причинах. Заходила она всегда без стука и вела себя бесконечно нагло, но каким-то чудом при этом умудрялась никого не бесить — видимо, интуитивно ощущала ту грань, когда эксцентричное становится назойливым. — Не буду, родная! — театрально умилившись, она жестом балерины приоткрыла холодильник и подцепила оттуда банку энергетика. — Но благодарю за предложение этой хлебной плоти, пресной, но живительной! Она вприпрыжку удалилась по коридору к себе, откуда послышалось вдохновленное «Целую вас в звезды!» и следом хлопок двери. — Мамочки родненькие, Сорокин, не к ночи помянут, — вяло ужаснулась Соня. — Кто это? — доев свои оладушки, откинулся на спинку стула Ваня. — Писатель-постмодернист, — уточнила Ксения. — Как он тебе? — повернулась к ней Соня с живым интересом на лице. — Занятно, — расплывчато ответила она. — Занятно? — негодующе вскинул брови Ваня. — Вот что это за слово такое, а? Она мне то же самое после нашей первой ночи любви сказала! «Занятно»!.. — Судя по всему, первой и последней, — Соня скривилась и поджала губы. — Почему это? — замер тот. — Если ты трахаешься так же, как пишет Сорокин, то у меня для тебя плохие новости, — ехидно растянула она губы в усмешке, наклонив голову вбок. — В смысле?.. — Ты, видать, решил полоскать мозги, а надобно поласкать Ксюшенькин цветочек, — несмотря на ерничество при внешнем спокойствии, Рахиль показалось, что девушка не на шутку разозлилась. — Да, кисонька моя? Вот я люблю Ксюшенькин цвето... — Эй, стоп, перестаньте, — попросила Ксения, наградив их испепеляющими взглядами. — Я же ем. — Поздравляю, девчонки, мы напугали новенького, — рассмеялся Ваня, глянув на притихшую и переставшую жевать Рахиль. — Нет, правда, ты расслабься, мы безобидные. Но ты, Ксюха, талант, вроде дала, но ощущения, как будто продинамила. — Это Алиша тебе дала, а я тебя выебла, — сердито уставилась на него та. — И мамку твою выебу, если еще раз Ксюхой назовешь. — Вот же злая гулька, — хихикнул Ваня. — Богинюшка! — очарованно вздохнула Соня. После той незапланированной трапезы Рахиль ощущала острую потребность не оставлять ее наедине с собой, навязчиво веселить и отвлекать рассказами, в идеале — утешать и баюкать, хоть та выглядела веселой и вела себя обыкновенно. Факт показательной гетеросексуальности ее кумира не вызывал сомнений ни у кого в коммуналке, и хотя открытой гомофобии Ксения не проявляла, нарочитое равнодушие в отношении влюбленной соседки говорило за себя. — Да ладно, я привыкла, — смеялась Соня, неуверенно поводя плечом. — Я ж к ней не пристаю. Ну, то есть, конечно, пристаю, но не с этим. Тем не менее Рахиль до глубины души девушке сострадала, испытывая к ней теплые сестринские чувства и желание в меру возможностей заботиться. Соня казалась уютной, как кот, дремлющий в кресле под собственное мурлыканье. Она жила в такой же комнате напротив ванной, через стенку от явно имеющего на нее виды Батыя, который макушкой едва доставал ей до плеча и своим интересом вплетался в сложную схему внутрикоммунальных симпатий, напоминающих любовный роман для подростков. На подоконнике у Сони действительно порой обнаруживался безымянный сиамский кот, альпинистскими путями заглядывающий с балкончика этажом ниже. Завидев его, она аккуратно открывала увешанное многочисленными горшками скрипучее окно, вытаскивала из-под батареи именное блюдце и выуживала припасенный заранее пакетик с влажным кормом. Кот с важным видом лакомился, давая себя погладить, затем с чувством выполненного долга лениво играл с достающими до самого низа рамы вьюнками и отправлялся в дальнейшее путешествие, чтобы собрать дань с прочих жильцов. Комната Сони напоминала гибрид зимнего сада какой-то заброшенной небольшой усадьбы и детской из американского молодежного кино. Большой белый стеллаж с полками-квадратами был весь обклеен стикерами и заполнен разной ерундой: там были потрепанные расклеившиеся книги, сваленное в кучу шитье, коллекция старых кассет рядом с фигурками из шоколадных яиц, высохшие краски, тарелка с горкой всевозможных заколок и солнечных очков разной формы, тугой клубок всяческих проводов и кабелей, стопка из четырех ноутбуков... Выкрашенные в светло-зеленый, словно в деревенской школе, стены украшали плакаты, семейные фотографии и даже такие неожиданные элементы функционального декора, как календарь с христианскими праздниками. — Тринадцатого было Вознесение Господне, мы его пропустили, — сожалела Соня, заметив любопытство разглядывающей его Рахили. — Зато двадцать первого будет день Иоанна Богослова, он у нас покровитель писателей и тех, кто так о себе думает. В этот день надо обязательно написать стихотворение или какой-нибудь рассказ, ну или хотя бы заметочку крохотную. Если совсем не прет, можно просто отредактировать что-нибудь старенькое. Или издать, если ты такой крутой, как Ксения. А двадцать второго, смотри, еще праздник, перенесение мощей святого Николая. Надо брать свои тушки и переносить их куда-то, иными словами, погулять там, пройтись, ножки размять. Что тут еще написано?.. Ах, да, как же я могла забыть, это еще и суббота Троицкая, день особого поминовения усопших, тут мы с тобой пойдем на Смоленское кладбище гулять. Там Тредиаковский упокоился и еще Ксения Петербуржская, но не наша, дай боженька ей здоровьица, а предыдущая. А двадцать третьего День Святой Троицы. Пятидесятница. Надо сделать по пятьдесят приседаний три раза. У нас, православных, все очень строго с традициями. — Здорово, когда религия поощряет здоровый образ жизни, — Рахиль весело хмыкала в ответ, не до конца понимая, что из озвученных обычаев соотносится с реальностью, а что богатая фантазия девушки родила экспромтом. Соня была настолько оригинальной особой, что именно в ее комнате Рахиль впервые увидела традиционный настенный ковер логично лежащим на полу. Кровать ее всегда была не застелена и представлялся собой пухлый кокон из нескольких больших одеял, в котором девушка спала, ела, работала и развлекала себя путешествиями по сети. Когда кто-то заходил в гости, сверху просто кидался плед. Они довольно быстро завели привычку пару раз в неделю коротать вечера за просмотром простеньких романтических комедий или исторической документалистики, обсуждать доносящиеся с кухни запахи и последние сплетни об остальных девяти жильцах квартиры. В один такой теплый вечер, возвращаясь от подруги в свою комнату и вдыхая рассеявшийся по коридору приятный запах сдобы, Рахиль восхитилась неожиданной умиротворенной тишиной вокруг. Только почтенная Василиса Михайловна позвякивала посудой на кухне, заваривая чай. Рахиль как-то имела возможность лично понаблюдать за этим процессом, в исполнении бдительной бабульки больше похожим на магический ритуал: та брала две начищенные до блеска кастрюльки дореволюционных времен, в одной кипятила воду, суетливо бегая вокруг плиты и пальцем пробуя температуру; затем вода отправлялась во вторую, немного остывала, снова пробовалась пальцем, после чего уже переливалась в банку с заваркой со старой металлической крышечкой. С этой банкой седая кудесница деловито удалялась к себе чаевничать, если вдруг не находила в кухне невольного собеседника, дабы завести свою любимую старушечью пластинку: «Во-от, когда меня не станет...» Тишина себя изжила, стоило Рахиль дойти до своей комнаты. Катюша за стенкой справа снова зычно предавалась вокальным изысканиям, пара через стенку слева по установленному порядку бранилась да тешилась, в коридоре вдруг послышались шаги как минимум трех пар ног, веселый смех и суровый возглас «Вы в Санкт-Петербурге и здесь вам не бордюр!» незнакомым тембром. Судя по продолжительности топота, направлялись гости к Батыю. — Я-я-я хочу, чтобы во рту остава-ался сладкий привкус конфе-ет, — четко, но по-прежнему мимо нот артикулировала Башарат. — Мне так приятен твой кри-ик... И твой хрустящий хребе-ет... — Я тебе не мальчик, мне двадцать семь! — негодовали с другой стороны. — Нет, мальчик! — парировал хрипловатый женский голос. — Только мальчики не понимают, что девушка всегда права! — Ра-азочарованные мужем, очарованные трупом глаза-а-а... — продолжала свою песенку маньяка Катюша, невольно повествуя о пугающих былых победах. Этот аккомпанемент порой немного раздражал, но в тот день настроение у Рахили было прекрасное. Она задумчиво разложила вполне исправный диван и с радостью застелила чистое белье, напевая песенку из советской «Золушки», посредством которой они с Соней потосковали о детстве, намазала лицо и руки ею же подаренным кремом с запахом земляники, придвинула стул к подоконнику и устроилась за ним с книгой, лампой и маленькой бутылкой домашнего морса с базара. Ее комната степенью изношенности все еще напоминала жилую единицу издревле не видавшего ремонта студенческого общежития, постепенно обживалась мелочами и декором, но все так же завораживала живой историей, застывшей в каждой детали интерьера, вплоть до узора просверленных в стенах дыр, хранящего информацию обо всех висящих здесь когда-то полках. Рахиль тоже внесла свою лепту, отыскав за символическую плату в интернете небольшую резную и собственноручно ее приладив. Как оказалось, слегка косо, но составить на нее многочисленные утащенные из разных мест с подельницей Соней кружки это не помешало. Она не заметила, как все вокруг погрузилось в сонливую ночную прохладу, и опомнилась только в четвертом часу утра, привстав от удивления и наблюдая, как по третьей линии с ритмичным цокотом копыт проезжает самый натуральный дилижанс. Еще некоторое время, лежа в постели, она улыбалась мысли, будто перенеслась ненадолго в иной временной поток или параллельный мир. Такой, где роль и извозчика, и коня мог бы занять молодой кентавр, маленькие сирины разносили приглашения на балы, русалки прелестными хорами встречали корабли с почетными гостями... В одну дождливую ночь ее тягу к сказочным олицетворениям вдруг разделил Рома, перенявший манеру забирать часть обязанностей у уборщицы ради атмосферного уединения в закрытой кофейне. Рахиль с радостным смехом тогда припомнила их первую встречу, когда Соня пыталась выяснить ее имя: — Можно еще разочек, а то я не расслышала? — хмурилась девушка озадаченно. — Рахиль, — мямлила она в смущении. — Равиль? — переспросил направляющийся в кладовку Рома. — Рахиль, — снова тушевалась она, в волнении стараясь спрятать руки. — Но вообще я музыкант. — Привет, Рахиль-музыкант! Приятно познакомиться! — обрадовалась новая коллега и протянула руку для пожатия. — Я Соня-программист. — А я сантехник Роман! — донесся до них голос из-за прикрытой двери. — Что?.. — вскинула брови Рахиль. — Сосед-некромант?.. Прозвище это не прицепиться к веселому парню не могло, но он и не возражал, открыв для себя непаханое поле черного юмора. — Пусть за кольцевой будет горная гряда, чтобы охранять город от врагов, — предлагал Рома, сидя с чаем у витрины после того, как они вдвоем оперативно убрали помещение под бодрящую попсу из его телефона. — Такая, знаешь, с копями, шахтами, всякими подземными залами и хранилищами алмазов, золота... — Точно! — воодушевленно кивала Рахиль. — А на вершинах будут стоять вечными стражами духи древних воинов. — Вот это ты классно придумал! — поддерживал он. — А по Неве будут плавать торговые суда под охраной небольших боевых кракенов. — И гондолы с поющими русалками в полупрозрачных платьях, — мечтательно улыбалась она. — Да, это офигенно, — соглашался он. — Они бы ждали драккары, чтоб скорее встретиться со своими бойфрендами, которые возвращаются из чужих земель со всякими трофеями. — Мне нравится эта идея, — расцветала Рахиль, грея руки о собственный чай. — А на Дворцовой бы были ежегодные соревнования кентавров по бегу. — Их бы судили гарпии, потому что им сверху лучше видно! — А в Летнем саду жили бы дриады. — Это которые древесные нимфы? — Да, еще есть пресноводные нереиды и морские наяды, — Рахиль на секунду задумалась, вспоминая зачитанную в детстве до дыр энциклопедию. — Ой, нет, наоборот, нереиды морские! — Так у них в Летнем как раз могла быть межвидовая нимфячья тусовка, — нашел оптимальное решение Рома. — А приколи, если глава авиации тоже гарпия? — Но в авиацию бы брали не только крылатых, — уточнила она. — Чтоб не было дискриминации. Бескрылые могли бы летать на пегасах. — Если они не огры, конечно, а то жалко пегасов. Они бы могли сидеть так еще долго, придумывая вокруг магического Петербурга истории дворцовых переворотов, сокрушительных военных побед, имперских взлетов и падений, если бы не развод мостов. — Посмотри на Казанский, — Рахиль потрогала его за плечо, указав на собор, когда они заперли кафе и вынесли мусор. — Он как огромная птица, будто крыльями обнимает. — Да? — хохотнул Рома. — Он, по мне, больше смахивает на надвигающийся комбайн, а ты спрятавшийся в поле суслик. Но твоя версия круче! В другое ливневое утро, скучая вдвоем в пустой кофейне, они вернулись к захватывающей теме с другого ракурса. — Соня похожа на эльфийку из «Властелина колец», — предположила Рахиль, глядя в высокое окно. — Да, она такая вся длинная, тонкая, — подтвердил Рома. — Если нарядить в зеленое платье и парик, будет топчик. — У нее вся комната зеленая, в растениях, — с нежностью припомнила Рахиль. — А я бы сыграл хоббита! — уверенно заявил собеседник, смеясь. — А я орка, — подхватила она веселье. — Почему орка? — Не знаю, выгляжу так, наверное... — Ты как-то неадекватно на себя смотришь, — он оглядел ее с ног до головы с сомнением. — Я бы дал тебе роль какого-нибудь короля эльфов, как Соньке. Ты же длинный и стройный, и лицо аккуратное, подошло бы. — Но чувствую я себя на орка, — заупрямилась Рахиль с неосознанным кокетством. — Да какой ты орк! — убежденно возразил Рома. — Орки так не любезничают с посетителями, а ты их чуть ли не целовать лезешь. И то, что ты видишь в Соньке эльфийку, тоже говорит не о ней, а о тебе. — А что говорит? — она заинтересованно покосилась на него. — Ну... Другие видят в ней укурицу, каланчу и задротку. А ты эльфийку. — Так другие с ней не живут. — Дело не в этом, — он замолчал на несколько секунд, обдумывая формулировку. — Просто восприятие человека работает как зеркало, так сказать, отражает его внутренности. Рома был одним из тех странных людей, кто по каким-то своим причинам — не то из скрытности, не то из особенностей самооценки или личных границ — любил говорить с человеком о нем же. Возможно, когда-то в процессе формирования социальных навыков он сообразил, что таким образом способен завоевывать доверие и симпатию, и с большинством это действительно работало. Рахиль сознательной частью отмечала эту манеру и старалась учиться поступать так же — перенимать инициативу оценивающего в общении, располагая к себе собеседника заложенным в базе диалога принятием и заведомым одобрением. Но даже мозгом наблюдая и раскладывая этот прием на составляющие, она все равно невольно поддавалась его влиянию, лишний раз подтверждая для себя эффективность. — Сама придумала, сама втрескалась, — сочувствующе улыбнулась Соня, когда она поделилась с ней своими зарождающимися чувствами к общему знакомому. — Моя школа. Первые стадии такой заведомо обреченной влюбленности были настолько вдохновляющими и приятными, что аналитическая часть разума упорно игнорировала бесплодность расцветающего чувства вместе со считываемой с объекта привязанности информацией о его почти неколебимой гетеросексуальности. Рахиль упорно натянула очередную пару розовых очков поверх уже имеющихся, совершенно позабыв о не раз проверенном ею же утверждении, что бьются они стеклами вовнутрь. Рома был безусловно добр к ней и, кажется, понятия не имел, какие именно эмоции она рядом с ним испытывает. Считал своим в доску парнем, творческой личностью и добрым другом, без вопросов прикрывал спину, пару раз пустил переночевать, когда они засиделись за беседами и Рахиль опоздала на мост. Он был смешным, не очень красивым даже через толстую калейдоскопическую призму из крыльев желудочных бабочек, не особо успешный — просто студент из обычной рабочей семьи из небольшого поселка под Питером. Любил мать с отцом, заботился о бабушке с дедушкой, жил в кошмарной общаге с тараканьими колониями, получал свои двадцать пять тысяч и отличался от масс тем, что мечтал быть как все. Рахиль таких простеньких прежде ни разу не любила и оттого проживала этот новый опыт, полнясь почти некрасовским умилением. И тем не менее именно после полуночной летней беседы с этим незатейливым пареньком она увидела один из самых красивых снов за всю ее перешагнувшую три десятка лет жизнь. Снилось, как в дрожащем от зноя вечернем воздухе над Петербургом мерцали чудесные миражи. В сердце города расстилался пестрый арабский базар с коврами и кувшинами, носы которых походили изгибами на лебединые шеи, с пряностями, пестрыми отрезами китайского шелка и индийскими красками... По нему сновали джинны — голубые воздушные мариды в белых нарядах, пламенные ифриты в черных одеяниях из горящего угля, соблазнительные пери, прячущие юные лица за тонкими летящими вуалями... Над этим бьющимся сердцем висели три огромные белоснежные пирамиды с золотыми пластинами на устремленных вниз вершинах, отражающими закатное солнце и розовое небо, будто невероятно гигантские люстры. Казанский собор тоже стал белым и сиял, будто полукруглый храм Хатшепсут, меж его колон горели огромные лампады, а на крыше короной сидели темнокрылые сирины и золотые алконосты, расправляли перья, любуясь заходящим светилом. По Невскому, вымощенному вечными римскими плитами, мчались навстречу друг другу легкие колесницы, вместо Невы, рассекая город, в залив впадал топазовый Стикс, в водах которого умиротворенно плыли в голубоватом свечении навстречу новому миру упокоенные души. Ей тогда стало интересно, можно ли набрать из него живую и мертвую воду? Об этом, наверное, знали лишь нереиды на недалеком морском побережье...