Of All The Love Stories

Коридор начинался зловонием и им же завершался: выход на лестничную клетку систематично помечал своей территорией местный сторожевой синюха, а справа от тупика в противоположном конце цвел в пышном великолепии не мытый с сотворения мира сортир. Джаба наконец оценил преимущества забитого носа. Он сравнил себя с Мусой, но вел не детей Йакуба, а себя же из добровольной неволи обшарпанной усыпальницы мимо гниющих на кухне объедков в землю обетованной безмятежности. Шел, как к давно погасшему маяку, к разбитой лампе в конце туннеля, по усеянному обломками чужих кораблей дну, сквозь узкий проход в море помоев. Очевидно, задний. В начале коридора жил синька, в конце — Серый. — Почему передумал? — намерения тот считал с порога. — Терять нечего, — коротко пояснил Джаба. — Что с рукой? — его взгляд стал омерзительно заботливым. – Эх, ты. Садись сюда. В армии у меня был командир, хороший мужик, путевый. Говорил одну дельную вещь. Самое глупое, что может сделать молодой крепкий парень вроде тебя — это остаться калекой из-за понтов. Смекаешь? — Нет, — раздражение побежало по крови черной желчью. — Запомни первое правило, — Серый положил ладонь ему на плечо. — Самая обычная уличная драка — это не синяки, а пробитая голова. А с этого дня твоя драка — это простреленная голова. Если не уверен, что победишь, тикай. — Какая забота, — он иронично скривился. — И соцпакет сделаешь? — Сделаю, — тот кивнул, внимательно глядя в глаза. — Есть свой человек в Боткинской. — Это инфекционка. — И что? Зато без документов. Заодно посылочку заберешь. Джаба сомневался, когда вышел из комнаты с десятью косарями «на лекарства и что-нибудь к чаю»; когда брел обратно, пошатываясь, по заваленному хламом темному коридору, повторяя про себя адреса; когда сел на постели, не осознавая до конца, который из ящиков в стеллаже кошмаров на этот раз приберегла для него Пандора. В больницу он поехал наземным с пересадкой, после шел, петляя между заброшенными зданиями позапрошлого века, старыми усадьбами, сгоревшими корпусами — идеальными декорациями для постапокалиптического кино. Месил грязь, хватался за чахлые деревца, перешагивая глубокие лужи, заглядывал в наспех заколоченные окна, косился на остатки пожарищ. Вслед ему шипели кипятком треснувшие трубы, над головой проплывал заброшенный заводской остов. Кирпич крошился, и ровные когда-то стены напоминали гигантские губки. Переходы, лестницы, поеденные ржавчиной мусорные баки, зеленые стрелки-указатели с путаными аббревиатурами — и никого. В грязных стеклах — темно, бесчеловечно пусто и до безысходности уныло. Вдруг — увязшая в грязи огромная плазменная панель с крысиным хвостом кабеля, уходящего в землю. Искомый корпус — не лучше, но в нем хотя бы были люди. Мало, несчастные, понуренные, с тарелками блевотной пшенки, бродящие среди облупленных грязно-серых стен с контурными рисунками ромашек. Напротив — остатки советских фотообоев с убогими патриотическими березками. Многие говорили, что в этой больнице лучшие в городе врачи. Джаба категорически отказывался понимать, за что город так ненавидит и врачей, и пациентов. — Нет, не перелом, — обнадежила его строгая женщина с усталыми глазами часом позже, рассмотрев снимок. — Глянем на томографе, нет ли надрывов. Сразу обратиться — это, конечно, не про наших доблестных героев. — Извините, — отвел он глаза. — Я боялся, что перелом. — И поэтому ждал три недели. Логично. Джабраил уставился в окно, пряча злость. Отек давно сошел, но боль прошивала запястье при любом движении. — У вас там рядом на Восьмой линии поликлиника, если не будет улучшений, пойдешь туда в травматологию, скажешь, что от меня. — Откуда вы знаете, где я живу? — нахмурился он. — От Сереги, — женщина посмотрела на него как на умственно отсталого. — Вот этот пакет передашь, мать ему блинов нажарила. — А... — отозвался он глубокомысленно. — Понял. А куда платить? — Успокойся, — отмахнулась она. — Свои. «Сочтемся», — добавил он мысленно, а на обратном пути размышлял, что соцобеспечение для ступивших на сумрачную тропу криминальной самореализации работает несколько эффективнее, чем, например, для учителей. В автобусе невыносимо, до рези в глазах смердело кошачьей мочой и бомжами. В приступе язвительной иронии Джаба упрекнул себя, что будущему наркобарону не пристало снисходить до общественного транспорта. Алила в его похожем на склад магазине автозапчастей он не застал и по наводке отправился с Апрашки в сторону Мойки, в мастерскую. — Вид у тебя просто ужас, — тот вышел навстречу в ответ на оклик, на ходу вытирая руки тряпкой, и коротко, но крепко обнял. — Но тот твой еще хуже, вся морда всмятку! Энтузиазм по поводу недавнего конфликта Джаба не разделял, но решил промолчать, понимая, что в глазах Алила победа в рукопашной, даже одержанная в состоянии аффекта, возвела его в местной иерархии на прежде небывалые высоты. — Я перетер с нашим из наряда, — рассказывал парень в ожидании, когда закипит вода в чайнике. — Говорит, орал, как на убой! Ты ему это, челюсть поломал. Мы с ребятами скинулись по-братски, все уладили, ты не думай, своих не сдадим. — Спасибо, — Джабраил улыбнулся одними губами. — В долгу не останусь. — Болит? — тот с сочувствием кивнул на фиксирующий бандаж. — Просто растяжение. — Я так три раза руку поломал, — продемонстрировал Алил свою кисть, сжав и разжав пальцы. — Ничего, зажило, как новое. А тот на скорой поехал, ты его хорошо башкой приложил. — Он хоть жив? — А пусть и нет, какое нам дело? За слова отвечать надо. — Не я начал. — Да понятно, все ж смотрели. Все за тебя. Увиденное Алила впечатлило настолько, что он еще раза три возобновлял эмоциональное обсуждение эпической битвы, воспоминания о которой у них кардинально разнились. Джаба пил чай, выжидал положенное приличиями время и пытался уловить момент, когда уместно будет поговорить о деле. Его компания для хозяина местечкового автосервиса была уважительной причиной оторваться от увлеченного препарирования очередного железного жеребца, потому незапланированные посиделки рисковали затянуться. Он разглядывал парня, пока тот пересказывал самые захватывающие спортивные события последних недель, и прикидывал, стоит ли вообще с ним связываться в таком деликатном вопросе. Несмотря на общительность, деловую хватку и многочисленные знакомства, Алил по своей натуре был незатейлив, как стеклоподъемник древнего уазика. Надави — будет молчать под любыми пытками. Подкати с ненавязчивой лестью — выдаст все и всех как на духу. С другой стороны, этот волчонок сумел скорешиться со всеми окрестными ментами. — Слушай, — Джаба прервал подробный анализ техники участников боев без правил. — Одолжи «автомат» на месяц? Я с этим бинтом на своей механике чей-нибудь зад помну. — Не вопрос, для тебя любую дам, — широко улыбнувшись, Алил осторожно сжал его здоровое предплечье. — Бери, катайся, сколько захочешь. — Мне любая пойдет. — Хочешь бэху? — Даже так? — Джаба вскинул брови, припоминая, что свой бесценный «бумер» тот не давал даже родному племяннику. — Что по деньгам? — Просто верни с бензином и не царапай сильно, — Алил поднялся, порылся в одном из ящиков и кинул ему ключи. — Нет, так не пойдет, — он покачал головой. — Тогда давай что-то попроще. — Не обижай, — развел руками парень. — Я с тебя не возьму, ты мне ближе, чем брат. — Ладно, — Джабраил поймал его долгий, пристальный взгляд и на пару секунд задумался о том, что как-то так люди и теряют рассудок от недотраха. — В понедельник придешь на «Анжи»? — Алил присел рядом, снова якобы неосознанно погладив его локоть. — С «Зенитом» играем. Я тебе билет достану. Джаба развернулся к нему плечами, прервав тактильный контакт и внимательно разглядывая его лицо. Этот парень был объективно красив. Возможно, красивее всех, кто когда-либо предлагал ему свое самое ценное в обмен на ни к чему не обязывающую, краткую симпатию. Даже красивее голубоглазого, черноволосого, благородного в каждой черте Юсупа. Да, у него были и свои так называемые недостатки, как у всякого; торчащие уши поначалу бросались в глаза, скрадывая возраст лет на пять. Однако короткая густая бородка, орлиный профиль, мужественная линия челюсти, прямые, блестящие, аккуратно уложенные волосы — все это в совокупности притягивало взгляд, не говоря о силе, молодости, безупречном здоровье и природном сложении атлета. — Здравый смысл мне подсказывает, что ты гарцуешь от недоеба, — осторожно предположил Джаба. — Нет у меня недоеба, — обиженно отодвинулся тот. — Просто с русскими не хочу. — А кроме меня никого нет? — усмехнулся он. — Да навалом есть, — Алил понизил голос. — Но они мне не нравятся. — А что с русскими не так? — Все не так! — он перешел на возмущенный шепот. — Они же ужас какие! Я тут нашел одного. Нормально выглядит, все хорошо с ним, фотки свои, лицо как надо. Пришел к нему. Бляха-муха, ты бы видел! Ведет себя ну как баба! Две бабы. Десять баб. Такие модные, с этим всем маникюром, блестками, уколами в губу. Я, понимаешь, пожалел, что цветы не принёс! Не мог же просто так кончить и убежать, неприлично, но хотел, ужас как хотел! Он так разговаривает, у меня аж кровь из ушей! — Где ты их берешь? — хмыкнул Джабраил. — В группах разных. — Так найди другого. — Но он не плохой, — смутился Алил, засомневавшись, уперся локтями в колени и опустил взгляд. — Заботится вот. Тело хорошее, в зал ходит. Но эти ногти цветные... И блестки. Не, это разве мужик? Зачем так? — Так он же для тебя старается. — А мне много надо? Пусть просто помоется! Мне нормальные нравятся. Вот как ты. Беседа зашла в тупик, выруливать из которого Джабе было попросту влом. Он мог бы сказать, что у собеседника ничего не выходит на личном фронте ввиду упорной долбежки лбом о палку одних и тех же граблей. Всех этих манерных юношей тот сознательно выбирал среди большинства обыкновенных, что даже заставляло вяло сомневаться в собственной репрезентации. Возможно, Алил не хотел признавать, что также сталкивался с ксенофобским пренебрежительным отношением. Или... Да какая ему, по большому счету, разница? — Ладно, — Джаба встал и принялся застегивать куртку. — Спасибо за гостеприимство и за помощь... — Эй, не уходи так, — парень поднялся следом и снова сжал его левую руку. — Что, поцеловать на прощание? — не сдержался он. — Ну чего только поцеловать, можно и... Они снова надолго встретились взглядами в неловком с одной стороны и полным надежды с другой молчании. По справедливости, Джаба оставался при существующем раскладе должником и имел сейчас возможность быстро расплатиться. Мог бы закрыть глаза на то, что возможный партнер, судя по виду и запаху, мылся явно не в последние сутки, да и принципиально сношает своих любовников без резинки. Сумел бы даже возбудиться при определенном усилии — Алил действительно был не просто привлекательным, но как по заказу отвечал мельчайшим деталям его предпочтений. Мог бы даже опуститься перед ним на колени и быстро отсосать, от гордости как раз остался разве что подножный коврик. И не быть ничем обязанным. Однако дна, на котором проституция была бы в порядке вещей, он еще парадоксальным образом не достиг. — Чего ты хочешь? — спросил он прямо, снова осознавая растущую внутри злость. — Что конкретно ты хочешь от меня? — Ну типа... — Алил опустил глаза и попытался взять его за руки. — Как до этого... Тебе же вроде нормально было. — Тебе случайно память не отшибло? — прежде чем успел смирить гнев, Джаба рывком прижал его за плечи к ближайшей бетонной стене. — Забыл уже, как сам мне в лицо сказал, что я недочеловек, если у тебя в рот беру или даю в жопу? — Я про тебя так не говорил, — замялся тот, не решаясь посмотреть в глаза. — Ты обобщил и этим включил меня в категорию, — он отпустил его и отошел на шаг. — Сначала с собой договорись, потом ко мне с этим всем... — Ты бэху все равно возьми, — Алил, помявшись, кивнул на лежащие на столике ключи. — Я же от души. Джабраил вышел во двор, чтобы достать пару дисков из своей старой машины и немного остыть, несколько раз глубоко вдохнул, сосчитал до десяти и вернулся за ключами. — Послушай меня, Алил, — собственный голос показался ему слишком жестким для растерянного и в целом не злого парня. — Ты мне нравишься. Ты откровенно хуевый ебарь, прости за прямоту, но ты красивый. Я рассматриваю тебя как партнера, но только если ты научишься при этом меня не оскорблять. Для ретроградов между нами нет иерархии. Они бы обоих скинули со скалы. С ответом тот не нашелся, окончательно смутившись, но Джаба далее расшаркиваться не собирался и уже спустя минуту выруливал со двора. Яростное жжение в груди не давало спокойно вдыхать, заставляло по кругу гонять в мыслях прежние диалоги, давно похороненные конфликты, всплывающие в памяти обиды и всю горечь, из тяжелых блоков которой он выстроил вокруг себя шаткий, дырявый бастион. Бесконечные разовые знакомства в сети, постепенно ставшие обыкновенной до пошлости частью жизни любого загнанного в подполье невольного изгоя, не оставляли никаких надежд на чудо и шансов на нормальные отношения. Рефлексируя, он неизменно приходил к выводу, что иллюзия выбора и легкой заменяемости, прыжки с хера на хер, как сказал бы Юсуп — все это постепенно расшатывало даже самую крепкую психику и проделывало в ней огромную дыру, которую сторонним хером уже не заполнишь. Джаба нервно расхохотался, осознав вдруг, что именно недавний удар под дых от Алила и спровоцировал все эти всплывшие на поверхность, как дерьмо по весне, воспоминания о Юсупе, эволюционировавшие в бредовые сюжеты бессознательного, а после — в тотальную депривацию сна. Его Юся никогда не допускал и мысли о смене привычных, установившихся еще в отрочестве, пародирующих гетеронормативные ролей. Язык бы не повернулся просить бывшего любовника уступить лидерство, ибо тот пресекал молчаливым осуждением малейшие инициативы. Джабраил только раз осмелился забыть свое место, измученный слишком долгой разлукой и слишком сильным желанием вернуться под родное крыло, в родные объятия и на родной член. Поплатился за это разбитым в осколки миром, который когда-то опирался на этого человека, заодно заслужив не смываемые никакой кислотой погоны вечной бляди. Которые теперь, в ответ на выгрызенное из себя с мясом доверие, жирным маркером по плечам обвел Алил. Черта с два он впредь кого-то подпустит с тыла. И пусть двуличные мрази стройными колоннами отправляются на собственные хуи. Припарковавшись недалеко от коммуналки, в порыве бешенства он достал телефон и разблокировал все неугодные номера в решительном намерении при очередном звонке высказать все накипевшее непосредственно адресату искренней, как вопли на допросах, ненависти. Ночью он спал крепко и без сновидений, проснулся мятый и с опухшим лицом, но что-то — в мире или внутри — с наступлением утра необратимо изменилось. В полдень Серый пригласил его к себе на обед, заодно подробнее рассказав о планах на нового сотрудника. Ни от кого из своих ребят он не требовал прыжков выше головы, участия в суперсекретных наркокурьерских операциях, погонях с огнестрелом и подсаживании малолеток на героин. Непосредственно перед Джабой стояла задача способствовать в тех аспектах мелкопартийной логистики, где сложно было обходиться без личного неприметного водителя, рискующего быть первым пушечным мясом в случае неудачи. — Я не Эскобар, как ты понимаешь, — скромничал он не без извращенного кокетства, по всей видимости, вызванного профессиональной деформацией. — О таком и не мечтаю. Всего лишь крохотный винтик в огромном механизме, просто не в самом низу, а чуточку повыше. Я бы рассказал тебе, по каким статьям ты рискуешь загреметь, но у тебя есть интернет, а под моим началом таких прецедентов еще не было. Знаешь, почему? Потому что я отбираю людей не из торчков, а из интеллектуалов. — Надеюсь, это не ирония, — тихо комментировал Джабраил. — Это субординация и взаимное доверие, — как ни в чем не бывало доброжелательно продолжал новый работодатель. — Не следуешь инструкции — рискуешь не только собой. В случае задержания ни с какими протоколами не соглашаешься, понял? Прописываешь на каждом листе, что не согласен с вышеизложенным и просишь адвоката. Звонишь мне, потом спокойно, главное — спокойно, сдаешь шнурки, шарфики и прочее барахло под опись и сидишь, ждешь своих. Свои есть везде, в частности среди тех, кто может задержать. На любые вопросы врубаешь дурака. Вся моя сфера деятельности при правильной подаче может на бумагах выглядеть абсолютно легально, и если ты не запаникуешь, все будет в шоколаде. Это ясно? Все это выглядело подозрительно бесхитростно и по-бытовому, но Джабе было плевать на все стороны вопроса, кроме финансового. Забрал что надо, отвез куда надо, побомбил для прикрытия, заплатил по счетам, отправил денег семье. Наличие успеха измерялось присутствием в меню горячей еды. Все как у всех. В один еще морозный, но уже по-весеннему грязный вечер по пути в Мурино он неожиданно ощутил давно позабытое дуновение еще не хорошего, но уже достаточно приемлемого настроения. Сэндвич из супермаркета, который он жевал прямо за рулем, попался свежий и не самый мерзкий, дорога была пустынной и сухой, да и бэха вела себя как прилежная школьница... Из фильма для взрослых, судя по ее возрасту, поправил он себя, усмехнувшись. И даже ночная бабочка, которую он, стоя на светофоре, приметил голосующей на краю тротуара, показалась ему до забавного нелепой, будто кто-то обклеил калаш блестящими стикерами. Джаба загляделся на эту странную девицу с пышной шапкой мелких кудрей, одетую в оранжевый короткий пуховик, драные джинсы и неуместные в такой холод кроссовки, и опомнился лишь после сигнала сзади. Уж больно экспрессивно она показывала средние пальцы каждому проехавшему мимо водителю, включая и его. Спустя сорок минут, возвращаясь в центр, он снова увидел ту же особу сидящей прямо на поребрике и в рыданиях закрывающей лицо руками, и едва смог заставить себя продолжить путь, повторяя, что это не его дело и тратить время на спасение добровольно утопающих социопаток он более не намерен. Однако ошметки человечности, задвинутые в дальний угол сознания и заставленные коробками с цинизмом, все еще давали о себе знать. На ближайшем светофоре с тяжелым сердцем он развернулся и вскоре притормозил с аварийками рядом с прицельно сморкающейся в сторону девой в беде. Заодно в качестве аргумента «за» припомнил слова Серого, что на каждую поездку хорошо бы иметь причину и алиби, желательно живое и сговорчивое. — Пошел нахуй, я тебе не шлюха! — произвела она вербальный предупредительный выстрел, затравленно глядя на него снизу вверх. — Пиздуй отсюда! — И я не шлюха, — со вздохом поделился он наболевшим, присев рядом на корточки. — Что такая красавица делает полуголая ночью в лесу? — Грибы собирает, — огрызнулась заметно трясущаяся девушка. — Перекинулась из волка в человека и охуеваю от вернувшихся тягот абстрактного мышления. — Уай, умний красауыца, — улыбнулся он ободряюще. — Будем знакомы, товарищ волк. Я Джаба. Что смешного? Давай, хватит бока морозить, пойдем в машину погреемся, у меня еще бутер остался. Только припарковавшись под фонарем и включив внутренний свет, он с немалым удивлением обнаружил, что на соседнем с ним сиденье расположилась самая настоящая темнокожая африканка, владеющая русским как минимум на уровне носителя языка. Вернее, не то что бы особенно темнокожая, но определенно представительница одной из африканских рас. — Пиздец, — шепотом поражалась она, все еще продрогшая и напуганная. — Я думала, что вроде не самая тупая, но повелась на классику, «Девочка, иди к дяде в машину пососать конфетку»... — Прости, но конфеток нет, мы тут в основном лапу сосем, — он дотянулся до заднего сиденья и достал второй сэндвич. — Будешь? А ты правда красивая. — Что, позовешь на свиданку? — она без раздумий забрала еду, но перед тем, как откусить, внимательно осмотрела и понюхала. — К сожалению, чтобы пойти со мной на свиданку, тебе придется отрастить еще одну конечность, — констатировал Джаба, удивляясь, с какой легкостью смог сообщить ей то, что всю жизнь привык скрывать. — Да, точно, конечность здравого смысла, — проворчала она. — Ну и эту тоже. — Ты типа гей? — девушка внимательно поглядела на него, ненадолго прекратив жевать. — Да, реально гей. — А как ты это видишь? — искренне удивился он. — Движения, — она снова уставилась в упор. — Улыбка, мимика. Я люблю геев. — А я африканок. — Смотришь порно с африканками? — Эм... Нет, но у меня есть диски с африканской музыкой, — он открыл бардачок, демонстрируя свою мини-коллекцию этники. — Ладно, туше. — А почему ты смотришь порно с геями? — Потому что там нет этих ебучих гендерных ролей. Джаба бы поспорил, но пока не готов был приводить примеры из личного опыта в беседе с незнакомой особой. — Я Кира, — ее голос слегка потеплел. — Очень приятно, я все еще Джаба. Полное Джабраил, если вдруг будут другие версии, — напомнил он, с любопытством оглядывая лесопарковую зону вокруг. — Так что ты тут делала? — Практиковала виктимное поведение и поощряла поборнический бизнес, — снова расстроилась Кира. — Ну че ты вылупился? Гопнули меня! Как будто было что красть. Там денег только на дорогу и телефон допотопный. Теперь студак восстанавливать, паспорт новый. А там в обложке фотка мамки с папкой была. Единственная... Пиздец. Она горько заплакала, умудряясь одновременно всхлипывать, вытирать рукавом нос и жевать. Джаба снова потянулся к бардачку и вручил ей салфетки. — Отвезти тебя в полицию? — предложил он, дождавшись, пока слезы утихнут. — Или давай поищем вокруг, вдруг они кинули сумку. — Думаешь, я тут все не обыскала? Часа три шлялась туда-сюда, — промокнув щеки, пожаловалась она. — Уже бы домой дошла, если б знала, куда идти. Я пока на этом дубаке коченела, ни одна сука не остановилась! Пару раз тормозили с вопросами типа «Сколько за час?» или «Че по аналу?». Я поэтому на тебя наорала. Думала, щас этот здоровый хач меня прям тут в лесу и выебет. — Не такой уж я и здоровый, — он попробовал улыбнуться ей. — В куртке хуй поймешь, — она попыталась ответить взаимностью. — Да и хач из тебя... ну такой. Больше тянешь на бледного индуса. Вот скажи, как можно принять за шалаву человека в «Адидасе»? — А как можно принять за шалаву человека с членом двадцать сантиметров и бородой? — он не смог удержаться от ответной жалобы, тут же сильно своих слов смутившись, и продолжил гораздо тише: — Мне мой парень примерно месяц назад сказал, что он, понимаешь, нормальный мужик, в жопу не дает, в рот не берет. — А не пошел бы он нахуй?! — взвизгнула Кира воинственно. — Так в том и дело, что нет... — вздохнул он. — Бросай его, я тебе нового за день найду, — потребовала она ультимативно. — Я уже, — засмеялся Джаба. — Правда, это его тачка. — Давай ее сожжем! — Давай, только мы тогда пешком по домам пойдем. Давай я тебе лучше по дороге всякие красивые здания покажу. Жила она в Озерках, но радость, с которой встретила это предложение, говорила о том, что домой эта воинственная девушка ничуть не торопится. Около часа они, не имея конкретных ориентиров, неторопливо катались по центру и без умолку болтали, то веселя друг друга, то вместе печалясь. Заехали заправиться, купили кофе, постояли на набережной. В какой-то момент Джаба внезапно для себя осознал, что единственной женщиной, помимо этой забавной Киры, рядом с которой он чувствовал себя настолько комфортно, даже беседуя на интимные темы, когда-то давно была его маленькая Динара. Пока не перестала безраздельно принадлежать ему, выскочив замуж. Кира была особенной. Материлась как сапожник, шутила как солдафон, пошлила и ехидничала, даже обзывалась, но ничего из этого не обижало и не отталкивало. Она сходу задала панибратский тон общения, устранив ту странную границу из целомудрия, смешанного с необъяснимым чувстом вины, полжизни отделяющего Джабу от мира женщин. Он прекрасно понимал, что с таким фенотипом жизнь ее вряд ли протекала легче, чем его собственная, но после рассказа о ее прошлом проникся искренним сочувствием. — У меня папка был эфиоп, — объяснила она свою необычную для северных широт наружность. — Они с мамкой учились вместе, встречались, потом он уехал, никаких контактов не осталось. Только та фотка, которая в паспорте была. — Ничего себе. Слушай, — радовался он. — А у меня на одном альбоме есть две песни на эфиопском, то есть на амхарском, ты можешь перевести? — Ты че, не слышишь меня? — возмущалась Кира. — Я же говорю, папка уехал до моего рождения обратно в джунгли! Я русская, просто черножопая. Могу в горящие избы заходить. Ну, или машины, если решишь отомстить бывшему. И вообще, если я черная, не значит, что я слушаю африканские барабаны или рэп. Я люблю немецкий рок. А то, что ты мне суешь всякую тумбу-юмбу — это как если бы я тебе совала лезгинку. — Вот тут ты не права, — возражал он. — Я могу сыграть пятьдесят разных лезгинок, а ты в тумбе-юмбе явно не шаришь. Спорим, ты даже не знаешь Али Фарка Туре? — Вообще не ебу, а что за тип? — Великий малийский музыкант, — он округлил глаза недоверчиво, засмеявшись, когда она эту манеру тут же спародировала. — Африка, между прочим, огромный континент с кучей разных рас и культур. А ты вообще не негр. — Во-первых, я вас попрошу, молодой чебурек! — она ощутимо даже через куртку ткнула его пальцем в грудь. — Афрорусская, а не негр! Во-вторых, почему? Потому что мулатка? — Нет, не совсем. У тебя черты кушита, а не негроида, — попытался объяснить Джаба. — А кушиты это такие... Ну как темные семиты, их, если я не ошибаюсь, в Эфиопии большинство. — Ты что, расист? — прищурилась Кира с подозрением. — Конечно, я же гражданин Расии, — кивнул он серьезно. — Придурок, — загоготала девушка. — Смотри, — он поднес свою руку к ее кисти. — Мы почти одного цвета. — Ну точно придурок! Чуть позже она призналась, что всю жизнь упорно старалась игнорировать факт своего очевидного отличия от окружающих и не задумываться о нем, что на практике представлялось почти невыполнимой задачей. И в такие дни, как сегодня, ей начинало казаться, что она никогда не сможет почувствовать себя частью страны, которая должна была принять ее по праву рождения и крови, а единственный шанс на нормальную жизнь — это выиграть гринкарту. — Понимаешь, я виню мамку, что связалась с мудаком. Могла бы хотя бы с русским мудаком, меньше было бы травли. Виню папку, что бросил и ни разу даже не поинтересовался, как я, что со мной, что я из себя представляю. Себя, что такая слабая и не могу отвечать нормально всем этим уродам. Если б ты видел, как мы живем... Пиздец. Я пытаюсь оставаться хорошим человеком и двигаться в правильном направлении. Поступила на физмат. Никто не верил, мамка говорила, что мне там только быстро мужа найти надо и забирать документы. А я назло всем взяла и сама поступила, без связей, на бюджет. И знаешь, что там? Половина преподов меня чмырят за то, что девочка, вторая половина за то, что черная, будто я обезьяна с гранатой. И охуевают, когда я хорошо сдаю, а я ведь медалистка. У меня только с физрой было плохо... Только попробуй щас про Болта пошутить, я эту шутку тыщу раз уже слышала. Ненавижу бегать. По жизни как на арене цирка. А я просто хочу, чтоб меня нормально учили, без этих мерзких комментов... Она замолчала на секунду, нервно скомкав свой стаканчик из-под кофе. Джабраил молчал, давая ей возможность выговориться. — Есть один препод по матану, профессор. Весь первый семестр отмачивал такие мерзкие шуточки. Типа я экзотический фрукт, украшение аудитории. Горячая курочка. Бу-э. Я психанула и настучала в деканат, и он стал закидывать меня дополнительными заданиями и валить на всех работах. Я справлялась, потому что я ж мозг, но все фиксировала и опять настучала декану. А этот такой говорит, это все потому, что он типа видит, что я сильная студентка и мне надо развивать потенциал. А еще у меня отобрали стипуху из-за хвоста по физре. Я на нее тупо не хожу, потому что препод верещит, что я генетически выносливая кобыла. Все ржут. Я думала, вот в школе меня травили, поступлю в вуз, и все изменится. Нихуя. Пацаны шутят про меня, клеят. Но не как девушку, а как... фрукт. И это ж, блядь, физмат, по ним прям видно, что они просто дрочат на фантазию, что трахнут экзотическую телку. А сами такие убогие, кого они там могут трахнуть, кроме своей руки? Мне одна преподша хорошая сказала, надо было поступать на международные отношения, там много студентов из-за границы. Но я хотела на матешу! Я люблю матешу, а не языки! После этих слов она снова разревелась, и Джаба не придумал ничего лучше, чем обнять ее, как маленькую сестренку. Ее пушистые волосы щекотали лицо, вызывая желание чихнуть, но он стоически терпел. — Сорри, навалилось все, — стушевалась она, отстраняясь неловко. — Я вообще по жизни не нытик. Просто день такой. — Иногда надо поныть, наверное, — он постарался поддержать ее. — Вывалить куда-то негатив. Я тоже все в себе держу обычно... Все это как-то слишком несправедливо. Я вот с пяти лет на аккордеоне играю. Для меня нет ничего, что я ценю больше, чем музыку. И вот... Он невесело усмехнулся и продемонстрировал ей свою перебинтованную руку. — Сломал? — с сочувствием в голосе спросила она. — Нет, к счастью, просто сильное растяжение. Но вот так еще три месяца ходить, и потом непонятно, что будет. Мы ужас какие хрупкие на самом деле. — Это ты упал или авария? — поинтересовалась она тихо. — Неудачно сломал чуваку челюсть. Он решил, что я собираюсь убивать его женщину, и съездил мне по лицу. — Да, я вижу бровку. Давай, выкладывай. Что болит? — Да все, — он отвернулся к окну, чувствуя, как щиплет в глазах. — Семья отказалась, считай. Парень, которого я любил с песочницы, женился на моей сестре. При этом по жизни ебал меня. Ну, до сватовства, естественно. Я музыкант и хочу заниматься музыкой, но работаю бомбилой. Живу тут уже больше года, никого вообще нет. Хочется выть аж, так одиноко. Парням из сети нужен только мой член. Живу в наркопритоне настоящем. Ночью на рожу побелка сыплется и тараканы падают. Постоянно думаю, что сдохнуть проще, чем продолжать так жить, что жить — бессмысленно, глупо и неправильно. Но я не хочу умирать, поэтому просто лежу и смотрю в потолок. Ужасно хочу домой... — Но обратно нельзя, да? Прибьют? — Вроде того. Я даже тут доки не свечу. — Бедный ты, — она протянула руку и стала бережно гладить его по немытым волосам, ничуть не брезгуя. — Ну реви уже, я при тебе позорилась, и ты позорься давай. Он не мог объяснить, почему, но после знакомства с этой девушкой каменная плита, лежащая на груди, стала немного легче. В ту ночь он довез Киру до дома в третьем часу и сунул ей в карман косарь, на все протесты возражая, что вернет, когда разбогатеет. Она попросила записать на салфетке номер телефона в бойком намерении осуществить это как можно скорее и отплатить добром за добро. Джабраил также записал ее в свой мобильник с робкой, но согревающей сердце надеждой, что скоро, может быть, у него появится друг, с которым можно быть откровенным, ничего не стесняться и не бояться выглядеть идиотом. И которого он точно не просрет. Он никак не ожидал, что надежда эта воплотится уже на следующий день, когда в одиннадцатом часу вечера Кира снова рыдала ему в трубку, на этот раз, судя по голосу, напуганная гораздо сильнее. Суть ее судорожных всхлипов сводилась к просьбе помочь ей выбраться из квартиры, где она заперлась в туалете, в который к ней активно пытались пробиться три принявших на душу мужика. Мельком взглянув на свое запястье, Джаба почувствовал, как по спине, несмотря на холод в комнате, стекла капля пота. На составление плана ему потребовалась минута, в течение которой он накидывал куртку и сбегал по лестнице во двор к удачно припаркованной у выезда бэхе. — Да? — Алил ответил не сразу и был взволнован нетипично поздним звонком. — Что случилось? — Слушай, беда, по-братски, подгони пару-тройку парней покрепче в Озерки, срочно. — Понял, — без лишних вопросов отозвался парень. — Адрес давай. Несмотря на то, что по пути явно превышал где мог и не очень, Джаба был удивлен и рад видеть, что возле вошедшей в число добрых традиций тонированной Приоры уже переступают с ноги на ногу, предусмотрительно разминая кисти, четверо молодых боевитых горцев. — Не ссы, братуха, «Восток» на месте! — сообщил он в трубку Кире, которую на протяжении всей стремительной поездки подбадривал прогнозами о феерических кавказских пиздюлях. Вступать в рукопашную и выбивать двери с ноги им, к счастью, в тот раз не пришлось: квартира оказалась незапертой. Компания юношей-спортсменов, удачно отмечавших что-то, как позже выяснилось, в соседнем микрорайоне, в своем составе имела двух дагов, азера и абхаза. Первые трое едва ли не волоком увели угрожающих девичьей чести средневозрастных агрессивных алконавтов «поговорить» во двор, тогда как Джабраил с абхазом остались решать вопросы, требующие куда более деликатного подхода. Освобожденная из ванной Кира то крепилась, искусно изображая стоика, то опять начинала рыдать, пряча лицо от жгучего стыда, в то время как пара новоявленных спасателей укладывала на кровать ее ужратую до бессознанки мамашу. — Может, вызвать скорую? — предложил ей Джаба. — Она каждый второй день такая, — прикрыв рот рукой, пролепетала Кира. — Я не знаю, что мне делать... Прости, пожалуйста, что я тебе позвонила, просто больше было некому. Такой позор, господи... — Тише, сестра, — абхаз укрыл ее плечи чистым с виду пледом. — Сначала надо успокоиться, пойдем сядем. — Это не наша квартира, — всхлипывая и чуть заикаясь от пережитого, рассказывала девушка, пока один убирал со стола полупустые бутылки, а второй готовил чай. — Была отчима, но он умер... Пару лет назад. И сейчас непонятно... К-кому она принадлежит. Наследник не объявился, и мы живем, платим коммунальные... А этот сосед, который орал... Он это постоянно нам говорит... Что мы тут никто, что нас скоро выгонят и мы пойдем на улицу блядовать... И заходит вот так, как к себе... А мамка только рада надраться. Пару раз в неделю стабильно... Потом валяется вот так, а я не знаю, куда деться. Общагу не дают, потому что местная же. И мамку как бросить? Куда ее?.. Как помочь? Она же не соображает уже... — Сестра, послушай меня, — абхаз сел напротив нее и сжал ее руку крепко, переводя на себя внимание. — Это очень тяжело признать, но ты ничем не можешь помочь матери. Нельзя помочь тому, кто не хочет помощи. Ты ребенок, она взрослый. Она не может о тебе заботиться, поэтому теперь ты будешь заботиться о себе, понимаешь? Сначала о себе. Никто другой этого не сделает. — Послушай его, он на психфаке учится, — поддержал друга один из дагестанцев, пройдя к раковине, чтобы помыть руки. — Но как я ее вот так брошу?.. — снова заплакала девушка. — У нее все будет хорошо, — Джабраил, до этого стоящий рядом с ней со скрещенными на груди руками, присел рядом, ощутив неожиданную даже для себя решительность. — Ты же видишь, она не страдает. Ей хорошо с этими людьми. Это выбор. — Согласен, — кивнул абхаз. — Это ее выбор, хочешь ты или нет. Она взрослая, совершеннолетняя, ты никак не можешь контролировать другого взрослого человека. Ты даже не можешь отдать ее в нарколожку, она просто уйдет оттуда. — Никто не говорит, что ты должна прекратить с ней общение, — Джаба приобнял ее за укрытые пледом плечи. — Но следует начать думать о себе. — Как? — всхлипнула она. — Я не хочу бросать учебу... Мне не на что снимать… — Послушайте, — снова подал голос дагестанец. — У меня у друга армянский ресторан, они там по выходным зашиваются. Вечер пятницы или суббота — всегда много людей, на чай очень хорошо дают. Никто трогать не будет, там охрана и девушки специальные арабский танец танцуют. — Отлично, — обрадовался абхаз, видя, как уголки ее губ чуть приподнялись. — Финансовая независимость — лучшее, что можно сделать в отношениях с родителями, когда ты взрослый. — Поедешь со мной в наркопритон пока? — предложил Джаба, прижимая ее к себе. — У нас три свободных комнаты. Туалет не очень, но зато никто не войдет без спросу. Она порывисто обняла его, затем скинула плед и стремительно прошла в свою комнату, чтобы собрать немногочисленные вещи. — Какая красавица, — шепотом поделился впечатлениями дагестанец. — Я такой не видел никогда. — Скромная, — так же тихо подтвердил абхаз. — Видно, что хорошая. — И умная, на физмате учится, — с гордостью родителя похвастался Джабраил. — На бюджете. — Только мать жаль, помрет скоро, если так пить будет, — поцокал языком абхаз. — Машалла, — вздохнул даг. Почти всю дорогу до Васьки Кира молчала, украдкой вытирая слезы. — Спасибо, — прошептала она, когда Джаба пригласил ее войти в свою разгромленную, полную немытых кружек комнату. — Прости, что так, — он смущенно потер ладони. — Я бы прибрался, если б знал. — К тебе ворвались грабители? — удивленно осмотрелась она. — Да нет, — он нервно хихикнул. — Я просто засранец. Я сейчас сбегаю, попрошу ключи и покажу тебе комнаты, а ты поужасайся пока тут, да? — Джаб, — вцепилась она в его рукав, не дав выйти. — Я понимаю, это типа против твоих традиций и все такое... Но можно я сегодня у тебя переночую? — Что?.. — он застыл на месте в удивлении. — А, да... Конечно. Только тогда давай разложим диван и застелим чистое. — Заодно твой свинарник приберем. Глядя, как за каких-то полчаса месячный слой грязи и пыли исчезает под оперативными действиями и продуманным инструкциями девушки, Джаба по-прежнему не испытывал никакого стыда. Кажется, за два дня знакомства они узнали худшее друг о друге, и смущаться было уже нечему. — Спасибо, что приехал, — в который раз поблагодарила она, когда они лежали, выключив свет, друг напротив друга и нервно посмеивались над сумасшедшим днем. — Знаешь, это очень странное ощущение, — решил он поделиться вертящейся в голове мыслью. — Вот ты говорила вчера про геев и гендерные роли. У нас сегодня все прямо по классике получилось... — Это точно, — засмеялась она. — Мне как-то даже приятно. Но ты представь, у меня в жизни до тебя никогда такого не было, — признался он. — Из меня, если честно, довольно хуевый мужик вышел. Никогда не удавалось почувствовать себя героем. — Ну тогда с почином, — она нашла под одеялом его руку и крепко пожала. — Хотя по мне, отличный из тебя мужик. — Ты тоже отличный мужик, — поддразнил ее Джаба. — Что есть, то есть, — она умудрилась задрать нос даже в горизонтальном положении. — Слушай... А у тебя правда двадцать?.. — Ну, — все-таки застеснялся он. — Если округлить, то да... — Округлить на четверть? — На полтора сантиметра. А что ты будешь делать с этой информацией? — Как что? Искать тебе парня.