Of All The Love Stories

Щекотливый нюанс от мира дамского туалета, гласящий, что водостойкая декоративная косметика зовется именно так, потому что устойчива к попыткам смыть ее водой, пробирался в гудящую голову Джеффри непозволительно долго. С помощью туалетной бумаги свой пугающий боевой раскрас он напрасными стараниями превратил в понурую морду енота с хроническим недосыпом. — На, держи, — сжалившийся Амиров протянул ему какой-то полупрозрачный флакон и открытую пачку ватных дисков. — Горе луковое. Аккуратно, только в глаза не... — С-сука, — прошипел он сквозь зубы, как раз начав растирать по веку черноту и ощутив, как раздраженную слизистую заполняют слезы. Хозяин эклектичной квартиры тяжко вздохул и направился обратно в спальню, откуда вскоре вернулся, гремя здоровенной коробкой из-под сапог некой загадочной особы. — Что найдешь — твое, — он водрузил ее на крышку унитаза и открыл, явив свету сваленные в кучу всевозможные тюбики и флаконы. — Она половину даже не использовала. Заинтригованный трофеем, Джеффри подождал, пока он удалится на кухню, после чего уселся прямо на кафель, переместил коробку на пол между ног и на следующие минут двадцать погрузился в дивный мир женского цветовосприятия. Он ощутил физическое напряжение, попытавшись уловить отличия между двадцатью идентичными, несмотря на разные номера, красными помадами; вымазал пальцы в радужном спектре теней для век; выругался грязно даже для своих понятий о приличиях, заметив на одном из тюбиков с расслоившейся вонючей жижей ценник в пару сотен долларов; искренне обрадовался, когда отыскал белую жижу посвежее с начертанным на лицевой стороне тюбика обещанием эффективно очистить от едкого пигмента его глаза... Словом, развлекал себя до тех пор, пока дверь в ванну не приоткрыл Амиров, впустив запах яичницы, а вместе с ним неприятные шевеления в желудке. — Да ты, я вижу, спец, — присвистнул он, разглядывая украшенные полосками и пятнами всевозможных цветов бедра хмурого гостя. — Забирай, если хочешь, Каринка себе все равно каждые несколько месяцев все заново покупает. — Нахрена мне истлевший косметос твоей телки? — уставился на него Джеффри с неприязнью. — Она в курсе, что ты трансух на ее простынях валяешь? — Ну да, — кивнул он, ничуть не смутившись. — Кофейку? Кофе пришлось варить заново, так как из ванной выходить категорически не хотелось, и вместо стандартных десяти минут Джеффри прохлаждался под теплыми струями целых полчаса, размышляя, насколько это мелочно — заводить постоянного любовника ради красивой душевой. Интерьер санузла его и вправду впечатлил, в отличие от странных дизайнерских решений остальной жилплощади. Цельную нишу метра два на полтора отгораживала стеклянная дверь без видимых креплений, а задняя стена ее представляла собой монолитное, подсвеченное изнутри панно с изображением тонких струй водопада в высокой скалистой пещере. Эффект присутствия в лоне дикой природы усугублялся теплым верхним светом, встроенным в высокий потолок душем, кафелем на стенах, имитирующим серую скальную породу, и подобранной под цвет водной глади на картинке нежно-бирюзовой переливающейся мозаикой под ногами. В остальной ванной плитка пола и декоративных элементов имитировала светлое дерево — очень легко было представлять, будто пробрался по рукотворному мостику к чистому горному ручью. Впечатление портила разве что белая сантехника, встроенная прямо в ущелье, а также огромное зеркало, отражавшее небритое взъерошенное чучело даже после того, как он придирчиво разорил несколько флаконов с шампунями. Содержимое коробки с косметикой радушный хозяин любезно высыпал для него в пакет из «Азбуки вкуса» с напутствием отволочь эту дрянь «девочкам госпожи Гризеллы». Он также поделился футболкой и нейтральными джинсами своей лишенной ревности и собственничества подруги, которые оказались тесны лишь в определенных физиологически не предусмотренных местах, но хорошо тянулись, хоть и походили больше на легинсы, чем на брюки. По шкале уютности кухня этого проекта проигрывала даже атавизму советского дизайна в уже привычной коммуналке: слишком много света, будто в операционной; наличие барной стойки с хромированной колонной и неудобными, высокими табуретами; не самая удачная комбинация серого кирпича, бетона и блестящих стеклянных поверхностей... Словом, все возможное, чтобы обитатель этого жилища не чувствовал себя как дома. Суетящийся у плиты заботливый хозяин в своих пижамных трениках и мятой майке смотрелся в такой обстановке чужеродно, как коромысло в магазине электроники. Тем не менее он ловко орудовал одновременно туркой и сковородой, удивляя высокой для человека такого роста скоростью движений. Джеффри был более привычен к тому, что рослые мужчины чаще тормозили в жестикуляции, как алабаи, чем грешил и он сам. Запах жареной колбасы здесь также был неуместным, однако протянуть руку и включить вытяжку оказалось непосильным трудом для этого сонного человека. — Шакшуку будешь? Я половину без мяса сделал, — предложил Амиров, дождался ответа, демонстрирующего безмолвную, но красноречивую имитацию рвотного позыва, и по-крестьянски вывалил содержимое половины сковороды себе на тарелку. — А зря, вещь. Ну дай кофе хоть налью. — Мы трахались? — с опаской поинтересовался Джеффри, недоверчиво заглядывая в поставленную перед ним маленькую чашку из дымчатого стекла. — Или ты всех блюющих девиц к себе в чистую кровать укладываешь? — Только красивых, — усмехнулся тот беззлобно. — Ты, что ли, определись, девица ты или нет. Ты еще в образе? — Я, главным образом, в ахуе, — огрызнулся он, гипнотизируя кофе. — Интересная ты штучка, — ухмыльнулся Амиров. — Прям редкая диковинка. Мусульманин, но намазюканный, в платьице и с мордашкой юной дурной старлетки. Акцент узнаю, бывал у вас. Как дела на родине? — Слава богу, не хвораем, — с театральной благодарностью заверил Джеффри. — А что, соскучился по виду друзей в коробочках? — Те ваши, кого я имел, так сказать, радость знать лично, — не поведя бровью, продолжил мысль тот, — за одно подозрение своим же дочерям могли глотки порезать. — Зато в ваших доблестных рядах не нужно даже подозрения, чтобы насиловать новобранцев, — он отодвинул от себя чашку и уставился провокатору прямо в зеленоватые глаза. — Достаточно просто понравиться какой-нибудь мрази в чине. — А ты, я вижу, лицом куколка, — с неприятной улыбкой прищурился мужчина. — Хочешь поиграться? — наклонился к нему Джеффри через стол. — Только осторожнее с огоньком, а то тряпки, из которых куколку пошили, вымочены в коктейле Молотова, сладкий. — Ой-ой, полегче, горячий хинкал, — засмеялся тот, сделал вид, что облизнул палец, и приложил к его плечу, сопроводив жест звуком «Тс-с». — Сексуальный, а не горячий, — поправил он, дернувшись назад брезгливо. — Что есть, то есть. Точно не будешь? — дождавшись кивка, Амиров выгреб остатки яичницы себе на тарелку. — А как зовут этот аппетитный пирожок? — Томным шепотом, — Джеффри скрестил руки на груди, откинувшись на спинку стула. — И желательно сразу на оргию. — Ты меня сейчас заведешь такими предпочтениями, и я буду к тебе приставать, — дружелюбно проинформировал собеседник. — В этом как раз главная проблема, — дернулся он. — Отъебитесь от нас уже. — Ты опять себе противоречишь, пэрсик, — на десяток секунд тот вдруг стал серьезным. — Здоровый парень в образе девицы, суннит в мини-юбке. На словах радеешь за шариат, а на деле ошиваешься по злачным местечкам, сердишь своего аллаха крепкой мужской дружбой с неверными. Прям внутренняя борьба во плоти. — Я этот ваш шариат видал в той же цинковой коробочке, что и твоих боевых подруг перед отправкой домой, — выплюнул Джеффри, скривившись. — Но вы за несколько сот лет до сих пор не прочухали суть местной ментальности и все лезете, лезете, лезете со своими самоварами, паровозами, вертолетами... — Ну, катайся на коне, если паровозы не нравятся, — пожал тот плечами, обезоруживающе улыбнувшись. — Только вы ж как маленькие, сами не справляетесь... Тихо, тихо, уймись, хинкал! Амиров очевидно сдерживал смех, выставив вперед руки в притворной капитуляции перед вскипающим гостем, который пристально сверлил его взглядом в резонном подозрении, что пререкаться с этим лохматым ослом придется еще долго. — И все-таки вот смотрю я на твое личико кукольное и размышляю, — он действительно задумался на пару секунд, снова приняв внимательный, изучающий вид. — Что-то в этом лице с прочими деталями не вяжется. — Собираешься устроить допрос? — Просто любопытно, что за гремучая смесь кровей намешана. — Коктейль Молотова, — напомнил Джеффри, чувствуя, как плечи сковывает неконтролируемое напряжение. — Больше похоже на «Белый русский», — невинно предположил Амиров... И в следующий момент стал свидетелем того, как взбешенный гость в неадекватной со стороны наблюдателя реакции смахнул со стола свой остывший кофе и резко поднялся на ноги, глядя на него сверху вниз. — Да что ты такой буйный? — с достойным восхищения, неколебимым спокойствием поинтересовался тот, наклонившись, чтобы поднять с пола чудом оставшуюся целой чашку. — Это же комплимент. Ну сам посмотри, бледный, как сливки, патлы кофейные, на все мои расшаркивания холоден как лед, и водкой от тебя несет в радиусе метра полтора. — Какие еще расшаркивания? — Джеффри уперся руками в стол, наклонившись к нему и чувствуя, что мелко дрожит от смеси злости и дискомфорта. — Надо было сказать этой падле Гюзели, чтоб вызвала мне такси! Какого хуя ты меня сюда притащил?! — Хотел познакомиться, — с самым невинным видом объяснил Амиров. — Считай, украл невесту. — Верни туда, откуда взял, — потребовал он. Усаживаясь на переднее сиденье, он почувствовал себя гораздо увереннее, так как, во-первых, быстро сообразил, что находится не в глухом лесу, а всего лишь в Приморском районе, во-вторых, отвлекся от праведного негодования жертвы похищения разглядыванием движимого и недвижимого имущества лохматого нахала Амирова. Обитал тот, вопреки предположениям, не в частном секторе, а на бельэтаже какого-то хитро сконструированного жилого комплекса-новостройки. Все окна странной квартиры выходили на лесопарковую зону, камин оказался отнюдь не электрическим, а небольшой задний двор с террасой по периметру был изолирован от таких же соседских высокой и густой живой изгородью. Джеффри такая комбинация всех плюсов коллективного проживания с достоинствами собственного жилья показалась отличным компромиссом. А вот в какие дыры в пределах города этот неизменно мятый тип собрался заезжать на своем полноприводном «Икс пять» с движком в три сотни лошадок, он предполагать опасался, с быстро пойманной за хвост и переиначенной в брезгливость завистью осматривая черную кожаную обивку спортивных сидений и навороченную электронику. По степени обжитости салон походил на не понравившуюся ему кухню, слишком чистый и не имеющий даже такой минимальной индивидуальности, как паршивая висюлька на зеркале или завалявшийся фантик. — Хорошо, что я не в платье, — не удержался он от ворчания. — А то ляхи бы прилипли. — На такой случай там есть плед, — Амиров кивнул на заднее сиденье, осторожно выезжая с закрытой территории комплекса. — Тебе даже не интересно, как меня зовут? — Нет, — соврал Джеффри. — Вот же вредный пирожок, — усмехнулся тот с восхищением. — Я обычно не люблю, когда выделываются, но с тобой интересно. — Я не выделываюсь! — повысил он голос в возмущении. — Ты просто мне не нравишься. — Но почему? Ответить Джеффри затруднялся даже себе. Главной и основной причиной его неприязни было, конечно, военное прошлое потенциального партнера, но на этот серьезный резон накладывались слой за слоем такие мелочи, как наличие у этого человека семьи, хоть и странной; его подавляющая напористость — противостоять такой ему всегда было крайне сложно; пропасть между уровнями их жизни, заставляющая ощущать собственную ведомость и беспомощность, убивающая на корню необходимое для взаимного уважения равенство прав и возможностей. — Ты стремный, и я не про ебло, — он попытался быть честным. — Мы на разных дорогах. — Да ладно, мы же не в Индии с ее кастами, — тот ободряюще разулыбался. — Я такой же простой парень, как и большинство. Давай уже нормально познакомимся. Я, считай, Дауд. — Дауд Амиров, — после некоторой паузы он с сомнением пожал протянутую руку. — Завсегдатай гейских тусовок. Предъявляет претензии сунниту в мини-юбке. — Так это я для тебя Дауд, чтоб доверие вызвать, — пояснил собеседник. — Для других Давид Аронович. Ну или Додик. А как тебя зовут? — Мага, — повторил свою легенду Джеффри, все еще внутренне злорадствуя от сокращения, ломающего весь самодурский брутальный образ нахала. — Мет? — уточнил тот. — Спасибо, не употребляю такое, — хмыкнул он. — Зин? — не унимался Додик. — С патронами, да, разумеется, — закатил он глаза. — Зина, королева воинов. Надо сказать Гюзель, что я придумал сценический псевдоним. — А чего не Маргарет? — предложил тот. — Какая-нибудь Маргарет Титьчер, Силиконовая леди. Вы ж любите такое. Или Королева Маг. Как Маб, только Маг. — Какая еще Маб? — Джеффри хмуро покосился на него, подозревая в психической нестабильности. — Международная академия бизнеса, конечно, — рассмеялся Додик. — Ну Маб. Королева фей. Я сыну недавно читал. — Мужик, ты никогда не потрахаешься, если будешь вот так вставлять ремарки про детей, — посоветовал он, но оппонента не проняло. — Эрих Марии... — Ебнутый. — Магдалина Пирожкова. Магический хинкал. Магаданская царица. Почти как Шамаханская. — Заткнись уже... — Магния Кальциевна. Бульоный кубик Мага. Магнитная буря, — не уставал тот подкидывать варианты. — Магучий кучка. Универмаг! Это Мага-универсал, и нашим, и вашим, и сосем, и пляшем... — О, аллах... — Магометамфетаминка. — Серьезно, что ты принял? — Решение добиться тебя, пэрсиковая фея, — поиграл бровями Амиров, оторвавшись от дороги на пару секунд. — Биг-Маг. — Да хватит уже... — Хочешь, кстати? Я бы не отказался. Менее чем через полчаса Джеффри испытывал почти физическую боль и предчувствовал наворачивающиеся слезы, нервно пережевывая куриные наггетсы и с обливающимся кровью сердцем глядя, как вещающий о своих былых победах и невзгодах Додик испачканными в соли и жире от картошки пальцами лапает чистенькую приборную панель, барабанит по рулю, сорит на коврики... — Это случайно не машина твоей жены? — в подозрении поинтересовался он. — Не, у Каринки по жизни «мерсы», — отмахнулся Додик, едва не опрокинув на себя газировку. — Она верна им, хе-хе, но не мне. — Я не буду с тобой ебаться, — решительно заявил Джеффри через минуту. — Со мной нельзя так обращаться, как ты с этой тачкой. — Не волнуйся, пэрсик, я очень ласковый, — заверил тот, выглянув из-за своего бургера. — Я эту, как ты говоришь, тачку за два года ни разу даже не поцарапал, хотя признаю, люблю лихачить. На такие случаи есть автомойка. А у нас — душ. Сам грязно поваляю, сам потом и помою, договорились? Джеффри отвел взгляд и закашлялся, не желая признавать, что обещание «грязно повалять» предательски отозвалось в организме приятными мурашками. — А из вуза меня тогда отчислили, — продолжил Амиров, ничуть не смущенный. — За просыпания? — догадался он. — Типа того. Я там не появлялся, были дела поважнее, сам понимаешь. Погулять там, выпить, подцепить барышню посимпатичнее. Но военкомат так не считал. А у меня в заду еще, знаешь, играла жажда героической славы. Говорю — делайте, что хотите, но если служить, то только в десант. — Что, патриот? — Ну да, — тот сунул руку в бумажный пакет с провизией и протянул ему пирожок. — Немножко каннибализма? Вообще я за восстановление монархии. Все равно де-факто она была и есть. — И будет есть, — спрогнозировал Джеффри, с сомнением разглядывая жесткую корку зажаренной в масле выпечки. — Именно, так что надо принять и адаптироваться к ситуации, — уверенно заявил Додик, разломав свой пирожок и увлеченно вытряхивая из него начинку обратно в упаковку. — И за царя голосовать ходишь? — не сдержался он. — Конечно. Не то что бы я с ним как-то сильно согласен, но у нас, видишь ли, или жестко, или бардак. Я на второе уже посмотрел, мне не понравилось. — Не понимаю, как Гюзель с тобой до сих пор разговаривает, — он удивился, припоминая категоричную позицию подруги, которую та все еще безрассудно не стеснялась озвучивать при посторонних. — Ну так мы ж о приятном, а не о политике. В последние года четыре, правда, хрень какая-то с экономикой, но в целом как сейчас мне нравится гораздо больше, чем как десяток лет назад. Да и у вас там красиво стало, сам знаешь, — Додик символически приподнял в его честь стакан с апельсиновой газировкой. — Уж побольше твоего. — Не факт. — Варежку захлопни, — снова рассердился Джеффри. — Я это с тобой не собираюсь обсуждать. — Плаваешь в аргументации? — Опасаюсь членовредительства. — Я буду с тобой нежен, я же обещал. — А я с тобой не буду. Из следующего получаса неторопливой и почти односторонней беседы он узнал, что сорокалетний на данный момент Амиров в свои восемнадцать также поступил на педагога, мотивированный исключительно соотношением полов на таких факультетах и предвкушающий скорое появление собственного гарема, что с такой фамилией, как казалось Джеффри, было даже логичным. Но не сложилось, и потому этот очень голубой берет сразу попросился на контракт, видимо, решив, что раз с дамами не прокатило, то с карьерой уж точно свезет. С первой войны на Кавказе, на которую отправлялся в звании старшего сержанта, был комиссован с наградами по ранению — по собственным словам, даже обрадовавшись возможности перестать охуевать от феерической логистики родимой армии. На вторую съездил уже в офицерском звании, в перерыве удачно женился, окончил экономический и стал гордым отцом двух обожающих папку отпрысков. После нее же принял решение военную карьеру завершить и на радость супруги и родителей вернуться в лоно семейного бизнеса. — Что, Давид Аронович, прошелся по руинам и словил еврейские флэшбеки? — взвинченный поднимаемой раз за разом против его воли темой, язвительно поинтересовался Джеффри. — Не, я там не был, — Амиров издевки в его голосе не замечал. — Я в горах бегал. Да и подал в отставку не из-за ужасов, они-то меня как раз стимулировали пытаться делать все по совести. Ушел из-за невыносимой тупости, жадности и тщеславия начальства. Да и слушай, мы все тогда были накручены, информация фильтровалась, все казалось логичным. Вот давай сейчас на минутку серьезно. Я за весь свой опыт, если откровенно, понял одно. Я ненавижу войну в любом физическом проявлении. И считаю, что тот, кто ее развязывает, заслуживает смерти. Неважно, за кого он. Проблема в том, что эти инициаторы, как правило, сидят по безопасным пещеркам и кабинетам, а пули ловят такие, как ты. И больно не этим в кабинетах, они на вас смотрят не как на людей, а как на расходный материал. Больно матерям и женам. И выжившим калекам. У меня нет какой-то жесткой позиции в вашем отношении. Вы просто обычные люди, большая часть которых хочет спокойно пасти овечек и растить детей. Я знаю вашу историю и признаю ваше горе. У нас своя Катастрофа, у вас своя. Это уже не национальное, а общечеловеческое. И да, двадцать третье для меня не только праздник. Бездвижно глядя в лобовое стекло на протяжении всей этой пространной речи, Джеффри внутренне осваивал азы медитации, через силу заставляя себя успокоиться и поразмышлять о мотивации сидящего рядом и размахивающего палочкой картофеля человека, который отчего-то решил, что обрывочные наблюдения десятилетней давности позволяют понимать чужую изнанку. Он даже несколько смутился, вспомнив, с каким скепсисом подруги встречали его собственные философские измышления о женской доле, и пообещал себе впредь к чужим, как говорится, со своим самоваром не приходить. Амиров не был похож на человека, который намеренно пытается предмет своего интереса уязвить или расстроить, в своих суждениях казался обезоруживающе искренним. Пришлось напоминать себе, что это и его опыт тоже, который он имеет право перерабатывать и упоминать. Возможно, Джеффри остро отреагировал бы на любые внешние попытки дать оценку событиям, участником которых был вынужден стать вне зависимости от желания и взглядов. — Кстати, знаешь, как меня Карина поздравила? — задумчиво закусив мыслительные усилия стянутым с его колен наггетсом, прервал тишину Додик. — Скинула двадцать три рубля и написала «Желаю быть защитником, а не нападающим». Потом призналась, что хотела скинуть двадцать три рубля и две копейки, но решила, что я не достоин таких запар. — Молодец, — вяло похлопал ей Джеффри, затем сел прямее и повернулся к оппоненту. — Ладно, слушай внимательно, говорю один раз. Если хочешь со мной мутить и не бояться, что я как-нибудь ночью воткну тебе нож в глаз, предупреждаю. Никогда не обсуждай со мной эту тему. Ты ничего не знаешь обо мне и моих катастрофах, ты никогда не сможешь понять и почувствовать мой опыт. Все, на что ты способен — попытаться представить и абстрактно посочувствовать. Что бы ты ни думал, что видел. Я не нуждаюсь в твоем мнении, твоих оценках и тем более твоей поддержке в этом вопросе. Еще раз для медленно соображающих. Не лезь к нам. — Так точно, командир, — медленно кивнул тот, отдав честь новой картофелиной. — Понял тебя. Договорились, не поднимаем эти вопросы. Да расслабься уже, пэрсик. Я же не нападаю. Давай зароем страпон войны... — Что?.. — он подавил желание ударить себя рукой по лбу. — Извини, это Каринина тема. — Мне обязательно все знать про твою жену и детей? — Погоди, вот я тебя еще с мамой познакомлю... — Избавь несчастную женщину от такой участи. — Ты про себя или про нее? — Слышь, мальчик, — растеряв всякую надежду на адекватность собеседника, покосился на него Джеффри, прикрыв глаза. — С тобой без водки нереально. Давай, вези даму выпить. — Не вопрос, — тот скинул свою провизию обратно в пакет, вытер салфеткой руки и завел машину. — И кто вообще так девушку выгуливает? — сел он на знакомого коня. — У тебя слишком дорогая тачка, чтобы косить под нищего студента, и слишком стремный вид, чтоб претендовать на роль альфонса. — Ты только не выкидывай биг-мак, я потом доем, — попросил его Додик. Если уж выносить мозги, то взаимно, решил он для себя и мысленно потер руки от собственного коварства. Вскоре они топтались и переглядывались посреди интимного полумрака ресторанчика с претенциозным названием «Легран». — Что это за подвал? — вполголоса возмущался Джеффри, оглядывая кирпичные арочные своды. — А, то есть ты собираешься споить меня, жестоко изнасиловать безвкусием и бросить умирать от потери чувства собственного достоинства в этом подземелье?.. — Ну извини, пэрсик, — взяв его за руку, Амиров направился к выходу. — Я еще не просек, как тебя приятнее насиловать, но это вопрос времени. В довольном милом местечке под атмосферным именем «Мальтийским порт» он снова закапризничал, заявив, что даже его дом в селе был обставлен нарядней. Надежде, засиявшей в глазах Додика, суждено было вдребезги разбиться, когда при виде стандартного свадебного интерьера «Иль Лаго дей что-то там» — он, увы, не запомнил, — Джеффри со злостью уставился на него, негодуя, что для таких серьезных решений, как женитьба, он все еще слишком молод. — «Беллевюэ-э», звучит как я вчера с головой в мусорке, — ворчал он упрямо, когда партнер по импровизированному свиданию привел его в четвертый ресторан подряд, расположившийся на этот раз на крыше отеля. — Ну просто невероятно, какое оригинальное название. «Хороший вид». Неужели это как-то связано с тем, что тут хороший вид? Вот это фантазия!.. — А ты у нас местами еще и круассан? — радовался Додик, галантно отодвинув для него стул. — Скорее багет, не буду прибедняться, — он сложил ладони на груди, понимая, насколько легче удается ерничать в присутствии аудитории, хоть и немногочисленной, чем наедине с этим человеком. — А внизу сдают нумера на час? Надо же будет тебе как-то отплатить добром за бухло. — Договоримся, — размыто ответил тот не то о почасовом съеме, не то о способе оплаты. — Может, лучше останешься у меня еще разок? — Не останусь, мне на смену ночью. — Ну давай я тебя после заберу? Только ты возьми что-то, чтоб камуфляж свой отмыть утром. — Ты о чем? — Джеффри замер на пару секунд, перестав разглядывать стеклянный потолок и стены. — Я не в клубе работаю. Это просто хобби. — Сколько тебе платят? — Додик внимательно посмотрел на него, склонив голову, будто снова пытался что-то невербально вычислить. — В хороший месяц тысяч сорок, иногда пятьдесят, — без раздумий соврал он, снова уставившись в окно. Разговор ненадолго прервался на общение с официантом, с которым его собеседник был безукоризненно вежлив и по-простому приветлив, что отложилось в голове как добрый знак. Негативной компенсацией этой позитивной детали стала манера брать на себя ответственность за тяжкий выбор аперитивов, даже не спрашивая приглашенную персону, что именно она желает в себя залить. — Не ругайся, это же просто рюмочка, — Додик пересел к нему на бархатный бордовый диван со своего кресла. — А вдруг я хочу фуа-гра? — Джеффри наугад ткнул пальцем в меню, отодвинувшись от него, чтобы не соприкасаться бедрами. — Может, оно на меня повлияет как афродизиак, и я тебе потом тут же на столе отдамся? — Это просто печень гуся, и она тут довольно мерзкая, — вполголоса доверительно сообщил он, но тут же смиренно закивал, встретив нескрываемое недовольство. — Хорошо, пэрсик, трескай свою фуагру, только я за тобой ее доедать не буду, меня биг-мак ждет. А вот десерты тут крутые... — Зачем ты притащил меня в бар с таким куцым меню? — насупился Джеффри. — И почему нас отсюда еще не выгнали в таком виде? Гордиться своим чувством стиля им действительно было незачем — будь он менеджером заведения или даже швейцаром у входа, таких писаных красавцев развернул бы: один вынужденно в серой футболке, бордовом, некогда женском свитере и слишком тесных даже для дамских брюках, второй все такой же мятый и застиранный, будто вышел из дома в одежде, в которой проснулся. — Потому что местная шишка мой завсегдатай, — поделился Додик, чуть наклонившись к нему. — И потому что я знаю, что они сейчас будут полчаса нести напитки, а значит, я успею тебя рассмотреть в хорошем освещении и узнать получше. Ну и да, вид классный, там с другой стороны Исаакий и Адмиралтейство, и сам дом козырный. — Почему козырный? — Доходный дом какого-то купца был, не помню, как звали, я вообще не местный. Это тебе Каринку надо спросить, она обожает всю эту историю архитектуры. Рассказывала, что тут даже мусульманский приход был... — Еще одно упоминание твоей жены или моей религии, и я свалю, — Джеффри решительно поднялся и пересел в кресло напротив. — Иди ко мне работать за шестьдесят, — предложил вдруг Додик. — Танцевать в трусах на барной стойке? — он усмехнулся, закинув ногу на ногу. — Да нет, просто помощником. Вроде менеджера. — И по совместительству соски? А вдруг я тупой? — У тебя грамотная речь, по ней слышно образование, — возразил тот уже серьезней. — Ты не можешь быть тупым. — Мамочка мне говорила не принимать таких предложений от ебарей. — Мама?.. — Строгая госпожа Гризелла, — напомнил он. — Говорила, не вздумай, Красная Шапочка, поматросит тебя волк, и вылетишь, как пробка из шампанского. Хотя вообще-то она сказала про анальную пробку после огурчика с молоком, но я же хорошая девочка, за столом про жидкое говно не рассказываю. К тому же хер знает, как твоя Карина относится к претендентам на ее место, я не хочу проблем. — Ты же сказал не упоминать, — отсмеявшись, удивился Додик. — Потому что я у себя Юпитер, а ты бык. — Предлагаю махнуться и заменить быка на Ганимеда, место бармена у меня тоже найдется. — Будешь раскладывать меня на стойке? — заухмылялся он. — Буду, — ответил тот вполне серьезно. Джеффри постарался сделать невиннейший вид, задрал голову и принялся наблюдать за облаками сквозь прозрачный потолок, на котором мелкими вспышками появлялись и исчезали капли пока редкого дождя. Узкие джинсы в сговоре с физиологией уже не в первый раз за полдня с потрохами выдавали его очевидные реакции на тон, которым этот хитрый тип без какого-либо стеснения озвучивал свои намерения. В том, что причина такого неподконтрольного мозгу, полуживотного желания кроется именно в интонациях, он не был до конца уверен. Возможно, ею был сам голос, глубокий, но открытий, с шершавым тембром в диапазоне баритона, рождающим мысль, что если положить ему ладонь на горло, можно будет почувствовать крупную вибрацию, как от тела мурчащей кошки. Уверенность и четкая дикция военного только усугубляли положение. — Я не буду это есть, — скривился он часом позже, с демонстративной скорбью признавая фиаско своих гастрономических экспериментов. — Ненавижу печень. И этот суп смахивает на мою вчерашнюю блевоту... Баранина жесткая, вы тут вообще не умеете ее готовить. Хочу пирожок из «Макдака». — С вишней или яблоком? — непрерывно улыбаясь от умиления, уточнил Додик. — С тротилом, — вздохнул он. — Пирожок с тротилом... — расхохотался тот громко, ненадолго обратив на себя внимание прочих гостей и персонала. — Я тебя так в телефоне назову. — Так что там с отелем? — требовательно воззрился на него Джеффри. — Или сначала поедем покупать мне подарки? Хочу рояль от «Стейнвей». — Ого, вот это у тебя губа не дура, — Додик вскинул брови и покачал головой с уважением. — Давай, может, на этот раз что-то, что влезет мне в багажник? — Хорошо, тогда турку, — не дождавшись ответа от зависшего собеседника, он на всякий случай добавил: — Джезву. Финджан. Штуку для варки кофе. — Серьезно? — переспросил тот. — Турку? — Ну да, я прошлую спалил. Все остальное у меня есть. — То есть тебе для счастья в жизни не хватает турки и рояля? — И пирожка. Он никак не ожидал, что впечатленный до глубины души такой странной просьбой Додик действительно на обратном пути потащит его в торговый комплекс, чтобы купить ту самую джезву, еще и выберет одну из самых дорогих из выкрашенной в бронзовый керамики. Еще некоторое время он бродил следом за внезапным благодетелем по супермаркету, отстраненно наблюдая, как тот накидывает в коляску всякую странную провизию, которую ни один нормальный человек в здравом уме употреблять не стал бы. — Я такое не ем, — опасливо отошел он на шаг, когда Додик попытался вручить ему этот пакет с ингредиентами, достойными самых опасных колдовских зелий. — Что это вообще? — Жертвоприношение Ослепительной Гризелле, чтобы она меня при следующей встрече не отхлестала за то, что я тебя украл, — коротко рассмеялся тот. — Там пирожки тоже есть, в микроволновке погреешь. Куда тебя подкинуть, пэрсик? — Так, стоп, а ебать я сам себя буду? — вознегодовал он не без толики вполне искренней досады. — Поворачивай, едем обратно в отель. — Может, тогда лучше ко мне? — предложил Додик, приобняв его за талию гораздо аккуратнее, чем в первую встречу. — Я тебе что, доступная блондинка, что ли? — зашипел на него Джеффри, отодвигаясь. — Я горячая брюнетка. Ну да, доступная, но у всех есть свои маленькие недостатки... — Дай номерок, состыкуемся, — улыбнулся тот через десяток минут, притормозив у проезда возле парадной коммуналки. — Еби сейчас или иди нахуй, — предъявил он ультиматум, ощущая себя в некоторой степени обломанным. — Давай я лучше за тобой вечером часов в восемь заеду и мы нормально поужинаем? — попробовал отыскать компромисс Додик, осторожно погладив его по бедру. — У меня на сегодня еще несколько дел, потом надо еще сына с занятий забрать... — Слушай, брат, — Джеффри вдруг почувствовал, что весь его энтузиазм, заинтригованность, любопытство и разбуженное уже с утра либидо начинают сдуваться, как поврежденный воздушный шар. — Прасты, дарагой, бэс папуталь. Он потянулся к растерявшемуся водителю, приобнял за плечи и в дружеском жесте похлопал по спине, затем торопливо вышел из машины и подошел к приоткрытому окну со стороны водительской двери. — Спасибо за хлеб, за соль, за всю эту вашу фуагру, так сказать. Рад был пообщаться, ты любопытный чел. И хата у тебя интересная, хоть и странная. В общем, всех тебе благ, будь здоров и пиздуй скорее на страпон к своей Карине. Не дожидаясь ответа, он быстрым шагом отправился к парадной, слегка отрезвленный нахлынувшей волной пессимизма, с решительным намерением завалиться прямиком к паскудной Гюзели и обругать ее за попытку свести его с женатиком, накрепко застрявшим в предыдущих отношениях. Повторения подобного опыта в своей жизни он не желал, о чем не раз информировал «подругу», но пакет-взятка со странной провизией говорил о явном сговоре за его спиной. Он не чувствовал себя проигравшим, обиженным или уязвленным, даже наоборот: этот странный мужчина с некрасивым лицом, экстерьером бомжа, обаятельной улыбкой и гипнотизирующим голосом не причинил ему никакого вреда, предоставил ночлег, привел в чувство, покормил, поразвлекал, задарил нужным и не слишком барахлом, покатал на красивой машине, осыпал комплиментами... Даже уяснил, хоть и не с первого раза, некоторые аспекты личных границ. Но на душе оставалась какая-то смутная тяжесть, будто он заранее принял решение сознательно упустить одну из самых перспективных возможностей в своей жизни и уже о ней сожалел. Потому как, откровенно говоря — а Джеффри умел быть откровенным с собой, — слишком часто в последнее время ему хотелось расслабиться и пересесть на пассажирское сидение, вручить поводья, передать контроль тому, кто будет его вот так спасать от самого себя, водить по ресторанам, как Николетку ее хахали, возить по курортам, хорошенько доминячить в постели... Вот только сейчас он первым делом найдет и хорошенько отдоминячит дурную Гюзель за произвол, чтоб недельку походила враскоряку. Как раз завелся от подкатов наглого типа. Затем удалится в свою комнату, ляжет отдохнуть и пообещает себе, что ни за что и ни под каким предлогом не впустит этого опасного, судя по бьющей в набат интуиции, человека к себе внутрь. Ни в одном из смыслов. И хотя сам себе он верил с трудом, отстаивать оборонительные бастионы на личных границах собирался до последнего живого. Даже если все падут. Такие, как этот Амиров, легкие победы не ценят.