Of All The Love Stories

Привыкнув на витиеватом жизненном пути неизменно засыпать в благостном уединении — будучи в отношениях или вне, — при появлении в прежде безраздельных владениях постели оборзевшего постороннего поначалу испытываешь некоторую фрустрацию. В этом Имран убедился утром после судьбоносного вторжения, отхватив локтем в ребра. Посидел некоторое время, сонно потирая бок, понаблюдал за беспокойным созданием, в тревожной дреме копощащимся, как маленький уродливый птенец в гнезде, повздыхал и решил еще некоторое время полежать, предварительно его скрутив и обездвижив объятиями. Парень затих ровно до того момента, когда Имран начал отключаться и расслабился, после чего снова завозился, то вздрагивая, то ворочаясь, то отираясь о бедро боевито восставшим естеством. Меланхолично поразмышляв, не оприходовать ли эту ладную мечущуюся тушку прямо во сне, совершенно не выспавшийся, он поднялся и с видом зомби удалился совершать водные процедуры. Нарушитель покоя, как назло, тем временем уснул сном младенца. С полминуты Имран побуравил его недовольным взглядом, затем решил воспользоваться ситуацией, дабы унять собственное возникшее после недолгой рефлексии беспокойство: осторожно обшарил карманы джинсов гостя, с удовлетворением обнаружил там паспорт, быстро сфотографировал на телефон и хотел было вернуть на место, но замер в сомнении. Просыпаться тот явно не спешил, а вот сведущий в разного рода документах друг, судя по доносящемуся с кухни запаху сигарет, то ли уже встал, то ли еще не ложился. — Эй, — позвал он полушепотом, выглянув в коридор. — Артушка, иди сюда! Не пылающий ответным энтузиазмом сосед медленно повернул голову, смерил его убийственным взглядом и безмолвно показал средний палец. — Что, опять не выспался? — аккуратно прикрыв за собой дверь, Имран подошел к нему и протянул плитку шоколада, найденную на дне розового пакета, в котором благодарный Даня притащил его выстиранную футболку. — На, подсласти себе горечь мироощущения. — Ты издеваешься? — хмуро отозвался тот. — Что тебе от меня надо с утра, камикадзе? — Задабриваю, — подмигнул он. — Глянешь паспорток? Не дожидаясь реакции, он продемонстрировал раскрытое на странице с фотографией трофейное удостоверение личности, выданное девять лет назад на имя Новикова Даниила Львовича, рожденного в северной столице аж в далеком восемьдесят третьем. — Ого, почти мой ровесник, — хмыкнул он удивленно. — Я думал, малолетка, гладкий такой. — Ты думал, что трахнул малолетку? — уточнил безрадостно Артур, вглядевшись в черно-белое удивленное лицо стриженного под ежик парнишки. — О, электрик. — Какой еще электрик? — удивился Имран. — Вы знакомы? — Пару часов назад познакомились, — тот быстро пролистал девственно чистый паспорт. — Эта хрень шастала по коридорам в поисках ссальника. Я сам чуть не обоссался. Сижу, смотрю в окно, философствую, и тут мимо тать в нощи крадется... С чего это ты вдруг ебаря завел? — Он сам завелся, — Имран отмахнулся, скривившись. — И у меня с ним ничего не было, просто спит там. Меня это и напрягает. Помнишь, пару недель назад нацика подобрал и кровищу отстирывал? — Ну? — Я его скинул тогда в Купчино, он с бодуна был. Так вот, он меня выследил. Позавчера приходил к Ахмаду с еще одним русским. Тот напрягся, позвонил, рассказал. Вчера опять пришел, сидел пять часов. Мне надоело нервничать, думаю, будь что будет, приехал — он еще там, ждет меня, как мессию. Не знаю, как ухитрился, я никаких координат не оставлял. По номерам не мог, сам знаешь, на кого машина записана. Но мне о нем даже в лавке с пирогами намекали, хотя это далеко от Апрашки. — А ты чем-то насолил скинам? — ухмыльнулся Артур скептически. — Я ни разу в жизни с ними не контактировал! — полушепотом возмутился Имран. — Кроме этого. И они-то меня не беспокоят, а вот свои... — Не хочу тебя обидеть, но «свои» у вас для такой спецоперации по степени изящности близки к питекантропам, — возразил друг. — Может, тебя решил завербовать моссадовец? — И для легенды ему пришлось спиться? — прыснул он, затем взял Артура под локоть. — Слушай, пробей, а? У тебя ж куча всяких в органах... Чем тише, тем лучше. Я в долгу не останусь. — Натурой расплатишься? — закатил тот глаза. — Ладно. С тебя кофе. — Сколько банок? — Ящик. Но шутки ради, хотя это и не твой стиль, попробуй спросить прямо. Обсуждаемая персона тем временем устроила себе в постели Имрана вполне реалистичный кокон из одеял, закуклилась и все так же сладко в нем посапывала, несмотря на шумы, нарочные и случайные. Флер ночной романтической атмосферы интеллектуально-духовного единения бесследно испарился, и единственной причиной не расталкивать его с целью спровадить в родные пенаты оставалась слишком юная для тридцатника курносая физиономия. И слишком новенький, без единого залома, пятна или царапины паспорт, якобы используемый уже с десяток лет. Мог бы хоть помять для натурализма. Заглянув на его открытую всем ветрам страницу в отечественной социальной сети, Имран несколько успокоился: надо было иметь талант как минимум уровня Достоевского, чтобы в полноте убогих деталей сымитировать такое жалкое создание. Ехидная, смазанная, но отчетливо убуханная рожа на главной и единственной фотографии тянула не то что на свой возраст, но на целый сорокет, однако ее обладателем точно являлся тот же человек, что теперь оккупировал чужой диван. Под совпадающим с паспортным именем «Даня Новиков» скромно расположился провокационно-романтичный, достойный тинейджера статус «нахуй сжечь всю планету став прахом пеплом и ветром», сеющий подозрение в болезненной ранимости исследуемого индивида. В обеих графах дислокации стоял Петербург; место работы и вуз не были указаны — вероятно, по причине отсутствия таковых в жизни этого юноши; семейное положение сухо сообщало о статусе холостяка; графа с языками замахивалась на владение английским; военная служба ссылалась на пятую гвардейскую танковую дивизию; школа значилась двухсот вторая... Имран на всякий случай убедился в том, что данное учебное заведение действительно располагается под окнами дома на улице Турку, к которому он подкидывал в прошлый раз этого оккупанта, указавшего в своих политических предпочтениях консерватизм, в пункте «главное в жизни» — семью и детей, а «главное в людях» — смелость и упорство. — Слабоумие и отвага, — не удержался он от комментария, хмыкнув, но гость никак не отреагировал, безмятежно посапывая. Придраться по-прежнему было не к чему, и подвох никак не хотел выискиваться. В поле деятельности у владельца страницы значились электричество, сантехника, окна, полы, кухни... Последний пункт почему-то с пропущенной буквой «х», что не могло не рассмешить. Дальнейшие шесть строк он, задушенно ухохатываясь, скопировал целиком и послал в сообщении Артуру, который в ответ скинул картинку с блюющей кошкой, затем снова перечитал. Интересы: уебать, выебать, выебнуться, наебениться Любимая музыка: рэп, хипхоп, шансон Любимые фильмы: бойцовский клуб, побег из шоушенка Любимые книги: словарь ожегова Любимые игры: догони меня кирпич О себе: идите нахуй со своей анкетой — Умаялся писать, бедненький, — умилился он тихо, проматывая страницу и наблюдая далее такие шедевры комедийного жанра, как «гарлем шейк» в исполнении эстонской пехоты, азербайджанский праздничный речитатив, окказионализм «кержакот»... и бесконечное количество провоцирующей испанский стыд разнообразной алкашни, разбавленное жемчужинами гомофобии и всех видов шовинизма, зачастую взаимоисключающих. Имран вздохнул, окончательно утратив надежду найти в агрессивном Дане хотя бы близкого к интеллектуальному равенству собеседника, и пошел крушить оставшийся ментальный бастион. С опаской, будто собирался наступить в лужу неизведанной глубины, он подключил наушники и запустил последний добавленный трек незнакомого ему до сих пор коллектива. Понимая, что из ушей скоро засочится кровь, он заключил с собой пари, что даст этому быдлану шанс, если среди следующих пяти композиций попадется хотя бы одна отдаленно пригодная для прослушивания человеком, не подготовленным гопническим прошлым. Дважды потерпев фиаско в этой русской недопоэтической рулетке, Имран с сомнением оглядел спящего, прикидывая, каким феерически незабываемым должен оказаться секс с ним, чтобы перекрыть кошмарное впечатление от подобных музыкальных предпочтений. На третьей попытке он вдруг обрадовался, что нашел нечто более-менее ритмически приемлемое, затем попытался вслушаться в текст, значительная часть которого походила на хаотичный и бессмысленных каламбур из идиом, сложный, как орнамент на стенах Соборной мечети. И очень быстро пожалел, что рядом нет Джабраила, на строках «Не понимая, что внутри смолит Карфагеном». Со смешком помянул Джеффри, услышав «На десерт рвота с Хайнекен», даже взгрустнул, согласившись, что «Мы все в отрыве от почвы слепы... Одиноки в ячейках и сотах, как мощи в склепах»... И на шестом, финальном выстреле все-таки попал себе в голову, отыскав композицию, болезненно срезонировавшую внутри выжженной в памяти из далекого детства, многократно повторяемой прямо и иносказательно репликой «сынок, ты не от мира сего». Он прослушал трек несколько раз, записал себе пару понравившихся цитат и углубился в недра собственного плейлиста, дабы восстановить душевное равновесие и реабилитировать собственный музыкальный вкус в своих же глазах. К полудню ожидание пробуждения спящего красавца утомило настолько, что Имран сознательно принялся греметь предметами, в который раз поражаясь невозмутимой безмятежности охреневшего типа. Он уже успел умыться, вымыться, бесцельно пошататься по коридорам, позавтракать с соседкой на кухне, прочитать все новости, обсудить их на просторах сети, посмотреть короткометражку... Очухалось беспринципное существо только от запаха сдобренной ягодами и сахаром овсянки, которую сердобольная Майя пожертвовала застрявшему в коммуналке без возможности отлучиться в магазин хозяину захваченной комнаты. Приглашение к завтраку Даня принял с таким видом, будто накануне честно оплатил услугу «Bed&Breakfast», хотя ел по-прежнему вяло, еле возюкая ложкой в пиале и поглядывая на Имрана, как диковатый зверек в незнакомом месте на миску ароматного корма. Он так и продолжал молчать, если не слышал прямого вопроса в свой адрес, и источать всем своим видом неловкость, от которой Имран за утро уже порядком устал. Оттого на совести ничего не встрепенулось, когда незваный гость был дезинформирован, что трудолюбивому таксисту через пару часов заступать на якобы тяжкую вечернюю смену. Разумеется, ни на какую смену он не поехал и из Купчино прямиком отправился обратно домой, фантазируя о блаженных объятиях расстеленного дивана. С учетом того, что беспокойного юношу он во сне о себя обтер всеми сторонами и частями тела, смысла заново менять белье Имран не видел. Сон его был сладок и покоен, несмотря на вечерний коммунальный шум выходного дня, однако пробуждение по зову природы в середине ночи известило организм о полном заряде и бессмысленной в такой час бодрости. С ликованием человека, которому никуда не нужно спешить, по возвращении в комнату он снова завалился на диван, медленно потянулся, широко зевнул... И учуял легкий, свежий, приятно отзывающийся внизу живота запах от соседней подушки. Имран хорошо его запомнил после одной пассажирки — ловко запрыгнувшей на переднее сидение подвижной особы, так бодряще благоухающей, что он даже не постеснялся уточнить название парфюма. Правда, запомнил он только марку «Армани», продукт творчества которой вдруг взбудоражил рецепторы, почему-то вызывая в памяти тактильные ощущения от беспокойной гладкой тушки в руках, которую теперь, после почти восьми часов беспрерывного сна, собственное тело решило счесть самым подходящим объектом для снятия интимного напряжения. Идея позвонить Дане и позвать его обратно показалась вдруг заманчивой, но споткнулась о смущение, вызванное чувством, что не далее как минувшим днем Имран его спровадил, наплевав на все правила приличий и гостеприимства. Идти к Артушке без предлога тоже было не с руки: кислая физиономия и вечный скепсис друга могли опустить даже коня медного всадника и шпиль Адмиралтейства, не то что его довольно вялую в последние месяцы мужскую гордость. Иногда по утрам Имрану даже начинало казаться, что половая система медленно, но верно стремится к атрофии, и вскоре для него наступит период мудрого превосходства евнуха над подверженными низменным страстям смертными. Но даже несмотря на идеально подобранные медикаменты, превратившие его жизнь из эмоциональных американских горок в широкий проспект с новым дорожным покрытием, этот наглый Даня всего лишь остаточным запахом от подушки сумел обеспечить ему стойкую эрекцию. Еще и уехал снова в его серой футболке, оставив в качестве компенсации свою белую... Имран не расстроился, так как и прежде подумывал приобрести одну, правда, конечно, не в «Массимо Дутти», а на рынке. Молодой человек оказался довольно интересным — явный любитель всего итальянского, хотя по соцсетям и не скажешь. Шутливое Артушкино предположение про моссадовского вербовщика начинало обретать под собой основание. Следовало все-таки позвонить ему и так или иначе выяснить, как он сумел отыскать в миллионном мегаполисе человека, не имея о нем практически никакой информации. Легкое опасение за свою безопасность мешалось с азартом, помноженным на любопытство и возбуждение, спровоцированное воспоминаниями об ощущении под пальцами упругих твердых мышц под гладкой кожей. Кажется, Имран не думал так прежде о парнях. Или думал, но приземленнее, и когда-то давно, в прошлой жизни. Ленясь подбираться к белью, он попробовал погладить себя по груди, спустился по животу к бедрам, на всех поверхностях встречая расслабленной ладонью негустые, но ощутимые волоски, тогда как этот Даня был странно гладкий везде, кроме голеней и предплечий. В голове промелькнула мысль о неожиданно пришедшем на тридцать четвертом году понимании, отчего всякие самураи, древние греки и другие, более современные, вплоть до наших дней, вояки заводили себе в так называемые «ученики» мальчиков помоложе. Откровенно говоря, Имран до сих пор таковых знал лично. И хоть его потенциальный вполне легальный мальчик был младше всего на четыре года, что в их возрастном диапазоне не играло уже никакой роли, по внешним параметрам, робости и содержанию коротко остриженной головы легко бы сошел за старшеклассника. Такого опыта у Имрана, предпочитающего кавалеров посолиднее, еще не случалось. «Даже если это достойный Оскара моссадовец или агент службы безопасности, я его по крайней мере в процессе спецоперации выебу», — думал он весело, набирая Даню на обратном пути из Петергофа. Тот на все звонки отвечал пугающе быстро, уже после первого гудка, будто не выпускал телефон из рук или специально ждал, когда он выйдет на связь. На нейтральные темы вроде погоды, дорожных наблюдений или новостей почти не реагировал, на более персонализированные рассказы о жизненном опыте и общечеловеческие рассуждения загадочно хмыкал, вставляя редкие комментарии, зато на любые хоть немного скользкие темы, как хитрейший из ментов, начинал вбрасывать откровенные провокации. Имран с чувством внутреннего превосходства на них не велся и смеялся беззвучно о том, что юный — во всяком случае, умом, — агрессор не на того напал и действует слишком грубо для такого битого дипломата и параноика, как он. Даня изощренно ругал родной город формулировками, достойными Джабраила, наводя на мысль, что эти двое отлично спелись бы, а затем и спились в компании друг друга. Ругал и настороженно замирал, ожидая ответных нападок, заинтригованный, потеряет ли бдительность не имеющий на такие оценки права чужак, соглашаясь. Завуалированно поносил себя, свою нацию, свой менталитет и снова затихал в напряженной боевой стойке, готовый в ту же секунду дать отпор. Этими ядовитыми приманками для чужой нетерпимости он будто основательно прощупывал Имрана на степень психологической безопасности для себя и тем самым напоминал со стороны хрупкую маленькую птичку, нападающую на ленивого кота, который думает, что та с ним играет. Тем не менее своими провокациями и эмоционально окрашенными выпадами Даня косвенно выдавал и некоторые подробности о себе, своем характере, комплексах, страхах и сомнениях, в конце концов добравшись до таких деликатных тем, как недовольство параметрами главного признака мужественности. «Не бойся, маленький воробушек, у меня на двоих хватит», — едва не засмеялся Имран, в последний момент вернувшись в образ мудрого старца. Эта двойственность даже несколько завораживала: Даня стабильно радовался звонкам и не менее стабильно через пару минут дружелюбной беседы начинал нападать, пытаясь задеть, будто проверял, как далеко ему позволят зайти и как скоро он наткнется на штыки неприятия. Имран продолжал внимательно наблюдать за ним, отражая все нападки по принципу айкидо, и в итоге сделал вывод, что пацан не так прост, каким пытается казаться, несмотря на обезоруживающую прямоту. И вообще не задумывается, о чем говорит, хотя говорит редко. В начале недели Имрана, сонно гипнотизирующего кофе на плите, выловил как всегда недовольный Артур и злорадно сообщил, что его претендент в кавалеры с отроческих лет состоял на учете как малолетний правонарушитель, а в сознательном возрасте имеет аж две отсидки, правда, обе краткие — по семь и пятнадцать суток административки. — Аккуратнее с ним, — посоветовал друг вполголоса. — Написали, что за драку и порчу имущества, но это март прошлого года. Я тебе не советую связываться с политическими, ты и так тут на птичьих правах. — На водительских, — усмехнулся он, разглядывая распечатки. — А это что? — Ничего, — пожал плечами Артур. — Чист. Ни штрафов, ни других нарушений, на бирже труда не числится, водительского удостоверения не имеет. Нигде не светился. В очередной раз оценив все косвенные выгоды от дружбы с ушедшим в частную практику бывшим работником прокуратуры, Имран свою манию преследования решил на время усмирить. Если его возможный недоброжелатель снизошел до таких деталей в имитации легендарной биографии, как детская комната тогда еще милиции, против такого педанта шансов он не имел и готов был сразу сдаваться в руки родных правоохранительных органов за все воплощенное и задуманное, от чистого сердца респектуя их профессионализму и изощренности. Что до Дани — понадобилось ни много ни мало пять свиданий, чтобы прийти к более-менее обдуманному заключению относительно перспектив дальнейшего развития их возможной близости. На первом свидании Имран позвал его уединиться на природе, втайне лелея надежду на пробуждение в нем телесной инициативности, но выяснить сумел только то, что новый знакомый явно испытывал острый тактильный голод, которого сам же смущался. Ни красота соснового леса, ни спокойная озерная гладь, ни романтический набор бомжа, состоящий из полюбившихся тому бутербродов с кошмарной колбасой, порезанных овощей, фруктов, шоколадки и термоса с чаем — ничто из перечисленного не помогало зажатому Дане хоть немного раскрепоститься, и поначалу он озирался с глазами перепуганными, как у присевшего по делу в поле суслика. Он по-простецки радостно хрустел свежими огурцами, но держался на безопасном для личного пространства расстоянии, с трудом позволил уговорить себя раздеться и в стеснении зажимался, подозрительно проверяя ногой дно у берега. Пришлось тащить его за руку и макать, обняв за талию, затем искренне веселиться под стук зубов вцепившегося ему в плечи парня, будто опасающегося, что его сейчас утопят. Ему заметно приходилось перебарывать себя, чтобы не отводить глаза, хотя в эту встречу он начал делать успехи в поддержании долгого зрительного контакта. Расчет Имрана на прохладную воду сработал неплохо, и уже через пару минут дрожащий Даня жался к нему все теснее, разрешая ненароком ощупывать свою восхитительно гладкую, твердую тушку, придерживать за бедра, прижимать к себе с очевидным даже самому наивному оппоненту посылом... Наивность или же невинность данного товарища он явно недооценивал. Неадекватно радостный от довольно скупых ласк, Даня с каким-то отсутствующим видом никак внешне на них не реагировал. Максимум, на что его хватило — осторожно погладить Имрана пальцами по ключицам. Мысль откровенно сцапать его за пятую точку и усадить себе на талию стала казаться весьма разумной, но не успела реализоваться: в самый ответственный момент из воды их выгнал внезапный ливень. Оперативно похватав раскиданное на стремительно увлажняющейся земле барахло, они с заячьей прытью заскочили в машину. Где-то в глубине души стало немного больно за смоченные озерной водой передние сиденья, но урон с лихвой компенсировал бледный, дрожащий, полувозбужденный спутник, в одних прилипших и ничего не скрывающих серых трусах кажущийся таким притягательно-уязвимым, что организм ответил незамедлительно. Имран не удержался и с самым конкретным из намеков погладил его по бедру, но тот только рассеянно заморгал полупрозрачными ресницами. Капли, падающие с его приоткрытых губ, заставили Имрана торопливо переместить пакет с провизией себе на колени, дабы не смутить Даню еще пуще, и с еле заметным вздохом разочарования накинуть на него плед. Импровизированный пикник под хлещущим на лобовое стекло дождем был, конечно, не тем, чего он ожидал от этой поездки, но через четверть часа даже в такой непредвиденной ситуации удалось отыскать упоение красотой окружающей их нетронутой природы. — Здесь полно черники вокруг, сейчас как раз сезон, — умиротворенно рассказывал он, любуясь обнаженным подтянутым телом проголодавшегося и потому молчащего Дани. — Я на родине ее таким ведерком зубастым собирал, очень быстро выходило. Правда, много листьев попадалось, но с ними потом чай можно было заварить. У нас на склонах еще малина росла, кусты такие пышные, правда, червивой много. И брусники пруд пруди! Я еще чабрец для чая рвал иногда, особенно когда хотелось от покоса отмазаться. — Че это?.. — подал голос тот, оторвавшись от изничтожения огурцов. — Чабрец? — удивился он ботанической непросвещенности собеседника. — Ну, тимьян, травка такая с фиолетовыми цветами. От простуды очень хорошо, я всегда, когда кашлял, выпью — и на утро как огурчик твой. — Не, покос, — хмыкнул Даня. — А, ну так сено готовили, — засмеялся он. — У нас же скот был всякий. Это сейчас все переженились с городскими, стали блогерами и дизайнерами, а вообще я в селе вырос. Там красиво было, ужас просто! Залезешь куда-нибудь повыше, где никто искать не станет, и любуешься горами вокруг. Такая красота! Можно тысячу лет каждый день на них смотреть, каждый раз все равно от восторга сердце встает. — А че у тя вообще?.. Ну... Че по жизни, там, делал? Че нравится? — будто смущаясь собственного косноязычия, тихо поинтересовался парень. — Да разное, — чуть растерялся Имран, торопливо выстраивая в голове максимально абстрактный и нейтральный с точки зрения компрометирующей информации рассказ. — Рос в селе, не очень далеко от столицы. У нас была большая семья, куча родни, огромная толпа ребят. Хулиганили потихоньку, бегали, играли. Еще собаки были, огромные такие овчарки, чтоб скот охранять. Учился так себе, только музыку любил. Ну и литературу еще, а на всяких физиках-математиках отсыпался больше. Хотя вообще мне тогда казалось, что игра на фоно — это та же математика. Старшие, наверное, думали, что я не очень сообразительный, но все равно возили в город в музыкалку. После школы в универ поступил, очень нравилось там. Потом отец заболел, я стал работать много, чтоб маму обеспечивать. Старшая как родила, ее забрала к себе, у них с мужем уже тогда большой дом был, я как раз универ окончить смог. Младшую тоже выдал и на заработки вот поехал. — А в армии где был? — судя по бесхитростному лицу, контекста своего вопроса Даня либо не понимал, либо снова намеренно собирался провоцировать, что в аспекте данной темы вдруг всколыхнуло внутри жгучее раздражение. Свою срочную службу Имран принципиально ни с кем не обсуждал, более того, воспоминания о ней хранил в самых далеких закутках сознания по нескольким весомым причинам, ни одной из коих делиться с малознакомыми персонами желания не имел. Чего нельзя было сказать о Дане, который вдруг оживился и о своем армейском опыте принялся рассказывать с явной ностальгией, заодно с самым равнодушным из лиц мельком поделился информацией, что в детстве был систематически избиваем собственным родителем. — А че ты ваще забыл на Камчатке? — удивился он вдруг, неожиданно вернувшись к неприятным вопросам. — Поддерживал боевой дух горячо любимой мною и всей моей родиной пятьдесят пятой, чтоб ее, дивизии морской пехоты, — самой ласковой интонацией пояснил Имран, терпеливо улыбаясь. — Если тебе это что-нибудь объясняет. — Хуясе, морячок, — по-детски обрадовался парень, по всей видимости, не осведомленный о еще дымящихся внутренних конфликтах своей просторной родины и потому не подозревающий о заложенном в пассивно-агрессивной подаче информации критическом противоречии. — Я думал, вас не рассылают по всей стране. Пришлось в двух словах объяснять этому наивно хлопающему глазами и без задней мысли поглощающему черешню простачку или талантливо косящему под тупенького провокатору, что законы государства распространяются на всех его граждан вне зависимости от этнической принадлежности. Имран так и не понял, что именно в этом человеке заставило его вдруг нетипично для себя разоткровенничаться, мазохистски приоткрыв одну из незаживающих ран — короткими, обрывистыми фразами обрисовать общую картину дважды пережитой войны, ее последствия, личные потери и свое место в ней. Он заранее смирился с грядущими попытками оппонента оправдать свою сторону или порассуждать о чем-то неуместно философском, как-то неэтично прокомментировать или неискренне утешать... Вопреки его ожиданиям, замерший с ягодой в пальцах Даня положил ее обратно в пакет, аккуратно взял его руку своими двумя и положил ее к себе на колени, не произнеся ни слова. Этот незамысловатый, до болезненного простой жест деликатной, молчаливой поддержки был, наверное, самой человечной реакцией из всех, с которыми Имрану приходилось сталкиваться за всю предыдущую жизнь, чем неотвратимо вызывал непрошенную влагу в глазах. Вся злость в момент испарилась, уступив место растерянной признательности за это молчание. Что бы этот парень ни думал себе, если думал о таком вообще, он единственный до сих пор из самых светлейших умов сумел подставить плечо вместо того, чтобы толкнуть на шаг ближе к обрыву. Может, именно наивная, удивительная прямота и даже какая-то примитивность мышления делала его чутким к действительно важным вещам. Имран сдерживал улыбку, наблюдая, как он тоскливо косится на черешню в непонимании, когда уже уместно будет расцепить этот непреднамеренный тактильный контакт и вернуться к лакомству. Небо посветлело так же внезапно, как и получасом ранее разродилось озоновым дождем, а вечернее солнце начало припекать и быстро высушило сырую землю, куда они снова постелили плед. Прогревшись, пока доедали свои нехитрые припасы, они еще раз искупались, но на этот раз вместо неловких объятий напрыгались со сцепленных рук друг друга и нахохотались в процессе, затем устроились загорать в нежных закатных лучах. — Ты чего? — разулыбался Имран, глядя, как осмелевший от совместного ребячества Даня тыкается носом в сгиб его локтя. — Пахнет прикольно на солнце, — сощурился тот, глядя на него с видом заговорщика. — Ну... кожа. — А мне лесом и озером пахнет, — он некоторое время завороженно разглядывал похожие на звездачтые сапфиры глаза, темно-синие по ободку и голубые к центру радужки, затем весело рассмеялся, вспомнив свой комментарий про фингалы. В тот момент ему вдруг показалось необъяснимым, как еще в предыдущую встречу можно было не заметить самобытную красоту этого странного человека. Наверное, к таким чертам необходимо было привыкнуть, познакомиться с ними взглядом, прежде чем рассмотреть в них свою уникальную прелесть. Имран усмехнулся мысли, что ни в коем случае нельзя рассказывать ему про всякие тематические приложения вроде «Тиндера», «Гриндера» или «Хорнета», потому как конкуренции с питерскими альфа-самцами за такую ладную фигурку, кубики пресса и юношеское отсутствие шерстяного покрова он явно не выдержит. У этого парня в экстерьере каким-то чудесным образом недостатков не находилось даже при пристальном изучении... Кроме синеватых ошибок молодости на верхних конечностях в виде пожухлой розочки на плече, расплывшейся короны на внешней стороне запястья и растянувшейся от локтя к кисти глуповатой надписи, перекрывающей маленькие круглые шрамы, о происхождении которых задумываться не хотелось. Даже небольшие ступни, которые тот бессовестно прижал к его голени, выглядели аккуратными, какие встречались только у женщин. Имран лежал, подперев голову ладонью, любовался отражающимся в воде закатом, темнеющим силуэтом леса и красивым молодым мужчиной на покрывале рядом, чувствуя благодарность мирозданию за попадание в такую во всех отношениях приятную ситуацию. А если повезет, этот тип в ближайшую пару встреч еще и дозреет до интима, потому как слишком очевиден через быстро высохшую, но по-прежнему ничего не скрывающую ткань белья его жизнеутверждающий стояк. Сам Имран мог похвалиться ответным комплиментом, чего даже не собирался скрывать, ловя заинтересованные снайперские взгляды украдкой. Видимо, Даня считал себя приличной барышней, так как ближе к сумеркам безжалостно позволил ему запихивать изнывающее без внимания добро в темницу ширинки. Подкинув его до уже знакомой всеми подъездами парадной, Имран с тоской на сердце и чуть ниже поспешил восвояси предаваться утешительному рукоблудию. Второе свидание состоялось уже через два дня после озерного пикника и случайно совпало с окончанием Рамадана, что он принял за добрый знак и сигнал к действию. Тем более грех было пропускать очередной как нельзя кстати подвернувшийся солнечный денек, идеально подходящий для неторопливой прогулки по центру, недалеко от предполагаемого места телесного единения, с благоухающим пакетом еще теплых пышек и пачкой любимого обоими печенья. Имран уже свыкся с живой, будто нарисованной мультипликатором Даниной мимикой во время его редких монологов, даже начал получать от нее своеобразное удовольствие и заодно научился по выражению глаз считывать его радость, так как улыбаться тот явно давно отвык. Было столь же непривычно, сколь и лестно замечать, что почти все движения, позы, жесты парня были ориентированы именно на него: роль ведущего партнера казалась комфортной до сих пор только в амплуа концертмейстера. Намек об окончании самого сурового в году поста в синих глазах мыслительным процессом не отразился, из чего пришлось делать вывод, что о культуре исповедующих ислам или выросших в иной среде соседей Даня не знал ровным счетом ничего. А может, делал вид, что не знает, вынуждая собеседника выражать свою истинную позицию по спорным и неоднозначным вопросам, в которых их мировоззрение могло расходиться. В наносном характере его обескураживающего скудоумия Имран потихоньку убеждался, вылавливая в не блещущих красноречием высказываниях зерна эрудиции и широты кругозора. Даня с одинаковым интересом слушал как про особенности религиозных праздничных традиций, так и про нисходящие корнями к язычеству обычаи, национальную кухню, костюм, музыку, танец, сложный для стороннего ума негласный этикет. — А нахуя стока всего? — удивленно заглядывал он в глаза Имрана, по-турецки сидящего напротив прямо на теплых камнях Стрелки. — Ну там, типа, правил, условностей... Сложно же. — Понимаешь, с такой... — он на пару секунд задумался, подбирая верную формулировку. — Скажем так, ментальностью, порой конфликт, если он уже начался, настолько сложно разрешить, что лучше сделать все возможное, чтобы этого конфликта не случилось. Заранее. — Эт круто, — одобрительно кивнул Даня. — Прям как Сунь. — Что сунь?.. — он поднял брови в непонимании. — Куда?.. — Ну Сунь... Самое клевое в войнушке — победить без боя или чет типа того, — смутился парень, уставившись на свои колени. — Сунь-Цзы? — расплылся Имран в широкой улыбке, в очередной раз найдя подтверждение, что еще не все потеряно в этой отчасти светлой голове. Он продолжал задаваться вопросом, как в сознании Дани сочетаются такие понятия, как продемонстрированная в первую встречу радикальная ксенофобия и трепетная привязанность к, если процитировать, «овцеебу черножопому». Сложно было списать это на непоследовательность ввиду забывчивости: обстоятельства их знакомства тот прекрасно помнил, несмотря на количество выпитого в ту роковую ночь. — Ты меня из-за обычая подобрал, да? — забавно приуныл он после подробного рассказа про свойственное большинству кавказских народов гостеприимство. — А я чет думал, что покорил тя неземной красой. — Сразил ораторским мастерством, — засмеялся Имран, припоминая по-петушиному воинственную речь. — Ты обиделся? — уточнил опасливо тот. — Нет, ты же пьяный был, — пожал он плечами, ободряюще погладив Даню по руке. — С кем не бывает. — Я хотел, ну... Это... Спасибо сказать, — тот нервно хмыкнул. — Что не мочканул. А я чет так охуел, когда очухался. — Почему? — Ну, ты красивый там лежал такой... — То есть тебя удивила не незнакомая обстановка и лицо братской национальности под боком, а моя неземная краса? — захохотал он, откинув голову. — Ну да, — вполне серьезно ответил парень. — У тя табло такое, хоть на стенку вешай. Я б повесил. — Спасибо, что не расстрелял, дорогой мой, — продолжал он веселиться. — Че ты ржешь? — удивился тот. — Хотя ржи, у тя лыба красивая и зубы тоже. Внешность свою Имран почитал в лучшем случае средненькой и упрямо недолюбливал, но в последнее время научился принимать как данность, не придавая ей существенного значения. Его высокий рост, наружность классического джигита и без лишней скромности выдающиеся параметры предмета мужской гордости, как ни странно, в совокупности образа тоже имели своих поклонников среди вполне привлекательных потенциальных партнеров, что позволяло ходить в удобном, питаться бездумно и позволять себе отсутствие подсушенного пресса. Если раньше он и хотел кому-то нравиться, специально для этого напрягаясь, то теперь из внутреннего ироничного протеста делал все от противного. — Ты че, ебанулся? — протестовал против его скромной самооценки Даня. — Если б все хачи были как ты, в Питере б не осталось блондинов. Смари, ты головастый, заливаешь красиво, уже полдела. Работаешь, а не по торговым центрам шатаешься. Тачка у тя нормальная, а не... — Тонированная, — не удержался Имран, снова захохотав. — Вот ты угораешь, а у меня у знакомого кольщика есть кент, азер, он своей тату-машинке черную гальванику захуярил. — Затонировал! — он зашелся в новом приступе веселья. — Почему все над этим стебутся? — парень невольно заулыбался. — Не ебет, я ваще не о том. Нормальный хач меня б на твоем месте в Неву выкинул, а ты кормишь булочками. — Я добрая булочка, — просипел Имран, утирая слезы и хлопая себя по бедру. — Как фея... Только булка. — Ты ебнутый, — помолчав немного, напряженно выдал тот. — Но мне нра. Он действительно им любовался, этот извращенец Даня. С однозначным одобрением принимал все то, что любого адекватного человека по идее должно было отпугнуть, включая поступки, образ мыслей, обстановку комнаты, серую майку, самые непривлекательные с точки зрения рядового ценителя черты внешности, запах опаленной солнцем кожи, какие-то банальности вроде ничего не стоящих бутербродов и огурцов... Он не стеснялся говорить об этом в лоб, незаметно пытался уткнуться носом в плечо или руку, жался поближе, как замерзший воробушек, просил потрогать ресницы, водил пальцами по губам... И при этом начисто игнорировал все намеки на секс. В попытке определить хотя бы отдаленно его намерения, Имран на том свидании на набережной пощупал его бедра, погладил колени, потрогал поясницу, помассировал плечи, но никакой конкретики не добился. Спрашивать прямо становилось все страшнее, парень нравился все сильнее, а пережить отказ было бы все обиднее, потому он убедил себя попробовать получить удовольствие от их неторопливого сближения, долгих телефонных бесед, совместных прогулок, робких прикосновений, смущенных улыбок и быстрых взглядов — будто им не по тридцать, а на десяток лет меньше, и еще не все хрупкое внутри изломал самокритичный пессимизм. К тому же, если парень действительно не имел опыта с другим мужчиной, его мог тормозить элементарный страх и желание убедиться, что ему не причинят вреда. Имран постарался умерить свой пыл и спустя неделю тесного общения стал звонить и писать не ежедневно, но в два раза реже, и оппонент в ответ по-прежнему инициативы не проявлял, хотя отвечал мгновенно, будто сутками караулил у телефона или компьютера. Обращаться с Даней как с девушкой в классическом кино, наплевав на его образ дерзкого быдлана, было даже забавно и неожиданно приятно. Именно Имран выбирал удобное для бесед и встреч время и место, ценовую категорию заведения, стиль предстоящего рандеву, все контролировал и подстраивал под собственный комфорт, оставляя неприхотливому спутнику довольствоваться свершившимися фактами. Тот же с готовностью подстраивался, будто не имел ни собственной жизни, ни мнения: на вопрос, когда он хотел бы встретиться, Даня, не задумываясь, отвечал «Всегда». С умиротворением отмечая, как от такой боеготовности начинает слегка остывать интерес, на третье свидание Имран позвал объект своих ухаживаний только на выходных. Чего он совершенно не ожидал от выскочившего из парадной, как каучуковый мяч, Дани — что тот в кои-то веки явит пред очи карие не только себя драгоценного, но и некий презент, оказавшийся одной из решающих деталей, повлиявших на все дальнейшее развитие их отношений. Имран с удивлением под его внимательным, взволнованным взглядом вытащил из пакета книгу в твердом переплете, кажется, изданную еще в прошлом веке. На обложке под именем автора был напечатан смазанный портрет черноволосой женщины, сидящей за столом вполоборота, позой и мечтательным, устремленным вдаль взглядом вдруг неуловимо напомнившей ему Рахиль. Звали ее иначе, судя по названию «Вечер у Клэр». Спустя несколько секунд к нему пришло осознание контекста этого незначительного, но в то же время столь значимого поступка сидящего рядом, нетерпеливо подрагивающего человека. Который, оказывается, будучи даже вусмерть пьяным, заметил и запомнил имя на обложке романа «Ночные дороги», в ночь их знакомства лежащего на тумбочке возле дивана. В другой день увидеть ту книгу не было возможности — Имран вернул ее соседке. — Ты знаешь этого автора? — чуть севшим голосом поинтересовался он. — Не-а, — мотнул тот головой. — Но ты вроде чет читал у него... — Спасибо, дорогой мой, — перебил он растроганно. — Это очень... У меня нет слов. Просто знай, что я ценю это. Спасибо. — Да лан, — Даня заулыбался в смущении, потирая шею и пытаясь отвернуться. — Спасибо, драгоценный. Пройдя в обе стороны канал Грибоедова, они вернулись на сухой и безветренный, но уже пасмурный Невский, добрели до Дворцовой и устремились обратно. Весь этот час или более — Имран не считал, — он по привычке чуть больше ораторствовал и чуть меньше слушал, искренне веселился и периодически изумлялся перлам из уст осмелевшего спутника, но где-то на задворках сознания при этом почти непрерывно размышлял о том, что эта несчастная книжонка отчетливо демонстрировала нечто характерообразующее. С кем в своей жизни он только ни встречался: один был увлечен собой, другой своими демонами, третий пылал страстью, четвертый брал на себя ответственность решать, что нужно партнеру, пятый... Но никто из его прежних пассий не задавался вопросом, чего хочет именно он — данный вопрос будто бы изначально не входил в повестку дня и сферу их интересов. А это дерганое, нервное, перманентно напряженное создание, судя по составленному из обрывков информации портрету, не имеющее ничего за душой, ни образно, ни фактически, вдруг показало, что это может быть нормой — быть внимательным к тому, кто тебе по каким-то неведомым причинам сделался дорогим. — О, Крупская! — обрадовался Даня, приметив магазин сладостей. — Давай зайдем? — Куда зайдем? — вынырнул он из своих мыслей. — Ну ты че, не знаешь Крупскую? — насупился парень. — А, конечно, знаю, — рассмеялся Имран, глядя на вывеску фабричного магазина. — И мужа ее, Крупского, тоже знаю... Даня пару секунд продолжал недовольно хмуриться, затем счастливо загоготал, сделавшись еще красивее, и следующие минут пятнадцать вспоминал бородатые и не очень анекдоты о советских реалиях, пока не позволил соблазнить себя на поход за пирожными в ближайшую кондитерскую. Общество посторонних он не жаловал и на входе сразу же замолчал, сунув руки в карманы и косо осматриваясь с нарочитым равнодушием. За маленьким столиком, куда они водрузили горячие напитки и нарядные десерты, принялся острить и ерничать, неуверенно поглядывая на расположившуюся рядом пару симпатичных барышень, одна из которых отвечала ему приветливой улыбкой. — Мне иногда... Часто кажется, что людям как-то, ну... Не оч приятно рядом со мной, — признался он вполголоса через некоторое время, порушив все три своих корзиночки и ни одну толком не употребив. Это беспокойное высказывание разом объяснило его дискомфорт и попытки не смотреть на соседний столик, девушки за которым, по оценке Имрана, являли собой самые дружелюбные создания, а одна так и вовсе, судя по долгим взглядам и нарочитому смеху, по достоинству оценила синие даже в теплом свете глаза и хищные брови его спутника. Он осторожно сжал коленями бедро Дани, демонстрируя невербальную поддержку, и в то же время мысленно удивленно присвистнул, прикидывая, насколько далеко от объективной реальности забрела искаженная самооценка этого несчастного. «Какие мы с тобой битые, бедный ты воробушек», — сделал он вывод про себя. С этой дурной головой предстояло еще много работы. Если, конечно, у них сложится. Лучшим способом разубедить неуверенного в себя Даню в деструктивной и явно почерпнутой извне мысли он посчитал наглядную демонстрацию ошибочности впечатления и потому сцепился с девушками языками, косвенно намекая, что русоволосый молчаливый красавчик напротив находится в активном поиске и был бы рад получить номер обворожительной леди. Неожиданной и крайне забавной оказалась всколыхнувшаяся в том волна ревности, на гребне которой по выходу из кондитерской он с критически недовольным лицом отобрал у хохочущего Имрана салфетку с номером, чтобы тут же с чувством выкинуть ее в ближайший мусорник. Стоило признаться самому себе, что это было приятно. Однако ревность, сжатая в пружину в недрах эмоциональной сферы беспокойного парня, вскоре вылилась в новую порцию негатива. В купчинском Яблоневом саду, раскинувшемся через дорогу от дома, в котором проживал, Даня почувствовал себя достаточно уверенным, чтобы продемонстрировать острые зубы: не то проникся ксенофобской атмосферой родного района, не то до сих пор фрустрировал из-за той легкости, с которой его «променяли» на целых полчаса на компанию дам в кофейне. Причину он отыскал наиглупейшую, заключающуюся в якобы пренебрежительном отношении к прекрасному с точки зрения большинства полу в лице скачущих неподалеку полуголых старшеклассниц, хотя Имран в их сторону даже не смотрел. Он смутно подозревал, что растревоженное Данино бессознательное снова пытается проверить его на конфликтность, хотя в рамках развязавшейся бурной дискуссии тот ничего не утверждал, только задавал наводящие вопросы, формулируя их так, что Имран невольно начинал чувствовать себя виноватым и опасаться уже за собственную психическую сохранность. Злиться также не получалось, так как отвечать приходилось в первую очередь самому себе, еще и на темы, которые обсуждать в приличном кругу было не принято: внутрисемейное насилие, незаконное многоженство, убийства чести и так далее — словом, то, мыслей о чем он всю жизнь увертливо избегал. Тогда Имран сгоряча совершил тактическую ошибку, о которой сразу же пожалел — сравнил привычный ему уклад с местным, концепт матери жены на Кавказе и тещи у славян, вторую жену — с любовницей... В свою пользу, конечно же, так как всю жизнь слышал подобное, критически не углублялся и мог бы долго и пространно аргументировать. Финальным замечанием, что кавказских женщин хотя бы защищают, наехал заодно и на мужскую состоятельность титульной нации. За повышенными тонами последовало долгое молчание и самый логичный вывод оппонента: — А ты, видимо, недостаточно хорош для них, и поэтому тут с нами. В отличие от подавляющего большинства предыдущих нападок, мажущих мимо цели или задевающих по касательной, эта отозвалась горечью глубоко, пробившись сквозь все отлаженные и до сих пор эффективные защиты. Некоторое время Имран не находился с ответом, погрузившись в достойную Джабы упадническую рефлексию, и выплыл обратно на поверхность сознания только после того, как почувствовавший нанесенный собеседнику урон Даня мгновенно дал заднюю, принявшись многословно для своей обычной манеры извиняться. Собравшись с духом, Имран успокоил его и визуально вернулся в образ мудрого и улыбчивого тибетского монаха, тогда как на пути в убежище коммуналки сам с собой вел бурный диалог, пытаясь выяснить, где в обороне пропустил такую огромную брешь, позволяющую одной репликой в общем-то неважного для него человека свалить с ног мамонта душевной невозмутимости. Пришлось признать, что бьет этот парень больно и метко, и открываться ему — себе дороже. Как и всякому, кто был до него и будет после — для индивида без нации безопасным не будет никто и никогда. Отрешенность Имран освоил на ура, научившись заставлять себя не вовлекаться в сколько-нибудь угрожающие эмоциональному здоровью явления, в роли коего в тот вечер выступил новый знакомый. Неуютное, дискомфортное послевкусие от минувшей встречи притушило захватившие разум и организм яркие ощущения, и с новым контактом он не спешил, определив для себя нестабильного парня в категорию возможных контактов для секса и не более. Такие, как он, уже в тридцать становились ригидными и не способными справиться с выжженными в мозгу убеждениями и стереотипами, как справедливыми, так и абсурдными. Имран не собирался нести ответственность за то, чего никогда даже в мыслях не держал, и тем более не собирался из-за этого подставляться под чьи-либо удары. Таким образом один диалог классической ложкой дегтя испортил всю радужно-медовую картину светлого будущего, которую он опрометчиво успел сформировать в пылу надежд и вдохновений. Пришлось напомнить себе в следующий раз не игнорировать ранних пташек и принимать всерьез слова того, кто отзывается о себе негативно. По итогам встречи ему действительно рядом с этим Даней сделалось неприятно, хотя вслух, конечно, он бы это не подтвердил, пока еще жалея оголенное воробьиное нутро. Положа руку на сердце, он считал себя слишком старым, чтобы соглашаться терпеть подобное в свой адрес, а дерзкого пацана — хоть и красивым, но недостаточно для того, чтобы поступаться покоем, доставшимся такой высокой ценой. Следующие три дня он зубастому воробью своим вниманием не докучал, погрузившись в налаженный гармоничный быт без взлетов и падений, бодрый и всесторонне приветливый. И когда с удивлением нашедшего в зимней куртке тысячную купюру воззрился на высветившееся на экране легко позабытое имя, несколько десятков секунд морозился, полусознательно не желая снова влезать в дебри чужих психических перипетий. Последнее, чем он собирался заниматься в обозримом будущем — это споры и ругань с малознакомыми персонами. Особенно с имеющими такие необычные понятия о личных границах. Дав себе установку никакой инициативы не проявлять, воспринимать собеседника не иначе как капризного подростка или мечущуюся девицу и при нападении не защищаться, а исподтишка троллить, он поднял трубку... И позволил уломать себя на четвертое свидание. В конце концов, зажимать чужие книги он не любил, а какой-никакой интим мог бы и обломиться. В процессе телефонной беседы Даня попытался явить свою целеустремленность и вцепился зубами, не позволяя сбросить себя на ходу, что при личной встрече у дома подтвердил, запрыгнув на первое сиденье демонстративно листающего «Тиндер» Имрана с неоднозначным призывом «Трогай!». Сдержаться и не спошлить в ответ не получилось, но в тот день в мозгу парня что-то явно сдвинулось, благодаря чему он впервые сделал шаг навстречу по тонкому льду двусмысленных намеков. Имран в ответ решил вообще не напрягаться, позволяя ему гарцевать и пытаться удивить собственными предложениями, по итогам которых через десяток минут обнаружил себя отнюдь не в почасовых нумерах, но под забором заброшенной стройки, к которой они продирались под мелким противным дождем через густую колючую траву, оставив машину на пустыре. Таких незаконченных высоток по городу насчитывалось десятки, но эту кто-то бросил, едва смонтировав первые несколько этажей, и в безопасности нахождения на ней Имран имел серьезные сомнения. Единственным положительным моментом в преодолении такого препятствия, как мокрое, пыльное бетонное ограждение, была возможность наблюдать, как Даня с ловкостью легкоатлета одним изящным движением подтянулся и перепрыгнул на другую сторону. Поражаясь мысленно, каким идиотизмом он занимается ради сомнительной надежды на секс с симпатичным, но в край отбитым молодым человеком, Имран последовал за ним, стараясь не повредить одежду. Первые два этажа пустой коробки носили следы периодического присутствия здесь бомжей, алкоголиков и палящей покрышки малолетней шпаны, тогда как выше пути не предусматривалось ввиду обрушившегося лестничного пролета... К которому под саундтрек громовых раскатов недалеких туч и направился, видимо, бессмертный Даня, заставив его быстро прикинуть план действий на случай, если этот полудурок сейчас свернет себе шею, а заодно объяснение для ментов, почему решил прикончить его именно здесь. Имран так и не понял, каким образом, приставив к стене несколько бесхозных опалубок, тот легко вспорхнул на почти трехметровую от пола и двухметровую от сохранившейся части пролета высоту. Смирив удивление логическим выводом, что для тощего парня с работой, судя по информации в социальной сети, строителя и весом подростка такие взлеты не являются чем-то противоестественным, он с сомнением оценил свои не самые каменно-твердые бока и умеренные способности к подтягиванию, но раз уж назвался женихом, рассчитывающим на благосклонность «дамы», отказ от испытания расценивался бы как бесчестие и позор. Насмехаясь над самим собой, он с грацией каракатицы кое-как запрыгнул на третий этаж, от души развеселив протянувшего ему руку Даню. Крошки бетона неприятно впились в ладони, край пролета полоской тянущей боли отпечатался внизу живота, колено чуть саднило от встречи с шершавой поверхностью, про чистоту выстиранных накануне брюк можно было забыть... И, конечно же, помыть грязные руки, прежде чем лезть себе или кому-то еще в трусы, было негде. Но выпендриться — это пожалуйста, это мы умеем, не зря все детство по скалам карабкался, а всю юность разбирал завалы разрушенных домов. Это сейчас, с преимущественно сидячей работой, растерял былую прыть... Оглядев обещанное еще в машине секретное место, всю загадочность которого спутник подкреплял единственно труднодоступностью, безлюдностью и панорамным видом на любителя вместо отсутствующей внешней стены, Имран испытал некоторое разочарование. Радости в таких одиноких конструкциях он не видел, но для Дани эта бетонная коробка, похоже, была дорогим сердцу храмом и тайным убежищем, куда он сбегал от тягот реальности и в уединении восстанавливался. — Я тут ночевал, когда драпал из дома, — признался он, смущенно отвернувшись, и присел на корточки у края, разглядывая заросший двор внизу. — Чет один раз... Ну... Мне батя руку тогда сломал, не сильно, так, трещина. Но я дико вызверился, думал, да ну нахуй, не пойду домой. Взял две куртки, притащил сюда и продрых часов пятнадцать. Типа... Одну постелил вон там в углу, вторую наверх, уютненько так вышло. Потом мой кореш Игореха пытался выманить, как кошака. Он такой типа... Белоручка, не любил сюда залазить, но тогда прям напрягся. Похавать принес. — Данечка, — выдохнул Имран, чувствуя, как этот рассказ пробуждает внутри сострадание к ребенку, вынужденному прятаться от собственного родителя на заброшенной стройке. Он напомнил себе, что не знает обстоятельств и не должен делать поспешных выводов, но все равно подошел к парню, присел рядом и в знак поддержки положил ладонь между лопаток. Тот притих ненадолго, позволяя гладить себя по спине, затем вдруг вскинул голову, будто вспомнив о чем-то важном, поднялся и принялся пинать одну из стен, где вскоре обнаружился небольшой тайник, из которого он выудил сложенный пластиковый пакет. — Это чтоб жопу не замарать, — протянул он находку Имрану, заинтригованно заглядывающему в нишу. — Можешь порыться, если хочешь. Не ебу, че туда пихал. Невольно заулыбавшись от теплых воспоминаний о собственных многочисленных детских кладах и сокровищницах, Имран принялся перебирать ценности смущенного спутника, занятого развязыванием тугого узла целлофанового пакета, в котором когда-то давно гидроизолировал курево. По правде говоря, ничего действительно ценного там не имелось, но каждая безделушка делала образ вцепившегося зубами в пыльный целлофан Дани каким-то нелепо-трогательным. Два экспоната этого маленького биографического музея мелочей вызвали некоторое замешательство и сомнения в предпочтениях парня: первым была эротическая карточка с обнаженной темноволосой барышней в костюме для слишком откровенного, чтобы зваться восточным, танца; вторым — неровная от влажности страница из какой-то книги с персидской миниатюрой, на которой были изображены полуобнаженные танцовщики. — У тя губы как у этих телок, — в стеснении пряча глаза, проинформировал его Даня. — И глаза тоже. Гораздо больше Имрана взволновала небольшая металлическая заколка для волос — он забрал ее, повертел в руках, нахмурился, помолчал пару секунд и устало привалился к стене, после чего в своей сдержанно-матерной манере поделился печальной историей о первой любви, променявшей его на некого Таймураза. «Ага, так вот он, источник нашей нетерпимости», — хмыкнул он про себя, внешне натуралистично изображая сочувствие. Решение удалить ее номер из списка контактов в телефоне он всей душой одобрял. По словам Дани, основанием для отказа от предложения руки и сердца неприступная барышня полагала его не изживаемый уже в двадцать с небольшим расизм, приправленный кардинальной гомофобией и сочетанием агрессии с низкой социальной ответственностью. — Ты согласен с такой характеристикой? — Имран присел рядом с ним, приобняв за плечи и внимательно следя за реакцией. — Ага, — усмехнулся он горько. — Мать моей матери звали Роза Моисеевна, прям образцовый нацик, че сказать. И пидоров ненавижу, поубивал бы всех, и тя тоже, хули ты такой красивый, а? Реальный пацанчик, че. Раскат грома сделался как никогда уместным и в то же время немного комичным аккомпанементом к кризису идентичности этого забавного, явно не привыкшего откровенничать паренька. Наблюдая за плотной стеной дождя, Имран погладил его коротко остриженный затылок, затем притянул его к себе в согревающие, покровительственные объятия... Уловил неизменный свежий «Армани» и еле удержал смешок от мысли, что находится теперь почти в рекламном ролике изысканного водно-цитрусового итальянского парфюма, заказанного у агентства «Империя маркетинга» где-нибудь в Нальчике. Сдержать смех не удалось, когда улегшийся ему на колени Даня решил поделиться впечатлением о том, какие у него с этого ракурса ровные и красивые ноздри. Гладить его по голове оказалось неожиданно приятно, да и сам он не скрывал удовольствия от такой незамысловатой, невинной ласки. — Я чувствую себя с тобой в безопасности, — признался он тихо в полудреме и вскоре уснул, оставив Имрана наедине с самоироничными мыслями, предметом которых был вопрос, какого хрена он, взрослый дядя, забыл с этим шпаненком на заброшке, хотя собирался лишать его как минимум оральной, а может быть, даже анальной невинности. Он не понимал, почему не мог позволить себе надавить или хотя бы более четко направить этого странного товарища в задуманное русло, хотя до сих пор никогда не имел с этим проблем. Тот будто был слишком хрупким, слишком открытым, и попытка прогнуть его походила бы на нападение на беззащитного ребенка, против чего совесть однозначно протестовала, хотя разум твердил, что с этим кренделем будет гораздо больше возни и проблем, чем радости. Да, его доверчивое, расслабленное лицо и приоткрытые, причудливо изогнутые, четко очерченные губы были трогательными, но в мире было достаточно трогательного, на что не было необходимости тратить целый вечер... Ладно, хорошо, стоило признать, что пережидать здесь дождь действительно было необъяснимо уютно. Немного тоскливо и очень романтично. От затекшей спины и замерзших конечностей его спасла сработавшая автосигнализация. Имран был уверен, что причиной тому послужила какая-нибудь белка или подхваченная непогодой ветка, что порой случалось, но не мог не воспользоваться удобным предлогом, дабы сняться с этого атмосферного, но холодного и ветреного насеста. Пока его спутник сонно тер лицо, он быстро покидал в пакет барахло из его тайника, после чего они аккуратно спустились и основательно промокли на обратном пути к машине. — Может, в кафе какое-нибудь поедем, погреемся? — предложил он не скрывающему расстройства парню, выруливая на шоссе. — Нет, — тот угрюмо повертел головой. — Там люди. Когда они уже в плотных сумерках притормозили у Даниной парадной и тот выскочил, чтобы сбегать за курткой, Имран глубоко задумался, зачем вообще ввязался в эту авантюру. Мотивацию свою он понимать перестал, еще сидя на заборе, хотя всего сутки назад заливал в уши лучшего друга кисель рассуждений, что ни в ком не нуждается. Разве что в адекватном сексуальном партнере, любящем не только пожокействовать, но и пообниматься с вредной пищей под сериальчик. Вариант отвезти закопавшегося дома парня к себе или снять на ночь номер в гостинице казался довольно соблазнительным, но озвучивать его Имран не стал, припомнив данное себе утром обещание не проявлять инициативу и принятое только что решение не давить. Явно же неопытный, когда будет готов — сам предложит, и тогда можно будет отрегулировать набело, под себя. Причина задержки вскрылась, когда тот спиной вперед вышел из подъезда, балансируя с укутанной в фольгу и кухонное полотенце тарелкой, пачкой сока и фарфоровыми кружками, как баварский официант. Обнаружившиеся в посылке от претендентки в тещи еще горячие блины с тремя видами начинок проголодавшийся организм воспринял как полноценную компенсацию отложенной на неопределенные сроки любовной близости. Они были даже лучше этой близости, так как испортить ту могло что угодно, от самочувствия до настроения партнера, а вот блины однозначно удались мягкими и вкусными. Глядя на Даню, неохотно надкусившего свой и теперь напряженно разглядывающего фарш, Имран даже на секунду прикинул, не приударить ли за его матерью, если та вдруг окажется внешне похожей на сына. Домашняя еда, свое жилье и женская забота еще никому не вредили на его веку, да и глава семейства у Новиковых вроде как почил... Еще и такой симпатичный пасынок... Он едва не поперхнулся яблочным соком, рассмеявшись от собственной мысли. Пожертвовавший ему большую часть ужина Даня только наевшись сообразил, что сдобренное обилием масла блюдо плохо сочетается с салоном автомобиля, но Имран на такие мелочи обращать внимание уже устал, заранее смирившись с маячащей на горизонте мойкой. Тем не менее, изощренные и даже успешные попытки открыть бардачок локтем произвели на него приятное впечатление, как и протянутые салфетки. — Ты тока не выплюнь, — посоветовал ему спутник, при этом не прекращая попыток развеселить. До определенного момент Имрана гораздо больше забавляла коварная Данина улыбка в сочетании с характерной манерой речи и мелькающим иногда острозубым оскалом, но тот так живо радовался его смеху, что не втянуться и не подхватить грубоватые каламбуры было непросто. Попытка включить радио вылилась в издевательство над старой, напоминающей об отрочестве песней, которое вдруг восстановило ту неуловимую атмосферу интеллектуального... или анти-интеллектуального в их случае единения. На бодрый юношеский голос, философски тянущий «Туда, где я и где ты, куда уносят мечты...» Даня отозвался бескомпромиссным: — Подъезд зассали коты... Апофеоз срамоты... Чет я не помню оригинальные строчки. — Ой, там есть потенциал! — заверил его все еще жующий Имран. — Где не разводят мосты... — Пивасик глушат кенты, — подхватил тот, разулыбавшись. — И водку хлещут менты... — Отжали у гопоты! — А те у злой шоколоты... — Где дохуя суеты... — Где не сдаются хвосты, — искренне втянулся Имран, припомнив собственные невзгоды. — Устали от борзоты, — затянул о своем Даня. — Мажоров из Алматы... И есть один из сыктЫ... Вкара... — Он с нами на «ты»... — закончил он, затем не удержался, намеренно переместив ударение. — А я родился в Гойты... — Но в этой песне гой — ты, — заржал Даня. — Еще у Осетии был президент Кокойты, — вспомнил Имран, отсмеявшись. — Какой-то?.. — удивился тот. — Кокойты! — он снова захохотал. — Я нормальный, а че ты? — переиначил Даня, после чего снова запел чуть ли не с наездом и в динамике рэпа. — Тебе дарил я цветы... И звал ебаться в кусты... И предлагал наркоты... Но все динамила ты... Чувак, ну че за понты? — Ты?! — праведно возмутился Имран, чуть съехав по сиденью вперед. — Это ты мне говоришь?!.. Потенциальный момент откровения и познания священной истины взаимных намерений был испорчен... Разумеется, звонком мадам Новиковой, жениться на которой Имран раздумал в ту же секунду, когда она принялась через динамик пытать сына допросом. Он невольно подслушивал диалог, взволнованно-опекающий с одной стороны, и обреченно-раздраженный с другой, и в процессе пришел к выводу, что одна из причин, обуславливающих пассивное и какое-то задавленное поведение сидящего рядом в общем-то взрослого мужчины — тот невеселый факт, что его мать, по идее, самая важная женщина в жизни пацана, упрямо отказывается видеть в нем того самого взрослого мужчину, способного самостоятельно принимать решения, распоряжаться своей жизнью и заботиться о себе. Для привыкшего ни к кому не прислушиваться и самовольничать с первых лет жизни Имрана такое посягательство на личную свободу казалось даже кощунственным. Когда пацан — под впечатлением от развернувшейся пред его очами беседы Имран не мог назвать его в уме иначе, — сдерживая злость, нажал отбой, он не удержался от подтрунивания: — Тебе надо домой? — Мне тридцать, але? — огрызнулся тот, отвернувшись к окну. — Мне надо к тебе. Я вообще седня планировал хоккей смареть, там «Торпедо» с «Динамо» играют, а тут тебе позвонил, думаю — че, там «Динамо», тут динамо, какая нахуй разница. Имран прикрыл рот рукой, скрывая широкую улыбку, весьма довольный тем, как быстро и эффективно сработала его «задняя» — вот уже его самого обвиняют в отлынивании от желанного уединения. — Мне сегодня на смену, — соврал он снова, не понимая до конца, что мотивировало к этому отказу — всколыхнувший нутро азарт или усталость и нежелание в сонном состоянии возиться с вероятным девственником... Первый секс с которым явно будет таким же странным, как и все их прочие акты взаимодействия. То ли Даня раскусил его неискренность, то ли принял ответ за сигнал к отступлению или призыв разойтись, но после того, как они условились пересечься через пару дней, стал торопливо выбираться из машины, прихватив жирную от блинов посуду и полотенце. Выглядел он таким жалким и несчастным, будто выпавший из гнезда, продрогший под дождем желторотик, что Имран не смог справиться с умилением и прижал его к себе в утешительном объятии, на пару секунд ощутив под ладонями каменно-напряженные мышцы. Затем Даня сдулся, расслабился и обнял в ответ, печально и немного щекотно сопя куда-то ему в шею... А вскоре прижался и всем собой, позволяя бедром оценить степень своей боеготовности. Снова пришлось гнать прочь соблазнительную мысль отвезти его к себе и применить по назначению, не расшаркиваясь, — в конце концов, с ним самим никто никогда не церемонился, но... Азарт не позволил. К пятому свиданию Имран решил подойти более обстоятельно, чтобы настроить парня на конкретное продолжение с намерением сорвать с него покровы некоторых аспектов невинности, и потому собирался поступить по образу и подобию классического кавалера из романтического кино. Даня это намерение только подкрепил, внезапно совершив радикальную ревизию собственной страницы, которая из дурацкой, нелепой, но трогательно-откровенной превратилась в приличную открытку желающего отыскать быстрый секс мальчика. Со стенки оказался потерт весь не особенно интеллектуальный и местами жесткий юмор, к которому Имран уже успел привязаться; исчез из музыки почти весь рэп, место которого занял старый добрый рок начала двухтысячных; вместо мятой синюшной рожи с фотографии смотрел привлекательный смеющийся молодой человек в бежевом свитерке, сидящий на подоконнике с каким-то... Наводящим на мысли, даже приглашающим положением разведенных бедер. Совершенно другая персона, больше похожая на привычную, шаблонную пустышку из фальшивого рекламного ролика. Сделано это было явно с определенной целью: видимо, Даня наконец-то додумался отыскать его в соцсетях, но прежде, чем слать приглашение к дружбе, поглядел на себя со стороны и ужаснулся. Собственную провокационную страницу, доставшуюся ему в наследство от Джеффри, Имран держал закрытой и сторонних людей в личное интернет-пространство не пропускал, но для этого парня готов был сделать исключение, также предварительно профильтровав на возможный компромат. В назначенный день Даня залетел к нему в машину в подчеркивающей глубокий оттенок глаз темно-синей приталенной рубашке, благоухающий и даже причесанный, чем поверг в восторженное замешательство. Сославшись на голод, Имран повез его в приятный, оформленный в деревенском стиле ресторанчик с большой террасой, где они не далее как месяц назад пытались играть в отношения с доброй женщиной Майей. — Я когда-нибудь обязательно себе что-то такое намучу, — парень — хотя в таком туалете скорее мужчина — задержался около небольшого каскадного водопада у выхода на украшенную многочисленными лампочками террасу, любуясь. — В квартире? — удивился Имран, в свою очередь, пользуясь возможностью рассмотреть его стройную, легкую, подсушенную фигуру в прилегающей, даже элегантной одежде. — Не, зачем, — хмыкнул тот мечтательно. — Дом построю и там сделаю. И второй свет с большими окнами. Позволяя ему выбрать столик, следовало ожидать, что он положит глаз на самый уединенный, но галантный жест отодвинувшего стул кавалера Имрана удивил и позабавил. Даня в целом с самой встречи у парадной зачем-то нацепил на себя маску приличного сына маминой подруги, вел себя как в гостях у родителей невесты и ничего общего с грубияном с заброшки не имел. С одной стороны, это немного озадачивало, с другой — бодрило: он как будто перестал пригибаться и расправил плечи, показав способность с легкостью быть на равных с предполагаемым партнером. Эта нарочитая спокойная мужественность была непривычной, хотя приятно отзывалась в организме физически. Кажется, намерение удариться в классику он считал и активно подыгрывал. Внезапно культурная речь и подчеркнутая вежливость в то же время сочетались с затаившимся в уголках глаз смехом. В меню он даже не заглянул, заставив задуматься о замеченной ранее тенденции довольно напряженных отношений с едой, припомнить развороченные в кафе корзиночки, выеденную из печенья начинку... Имрану эта избирательность казалась возмутительной и даже кощунственной, из чего он сделал вывод, что такая невзгода, как голод, спутника в жизни миновала. Если же тот таким образом печется о своем рельефном прессе — его дело, но он на всякий случай поставил себе ультиматум: одна попытка покритиковать его не самую полезную диету или физическую форму — и полетит этот красавец из его жизни как стиральная доска над Парижем. — Кура, — лаконично ответил Даня на вопрос официанта о предпочтениях, заодно позволив расслабиться при воспоминании о радости, с которой встречал пролежавшие полдня в машине бутерброды с дешевой колбасой. Имран сделал вывод, что причина его вялых гастрономических изысканий кроется в чем-то ином и никак не связана с внешней репрезентацией. «Куру» он порекомендовал выбрать сочнейшую и в оригинальной ореховой панировке, себе же заказал говяжий стейк, немного поразмыслил и добавил в список блюдо с закусками, фокаччу и огуречный напиток. Эту хитрость он позаимствовал у деликатного и разбирающегося в этикете лучшего друга, который когда-то подсказал, как избежать дискомфорта и не чувствовать себя должным в ситуации, если платит кто-то другой: не мудрить и брать все общее... И не предполагал, что чесночная выпечка заставит сидящего напротив впервые за вечер матюкнуться, отчего расхохотался. — Мне так даже больше нравится, — сообщил он, с приязнью встретив возвращение блудного уличного мальчишки. — Более быдловато, но более трушно? — ухмыльнулся тот, сделавшись намного расслабленнее. — А что за набег случился на твою страницу? — решил поинтересоваться Имран в его же прямой манере. — А... Это я кореша, Игореху, попросил почистить там все, — пожал плечами Даня смущенно. — Он такой, знаешь, поадекватнее меня. — А куда он дел твою музыку? — спросил он с сожалением. — Мне понравились некоторые песни. — Рэпчик? — тот вскинул брови шокированно. — Реально? Который? — Там где... — он прищурился, припоминая текст зацепившей песни. — Проклятые поэты, блаженные графоманы... — А, да, — воодушевился парень. — Рыцари субкультуры, хранители стеклотары. Это один пацанчик с форума, он щас тут ошивается, можем сходить, послушать, если хочешь. У них там прикольная туса на Лиговке, такой андеграунд, прям поблизости от Люцифера. — Он звучит иначе, — признался Имран, с удовольствием наблюдая за оживлением собеседника. — Остальных я, если честно, не смог слушать. — Ну, у него вербальная диарея по жизни, — тот даже чуть наклонился вперед, устроив локти на столе. — Его, когда мелкий был, предки швырнули на амбразуру эмиграции, переехал в Германию, там его пиздили немцы. Потом переехали в Англию, и там его пиздили англичане. Ну а получение умеренных и не оч травматичных для бошки пиздов сделает из кого угодно человека, в конце концов. — Ты так думаешь? — Имран невольно восхитился этим странным выводом, отметив себе обдумать его как-нибудь на досуге. — Потом он учился, лежал в психушке, бухал, торчал, огребал, — с весьма вовлеченным видом делился вехами биографии непризнанного лирика Даня. — Решил, что хуже уже не будет, и вернулся в Питер. Это было лет десять назад... Такой гибрид Бродского и хуя с горы, только попроще. — Я пока слушал, получил впечатление, будто на меня упал шкаф с книгами по философии, — рассмеялся он вполне правдивой ремарке. — Причем падал медленно, и книги сыпались обильно. — Ты первый чел в моем окружении не из братанов, кто не обосрал мою музыку, — выдал вдруг парень, откинувшись на спинку стула с прямым долгим взглядом, полным неизмеримой благодарности. — Это пиздец как странно, даже стремно, но приятно. — А новая тоже твоя? — чуть смутился Имран через несколько секунд любования радужками. — Рок всякий. — Хачики типа? — ухмыльнулся тот. — Кто?.. — I don't think you trust in my self-righteous suicide, — Даня осторожно напел знакомую мелодию, обрадовав слух обескураживающе редким вне музыкального окружения, филигранным попаданием в ноты. — Люблю хачиков. Песню эту Имран помнил хорошо и отстраненно в тот момент предположил, что звучащее в тексте «отец» в отношении фигуры предположительно бога, в случае Дани могло быть обращением к конкретному человеку. Учитывая его шрамы под татуировками... Внутри стало несколько неуютно, и он пообещал себе поразмышлять об этом позже. — Я не понимаю, ты не любишь кавказцев или любишь? — он постарался отвлечься давно будоражащим вопросом. — Одних люблю, других не оч, — неопределенно ответил парень. — Можешь привести примеры? — Ну вот со мной в шараге учился азер, — подумав немного, он принялся загибать пальцы. — Тупой как баран и борзый. На работе был ингуш, хуи пинал только так. В школе постарше учился адыг, все время у всех отжимал чет. А потом его мелкий брат пришел к нам в класс — прикольный пацанчик, мозг, нравился всем. Вот эти твои, Мансур, Чебурашка и компания — долбоебы, я б их выслал обратно в степь нахуй. А ты умный, нормально разговариваешь, приличный. Но я чаще Чебурашек встречаю. Имран не смог достойно ответить на эту портретную галерею нацменьшинств, во-первых, потому что хохотал над новым прозвищем действительно лопоухого Алила, во-вторых, потому как не был уверен, как реагировать на довольно обидное замечание про степь. — Игореха меня пожалел, не добавил туда всякий позор типа «Эванесенс», — спас его от скользкой темы Даня, вернувшись в музыкальное русло. — Правда, еще «Линков» забыл добавить... — «Линкин Парк»? — догадался он, выдохнув. — Ага, я в прошлом году не попал на них летом, — печально пожаловался парень. — Но на следующий концерт обязательно пойду. Так на «Вагабунд» не сходил, а эти сучары распались. — А что за «Вагабунд»? — О-о, — выпрямил он спину. — Тут долго рассказывать. Кароч, я считаю... Слушай, ща будет сложная мысль, я напрягусь малеха... Я считаю, во все времена все выдающиеся коллективы начинались с личности. С одного талантливого чела, который делал шаг навстречу другому талантливому челу. Сечешь? Возникала реакция, происходило творческое возгорание. На огонь слетались другие, активные кормили собой этот огонь, пассивные грелись об него и заслоняли собой от ветра. Вывез? Со временем этот огонь затухал или превращался в нероновский пожар... Но в начале, всегда — творец и со-творец. Просек? — Э-э... — не нашелся с ответом Имран, слегка ошарашенный масштабом мысли рядового, казалось бы, ума. О музыке так или иначе они проговорили полвечера, затем перешли на кино, сериалы, книги... В итоге вернувшись к личному. — Я все еще не могу понять, как ты умудрился меня найти, — мягко улыбнулся Имран, раздумывая, стоит ли рисковать и пробовать взять парня за руку на людях. — То, что ты ищешь, тоже ищет тебя, — загадочно подергал тот бровями. — Ты читал Руми?.. — в который раз за встречу поразился он. — Нет, я спрашивал у людей, — сострил Даня. — Это же как бабкосеть. — Что?.. — Бабкосеть. Аутентичный интернет, — он ехидно засмеялся. — Орал до Киева довезет... На попутках... — Данечка, — с укоризной прыснул он, уставившись на свои руки, но через секунду замер, почувствовав, как вибрирует в кармане телефон. Номер был незнакомый, но регион исходящего звонка наводил на тревожные догадки, потому он, с сомнением поглядев на оставшиеся два процента заряда, с извиняющимся видом нажал на прием со строгим: «Кто это?» — Та, о ком ты всегда мечтал, — съязвил звонкий девичий голос. — Приора, это ты?!.. — пошутил он, узнав. — Это сестра твоя, оболтус! — возмутилась трубка. — Ты где гуляешь в ночи?! Я тебе пишу, пишу, и в «Скайп», и в личку, и в «Инсту»... Куда ты пропал, когда ты мне тут нужен?! — Насколько сильно я тебе нужен именно сейчас? — на всякий случай уточнил он. — Критически, — ответила та полной пессимизма интонацией. — Мое семейное счастье под угрозой. Хотя нет. Оно, считай, себя изжило. — Что такое опять? — Не хочу по телефону, приходи в «Скайп» скорее, пожалуйста. — Ты можешь хотя бы примерно обозначить масштаб катастрофы? — О, ничего такого! Я всего лишь собираюсь свалить от мужа-урода! Так, мелочи жизни, не обращай внима!.. — Да чтоб его... — выругался он, когда фраза оборвалась на середине, ознаменовав полную разрядку устройства. — На, перезвони, — Даня протянул ему собственный по забавному совпадению тоже синий смартфон. — Или скинь ей мой номер, чтоб набрала. Судя по пассивной агрессии, захвативший все обширные монологи его разгневанной сестры, ничего рокового недальновидный свояк еще натворить не успел либо не был пойман с поличным и наглядными доказательствами свершенной подлости. Объяснять ей, что в данный момент он занят решением проблемы собственной семейно-интимной неустроенности, даже на не самом распространенном в Петербурге языке было как-то не с руки. Пообещав явиться в сеть при первой же возможности, он постарался с наименьшим для пострадавшего настроя ущербом вернуться к общению с сидящим напротив парнем, но тот фоновую тревогу и посторонние мысли видел слишком ясно. — Давай, поехали, если надо, — приободрил тот, похлопав его по руке. — Увидимся же еще, ну. Новая волна озадаченности накрыла его с осознанием, что предусмотрительный спутник, отлучившись в уборную во время телефонного разговора, успел оперативно оплатить счет, и это спровоцировало где-то глубоко внутри необъяснимое чувство вины. Уже в машине на пути в Купчино оно вылилось в попытку в двух словах объяснить деликатность их внутрисемейных отношений, не выдав при этом никакой порочащей кого-либо информации. — А как она вообще за такого ебаната пошла? — возмутился Даня. — Ну... У нас на Кавказе есть традиция воровать невест, — он выдал первое пришедшее в голову оправдание опрометчивому поступку. — А у нас — просто воровать, — тот поддержал его невеселой шуткой. — Пусть съябывает, что ли. А то доча будет смареть, как мамка терпит, и сама станет терпилой. К моменту расставания в голове предприимчивого Дани уже созрел детализированный план операции по вызволению недовольной горянки из плена брачных уз, повергнув Имрана в финальную стадию недоумения. — Слушай, кароч, — тот хлопнул его по колену, открыв дверь, но задержавшись в машине. — Берем ей билеты на автобус до ближайшего города, чтоб без палева. Ток лучше русского, чтоб не сдали своим. И пусть оденется нормально, как русская... — Разденется, — не удержался он. — Иди нахуй, — отмахнулся парень. — Ты туда можешь подскочить на машине, забрать их, чтоб с дитем не тряслись по всяким газенвагенам. Привезешь сюда, поживут у нас, пока не найдем что-то нормальное. Мамке скажу, что это моя мадама. Потом сад найдем... — А если муж?.. — он попытался найти стратегический изъян, но не успел. — Тоже нахуй пойдет, — воинственно заявил Даня. — Отпиздим и посадим на поезд до какого-нибудь Геленджика. Ты ж секи, с кем братаешься. Злоебучий хач и отбитый на бошку гопарь — эт сила, чувак. У нас есть возможности. Обрисованная им картина виделась Имрану сродни фантастической, но готовность этого сердитого воробушка, в миг сделавшегося взъерошенным и боевитым, встать за него грудью, принять в своем доме незнакомую женщину с ребенком и вступить в конфронтацию с довольно опасным противником ради ее относительной безопасности — все это трогало почти до слез. Поддавшись порыву, Имран прижал его к себе в благодарности, снова с удовлетворением ощутив, как спустя несколько секунд начинает расслабляться по обыкновению напряженное тело в его объятиях. Сестра в ту ночь в Скайпе его не дождалась, перед сном отправив длинное сообщение о братской поддержке и настоящей дружбе, переписка над которым сообщала о ее серьезном подозрении суженного в хитро обставленном загуле. У Имрана чесались руки поделиться наблюдением, что походы налево не то что хитро обставлять — даже маскировать иногда нет нужды, но он сдержался, вместо этого многословно извинившись, и постарался объяснить свою занятость. Отходчивая девушка наверняка с утра взглянула бы на ситуацию с другого угла и оценила бы, как обломала истосковавшегося по теплу брата. Он завел будильник и прилег на диван в темноте в намерении подремать перед выездом на смену, но никак не мог перестать раз за разом прокручивать в голове это обещающее утверждение «У нас есть возможности». Вернее, часть его — «У нас». В его собственном видении мира еще не существовало никаких «нас», но этот странный парень вместе с намерениями пустить его в свою интимную сферу каким-то непостижимым образом стирал и все остальные границы, открывая объятия, мысли и двери. Это было не просто гостеприимство или привычное гарцевание, не национальная солидарность, не какой-то корыстный интерес — в конце концов, что знал о нем этот наивный Даня, чтобы иметь таковой? Но он готов был без раздумий прийти на помощь в ситуации, о которой сам Имран боялся даже подумать. В полудреме он все еще слышал эхом в голове это согревающее «У нас». Тягучая, как патока, мысль не отпустила его даже в машине по пути в аэропорт несколькими часами позже. Из глубин памяти вдруг выскочила давным-давно прочитанная книга какого-то психолога, имя которого он едва ли мог восстановить. В ней говорилось, кажется, о пяти языках любви как о разных способах выражения своих чувств, присущих разным людям. И при не совпадении этих привычных языков жизнь влюбленных могла стать чередой из недопониманий, конфликтов и обид. Кажется, там было время, физический контакт, подарки, одобрение и помощь. Он тогда посчитал книгу притянутой за уши нелепостью, уверенный в том, что подходящий партнер должен закрывать все эти потребности, а не одну или две из них. И теперь вдруг вспомнил, осознав, что в последнюю пару недель успел сходить на целых пять свиданий. Странный Даня всецело льнул к нему физически, благоговейным замиранием отзываясь на любые прикосновения к себе и робко пытаясь отвечать на них — так он поступал и в первую встречу на озере; не стеснялся высказывать свои самые странные приятные впечатления, включая комплименты упругости ресниц и красоте ноздрей, чем начал промышлять, сидя с пышками и печеньем на Стрелке; приволок ему неизвестно какими путями найденную книгу в тот день, когда они поцапались в парке; готов был пожертвовать своим хоккеем в вечер, когда никуда выходить не планировал, вместо этого карабкаясь под дождем по заброшенной стройке; без промедления высказал готовность оказать помощь в этот вечер в ресторане... Выходило по всему, что на этот раз Имрану на пути попалась такая редкая птица, как любовный полиглот.