Of All The Love Stories

Отовсюду звучала музыка, проникая в сознание вибрирующими радиоволнами вдохновения: по пути с Васильевского острова до Казанского собора Рахиль мечтательно замедлялась, прикрывая глаза под мелодичный блюз у моста; громко смеялась на переходе, подпевая без стеснения прокуренному гитарному дуэту, душераздирающе горланящему историю о девушке, плачущей с автоматом; стучала пальцами по бедру под самозабвенный бой дарбуки у фонтана, перекликающийся со звонким стаккато перламутровых брызг; пританцовывала возле Дворцовой под джазовую импровизацию саксофона из тех, какие никогда не услышат стены Джаз-Холла; упоенно вздыхала с меланхолическим аккордеонным меццо-сопрано в парке, вспоминая хитрую улыбку Амели... В обеденный час Петербург казался ей столь же стремительным, сколь и монументальным, будто тот сказочный базар с джиннами, красками и пряностями из ее сна раскинулся среди величественных колоннад Афинского акрополя. На десяток секунд она притормозила у киоска с выпечкой, весело пробежав глазами по надписям на ценниках «Пиражек с лимонам», «Хачапури с сырам» и «Булка с ягодай», затем продолжила путь, вертя головой в попытке впитать в себя атмосферу, создаваемую не столько торжественной эклектикой архитектуры, сколько самими обитателями этого полупотустороннего города. За уличными столиками бесконечных кафе щебетала молодежь, поблескивали стеклами очков студенты, громко смеялись иностранцы. Кто-то загорал на ажурном балконе, на окне второго этажа стояли носками друг к другу чьи-то желтые ботинки, неподалеку на кованой скамейке восседал одетый на французский манер господин с ярко-салатовым костылем в обнимку... Следом — девушка на скейтборде, и возле нее внушительная стопка пластинок, на которую был водружен одетый в модные джинсы и потертую куртку манекен в небрежной позе отдыхающего. Стоило притормозить всего на минутку, заболтаться с кем-то и... На смену она опоздала на целых двадцать минут и была встречена нетипично взволнованным Ромой, который прежде все ее задержки воспринимал с лояльным попустительством, но теперь с бегающими глазами торопливо поманил к себе в подсобку. — Вот тебя-то мы и ждали! — известил он со смесью претензии и явного облегчения в голосе. — Спасай, дружище, у нас тут щекотливая... ситуация. За десяток секунд богатейшую фантазию Рахиль посетило с полсотни «щекотливых ситуаций», но на деле таковой оказалась малопримечательная в ее восприятии четверка бравых южан. По краткому пересказу встревоженного коллеги, поначалу те безобидно присели передохнуть за уличными столиками, но не смогли устоять перед очаровательной улыбкой и модельными ногами светловолосой Сони, перед которой теперь громогласно гарцевали, оккупировав центральный столик кофейни и распугивая прочих посетителей. Понаблюдав за ними с полминуты, Рахиль уловила, что ничего уничижительного в своем посыле парни не замышляли, скорее даже наоборот, но нарочитое бахвальство друг перед другом в глазах условных северян, не привыкших к одическому южному красноречию, действительно могло походить на хамство с оттенком угрозы. — Сонька тоже не помогла, честно говоря, — нервно потирая ладони, пожаловался Рома. — Сказала им, что они все слишком прекрасны, и она не может выбрать, поэтому не пойдет на свидание ни с кем. — Мудрая девушка, — рассмеялась Рахиль в одобрении. — Чего не скажешь об этих твоих, — он неопределенно махнул рукой. — Ты б их угомонил, а? — Почему сразу моих? — удивилась она, снова выглянув в зал кофейни. — Я же не адыгеец. — Ты чечен, это еще хуже, — с надеждой в глазах похлопал ее по плечу коллега, но тут же поправился, не то осознав сомнительность комплимента, не то заслышав в ответ нервный смешок: — Ну, в смысле, суровее, а не хуже... — То, что я родился в Чечне, не значит, что я чеченец, — осторожно поправила его Рахиль, чуть нахмурившись. — Неважно, ты знаешь, как убрать их отсюда! — он принялся подталкивать ее к двери. — Надо спасать Соньку! Давай, брат за брата! — Так, ладно, — она похлопала себя по бокам и задумалась на пару секунд, оглядевшись. — Я сейчас накину рубашку и пойду в зал, а ты насыпь печенюх покрасивее, и пусть Соня их принесет. Фартук надевать она повременила, дабы не предлагать повода для дискредитирующих интерпретаций. Всем четверым нарушителям покоя при близком рассмотрении сложно было дать более двадцати, что несколько придало уверенности и пробудило отработанные годами практики навыки педагогического взаимодействия с юными умами. На радушное «Ассалам алейкум» и приветственный жест парни отреагировали по-разному: двое сразу же повскакивали с мест, один в сомнении завис в полусидячем положении, последний же с дерзким видом остался сидеть, откинувшись на спинку стула и неотрывно глядя снизу вверх. Сознательно впустив в речь витиеватые междометия, Рахиль поздоровалась с каждым из зашевелившейся троицы за руку, намеренно игнорируя присутствие четвертого, по всей видимости, самоназначенного лидера. Нескольких минут доброжелательной беседы хватило, чтобы перезнакомиться с этой, как оказалось, компанией несовершеннолетних первокурсников, состоящей из пары кабардинцев, талыша и не соизволившего подняться черкеса, которого Рахиль сочла скорее избалованным достатком отроком с хромающими воспитанием и самооценкой, нежели ищущим проблем строптивцем. Она с подчеркнуто вежливой дистанцией поблагодарила Соню, принесшую блюдо с эклерами, представив угощение как символ братского гостеприимства, после чего еще пытающиеся повыставляться юноши и вовсе притихли и даже выровняли спины. Они внимательно и с интересом слушали ее шутливо-приветливый рассказ о многообразии и колорите местных ресторанчиков и забегаловок, где можно было перекусить обильно, вкусно и не дорого. «И узбекам новые клиенты», — радовалась она своей челночной дипломатии, приметив заинтересованность на лицах парней при упоминании хорошего халяльного шашлыка. Фартук она нацепила только после того, как они чинно удалились, предварительно тепло распрощавшись и обменявшись с ней номерами. — Ты сказала им, что крышуешь нашу кофеюшку? — захихикала Соня, присоединившись к ней за прилавком. — Позволила им додумать самостоятельно, — довольно разулыбалась Рахиль. — Они теперь на Васю отправились за твоим пловом. — Ой-ой, — девушка в шутливом испуге округлила глаза. — Сожрут ведь! Я так и не поняла, чем ты их припугнула. — Не припугнула, скорее взбодрила, — попыталась она объяснить собственное видение разницы в нюансах ментальности. — У нас пугалки не работают, если за тобой реально не стоит кто-то серьезный. Вообще, чтобы остудить оборзевшего горца, лучше намекнуть, что он позорит род. Правда, со мной это никогда не прокатывало... — Ты им такое сказала? — Нет, ты что! — Рахиль махнула на нее полотенцем. — Зачем идти на конфликт? Это же клиенты. Я просто напомнила им, скажем так, своим присутствием, что на них тут смотрят не только русские красавицы, но и соседи. Мы перед своими обычно держим лицо. А то говорить будут. Давай за эклеры из чаевых вычтем... — Я уже, — подмигнула та. — А что с тобой прокатывало? — Похвала, — почти не задумавшись, ответила она, ощутив в груди тоскливую тяжесть. — Я за нее потом готова была камни грызть. С нашими это тоже работает, кстати. — Мой способ отвадить агрессивных — это заставить их немножечко охуеть, — поделилась Соня смешливо. — Но тут так не выходит. Деловая этика, чтоб ее. Рассветы Рахиль любила всем сердцем, но почитала редкой диковинкой, так как ранний подъем в ее совиных биоритмах был не только бессмысленным и контрпродуктивным, но и ощущался подобным пытке. Она с гораздо большей охотой заступала на смену в районе трех пополудни и запирала кофейню в первом часу ночи, отводя себе время для неторопливых прогулок под туманными фонарями в умиротворяющем уединении или же в приятной дружеской компании. Несколько раз в неделю их с Соней смены совпадали, что к ночи под аккомпанемент приглушенных, доверительных бесед выливалось густым янтарным чаем в самые крупные чашки на столике у витрины под золотящимся светом уличных фонарей. В самый краткий срок эти уютные посиделки сделались доброй традицией, согревая не только обжигающими губы ароматными напитками, но и трепетным ощущением, будто этой новоявленной дружбе минули не месяцы, но годы. — Она там повозюкала на кухонке, пылюку чуть размазала поравномернее и говорит, ну все, девоньки, я пошла, вы домоете, да? — усмехаясь сконфуженно в свою чашку, Соня делилась впечатлениями о новой уборщице. — Чтоб я так жила! — Ты уверена, что хотела бы на пенсии мыть полы? — с меланхоличной улыбкой парировала Рахиль. — Конечно, уверена! Ты посмотри, сколько плюшек, — девушка принялась загибать пальцы. — Какая-никакая лишняя денежка никогда не лишняя, это раз. Внукам купончики на какао и пышки, чем не радость? Это два. Социальная активность в ущерб близящейся деменции, а ты что думала? Три. Всеобщее благо, насаждаемое путем неотвратимого распространения чистоты в общественных заведеньицах мелкого пошибу... — Я думала, ты скажешь, что хотела бы в этом возрасте быть самостоятельной, — она тихо засмеялась. — Физически трудоспособной. — И не ходить под себя, — подтвердила Соня с медленным и глубоким кивком. — Бесспорно, хотела бы, конечно же, само собой разумеется, очевидно и безусловно. У меня на старость вообще планы идиллические, не побоюсь этого слова, сентименталистские. Ключ к моему постпенсионному счастью довольно банален. Оптоволокно! Вот подведут в мою родимую деревеньку высокоскоростной интернет и за компанию все прочие коммуникации белых людей, я туда уеду и буду себе жить припеваючи со своей бабкой. — С бабушкой?.. — не сразу ухватила нить повествования Рахиль. — С червовой дамой моего сердечка, — терпеливо пояснила та. — Я тебе как оптимистка говорю, поколение долбоебов к эпохе нашей с тобой старости повымрет вместе со своей сидельческой культурой и клептократами, как Ксюшенька говорит, родина-матушка вольется в лоно общемирового гуманистического прогресса, и это в конечном итоге непременно приведет к моему личному психо-сексуально-бытовому любовному счастью в маленьком деревенском домике с елочками, кофейком, гирляндами, блэкджеком и моей персональной мадам. И интернетом. Рахиль невольно прыснула, сходу в деталях воображая эту достойную новогодней открытки сцену с лубочным теремком, увитым лозой праздничной иллюминации, на крыльце которого непременно стояла бы Соня, укрытая пушистым светло-зеленым, в тон глазам, пледом, и сосредоточенно тыкала портативным роутером в примерном направлении блуждающих по орбите спутников. — И еще б кошку завела, — добавила та, чуть поразмыслив. — А если нет? — осторожно уточнила Рахиль, пытаясь сформулировать мысленно тревожные сомнения, рожденные жизнеутверждающей позицией собеседницы. — Если без кошки? — сонно моргнула та. — Если вся эта сидельческая культура не закончится на том поколении? У нашей страны же вроде как свой особенный путь, говорят... — Ой, ты что, Хомякова начиталась? — она взмахнула расслабленной кистью, хихикнув. — Расслабь булки, праматерь Рахель, от судьбы не убежишь, будет и на нашей улочке праздник с фейерверками и фанфарами. — Прайд верхом на военной технике? — невесело засмеялась Рахиль. — Ага, на какой-нибудь там день независимости от чего-нибудь злого и страшного с запада или востока, — подхватила Соня задорно. — Представь, колонна бронетехники прямо по Невскому гусеничками вспахивает асфальт, хрясь-хрясь, и на танках сверху такие накачанные пехотинцы без маек... — В радужных беретах, — хмыкнула она. — Танцуют сальсу, как на бразильском карнавале, — подвигала бровями та. — И отдают честь... — Друг другу, прям там... Не удержав серьезных мин, они синхронно расхохотались. Смех и увлекательный пинг-понг остроумными скабрезностями сопровождали их вплоть до выхода из кофейни, когда Рахиль, наблюдая за тем, как коллега включает сигнализацию, вдруг задумалась о последствиях всякого рода вольнодумства. — Как по-твоему, нас там никто не слушает? — поинтересовалась она осторожно. — А что такого? — расслабленно пожала плечами Соня, вдохнув полной грудью ночной воздух. — Девочки фантазируют о горяченьких солдатиках, что может быть патриотичнее? Окстись, Рахелечка, ты уже не у себя в Ленинграде, мы тут живем в свободной прогрессивной стране. Очень неторопливо прогресс наступает, конечно, но тенденция обнадеживает. Вон, даже президент на днях твиттер завел, видала? — Почему в Ленинграде? — спустя полминуты запоздало удивилась Рахиль. — Потому что ты так разговариваешь, словно только что вышла после отсидки за анекдот про Хрущева, — доверительно поделилась спутница. — Почему Хрущева?.. — она окончательно запуталась, от недоумения даже сбавив шаг. — Ой, ну что ж ты такая необразованная... — также притормозив, всплеснула руками Соня с обезоруживающей полуулыбкой, затем указала подбородком вперед, приглашая продолжить путь. — Ну слушай, образовывайся. Жил-был в некогда великом Союзе один такой самоуверенный товарищ с крепкой гражданской позицией, плещущей аки окиян в стакане через самые краешки. Как-то раз в острейшем порыве социальной ответственности он накалякал на заборе такое каллиграфичное, манифестообразное, я бы сказала, животрепещущее «Хрущев — дурак». И тут его милиция... цап! И в Азкабан на целых одиннадцать лет. Годик за, так сказать, вандализм, вроде как общественный забор попортил, и еще десяточку накинули за разглашение государственной тайны. Тут через этот годик Хрущев приезжает из Англии, тот герой уже первую часть за вандализм, соответственно, отбыл, приходит к нему надсмотрщик и говорит — все, дружочек, гуляй, родной, волюшка заждалась в свои объятия. Тот ушам не верит, глазками хлоп-хлоп, за голову хватается — как же так? Что за птица счастья серанула ему на макушку? А тюремщик ему — вот, так и так, увы, разглашенное тобой гостайной больше не является. Слегка нарочитый смех с потрохами выдал неловкий факт, что порой рядом с такими ораторски одаренными барышнями, как Софья или Ксения, Рахиль остро ощущала весомый изъян по части знаний культурного контекста, что не укрывалось от глаз собеседниц. — Только не спрашивай теперь, что Хрущев делал в Англии, — усмехнулась беззлобно девушка. — А ты в той деревне на пенсии кого-то конкретного видишь в роли спутницы? — Рахиль предпочла скорее сменить тему, уцепившись за первое, что всплыло в памяти после недавней беседы. — Прости, если слишком личный вопрос. — Отчего же, совсем нет, — ничуть не смутилась Соня. — Понимаешь, какое дело, Ксюшенька свою утопию допишет и потом обратно свалит за бугор, у нее там деревеньки явно покрасивше местных, и не только с интернетом, но даже канализация есть, экое буржуйство! Зачем ей мой полуарктический край? И я за ней никуда не поеду, закручинюсь на чужбине. — То есть твой интерес уже сходит на нет? — Ни в коем случае. Пока здесь ходит и глаза мозолит, сердечко нет-нет, да и екнет, хворает даже. Ну а как свалит — с глаз долой, из сердца вон, заживу как боярыня, а пока еще помучаюсь, не прикажешь же этому засранцу. — Сонь, а почему ты так странно разговариваешь? — в который раз дивясь оптимистичному настрою новой знакомой, аккуратно поинтересовалась Рахиль самой деликатной из интонаций. — Потому что рассказ редактирую, — разрешила та ее любопытство неожиданным признанием, чуть смутившись. — Про Грозного с Курбским, воспылавших пламенем непреодолимой страсти друг к другу, так сказать. Милые бранятся, сама знаешь. Так что ты лучше возрадуйся, что не застала меня в период работы над порноэпопеей про испанских коммунисток. — Ты ходила и выкрикивала лозунги? — рассмеялась она, радуясь тому, как неожиданный ответ спутницы ладно влился в ее эксцентричный образ. — Ты не поверишь, но меня один раз почти посадили на семь суток за непристойное поведение, а ведь я всего лишь боролась за свои права быть интимно удовлетворенной женщиной, — с шутливым возмущением пожаловалась она. — Вербально, разумеется, так-то я просто с пакетиком продуктов из магазина шла с Алишенькой. Поверить в такой конфуз не составляло труда: Соня, влекомая духом озорства, решалась на мелкие правонарушения с уверенностью именитой тезки-мошенницы. Не далее чем пару недель назад и Рахиль стала невольной соучастницей в одном из таковых, с легкостью заразившись дурным примером и проехав вместе с нею в автобусе в бессовестном статусе безбилетниц. В какой-то момент их все-таки поймали бродящие стайками контролеры, вывели на улицу, потребовали «отсутствующие» документы, полюбовались Сониным бесконечно печальным, осознающим всю тяжесть своей провинности ликом... Никак не ожидая, что в самый лирический момент якобы пристыженная девушка дернет подельницу в лице Рахиль за рукав и с воплем «Беги, Форест!» устремится в закат, постфактум сопроводив инцидент безапелляционным выводом, что «длинные ноги пизды не получают». — Мы как-то с Ромой закрывали кафе и напридумывали всякого, — помолчав некоторое время в благостном любовании подчеркнутыми ночной подсветкой изысками архитектуры Невского проспекта, заговорила Рахиль. — Про Петербург, вот в этом его современном состоянии, только волшебный. С кентаврами, русалками, феями, нимфами... — Ой, неудивительно, — та хмыкнула понимающе. — Ромашка же упоротый по всем этим фэнтези-игрушкам. Он и тебя подсадил? — Нет, у меня даже компьютера нет, — с легким чувством вины улыбнулась Рахиль. — Но я в первый же день, как приехала, почувствовала, что этот город не совсем обычный. Я тогда тоже шла куда-то мимо Казанского, только со стороны вокзала, и он мне показался похожим на огромную птицу сирин, которая будто хочет накрыть тебя своими крыльями. — Сирин вроде как предвестник не самых позитивных штук, — предположила Соня с искренним интересом в глазах. — Но если ты автор, то он может быть кем угодно, хоть птичкой счастья, верно? Не хочешь написать такой рассказик? — У меня плохо получается писать, — она призналась в стеснении. — Я в детстве пробовала сочинять небольшие истории, но больше устно. — Тут все очень просто! — загорелась та энтузиазмом приобщить ее к миру литературного творчества. — Всего три шажочка! Первый — надо придумать главного героя, какого-нибудь любопытного, который, с одной стороны, достаточно ебанашка, чтобы заинтересовать, с другой имеет в себе что-то такое актуальное, чтобы читатель мог в нем увидеть себя. Второе — проработать сеттинг, он у тебя уже, считай, готов, весь этот магический мир с кентаврами и русалками. И третье — это интрига, ну или, скажем, фабула, какая-нибудь эдакая вычурная ситуевинка, чтоб все ахнули и охуели, включая главную ебанашку, а потом из нее выгребали потихонечку со всякими жопными приключеньицами. — Я больше по музыке, — отсмеявшись и выдохнув, возразила Рахиль. — В композиторстве примерно такая же схема, только на первом месте, как ты говоришь, сеттинг. Или, может быть, атмосфера, эмоции. Но мне все равно очень нравится придумывать все эти детали, если честно. Признавая умом свою влюбленность в Петербург, она вдруг осознала, что прежде тайные полудетские калейдоскопические очки мифологической надстройки более не кажутся чем-то глупым или постыдным, но уже дважды были встречены собеседниками весьма приязненно. Почувствовав себя гораздо увереннее, она принялась делиться с Соней додуманными полуфантастическими наблюдениями, выдергивая их прямо с улиц, с фигур случайных прохожих, с фасадов домов, горельефов, атлантов и кариатид. — А кем бы ты сделала себя в этом мире? — спросила та, когда они ступили на Дворцовый мост. — Русалочкой? — Скорее волшебницей-недоучкой, — засмеявшись счастливо, пожала плечами Рахиль. — Талантливой, но чтобы главный талант заключался в постоянном попадании во всякие забавные неприятности. — Поддерживаю, — захихикала та в одобрении. — А меня? — Нимфой, наверное, — задумчиво оглядела она собеседницу, развернувшись к ней плечами. — Дриадой, которая превращалась бы в березку. — А что, в баньке довольно удобно, — весело закивала Соня. — Главное, чтоб меня не покромсали на дровишки. Только мне думается, я больше смахиваю на такую кривоватую сосенку. Березка — это как-то слишком красиво для меня. — Я бы все-таки оставила березку, — настояла Рахиль. — Светлая, высокая, и напитки делает. — Ладно, — захихикала девушка. — А Рома тогда кто? — Он сказал, что он хоббит, — припомнила она, прищурившись. — А ты эльфийка. Но мне больше нравится мифология, а не авторская фантастика, на самом деле, так что у меня он бы был... Например, фавном? — Ага, таким бодреньким, с маленькими быстрыми копытцами, — поддержала Соня. — Только ради всех божеств всех мифологий, я тебя как порядочного человека прошу, не спаривай нас с этим баранчиком. А то у греков фавны вроде как тусуются с нимфами, амуры всякие у них... — В моем мире дриады будут духами природы и смогут тусоваться с кем хотят, включая других дриад, — заверила ее Рахиль, подмигнув. — Может, у волшебницы-недоучки что-то получится с этим фавном. — Я, конечно же, твоей ведьмочке желаю преогромного сексуального экстаза, только вот в перспективах у этой парочки есть два нюанса. Первый и такой, ну, скажем так, не очень приятный заключается в том, что наш Ромашка конченный гетераст, и это еще не самое печальное. Кстати, — она подняла вверх палец, чуть нахмурившись. — Мне совсем не понравилось, как он себя повел сегодня в инциденте с этими горными козлами. Ой, прости, я хотела сказать, фавнами. Хотя одно другому не мешает. — Мне кажется, он выбрал самый дипломатичный путь, — Рахиль сделалась чуть серьезнее, чувствуя необходимость прояснить обстоятельства. — Не думаю, что у него хватило бы миротворческих навыков для... Вернее... Сложно объяснить. Нужно было повести себя правильно, чтобы не обострить конфликт. То есть... Не то чтобы они искали конфликт... — Да говори уже прямо, чего ты как не родная, — хмыкнула Соня, уловив ее напряжение. — Суть в том, что все эти неписаные правила уклада и поведения в целом — они не просто так, многие из них написаны кровью, — вздохнув, начала она. — Звучит драматично, конечно, но у нас весь регион такой, знаешь, совсем не гибкий. С таким обостренным чувством собственного достоинства. У нас между собой есть огромное количество мелких деталей поведения, которым очень сложно научиться, если ты в этом не рос. И там, где любой... Хм, горец уверенным шагом пройдет, условно говоря, по знакомой тропке, там тот, кто рос... — На плоской местности? — В другой культуре, рискует навернуться и спровоцировать конфликт без серьезной причины. Исключительно из-за невежества. Один просто не знал, что так лучше не делать или не говорить, потому что в культуре второго это не принято или даже унизительно, а второй не был знаком с нормами культуры первого и почувствовал угрозу. — Секундочку, один маленький уточняющий вопросик, — подозрительно ласковым голосом перебила ее Соня. — Мы сейчас где? — На Васильевском?.. — предположила Рахиль неуверенно. — Мы в Питере, а не в Махачкале, правильно? У каждого города свои нормы, разве нет? — Я не спорю, — кивнула она, замечая, как усиливающийся дискомфорт снова мешается с необъяснимым желанием оправдываться. — Но если говорить о конкретно сегодняшнем инциденте, этот факт нам никак не помог бы. Наша с вами неприязнь в народных массах, если честно, довольно взаимна. Будь я министром образования, я бы ввела в школе как обязательный предмет культуру народов России, где как раз детей учили бы мирному сосуществованию и уважению друг к другу. — Прикладная конфликтология, — подсказала девушка. — Вроде того, — кивнула Рахиль. — Меня с его стороны в большей степени задело не поведение, которое я как раз считаю разумным. А отношение, причем не столько к ним, сколько ко мне. Я бы не сказала, что мы за месяц стали такими уж закадычными друзьями, но знаешь, этот недовольный вид и высказывания вроде «Иди успокой своих»... Пренебрежительное такое «этих твоих»... Не помню, как именно он выразился, но точно без намека на симпатию. — Эмоционально отгородился от тебя, — помогла выразить мысль Соня. — Да. Кажется, да. Кстати, это был второй нюанс? — она постаралась вернуть диалог в безопасное русло. — Нет, это была присказка, — коварно улыбнулась спутница. — Второй довольно трагический нюансик заключается в том, что он страшненький, и когда вы поженитесь, у вас будут стремные детки. Она несколько секунд помолчала, притормозив и глядя на расхохотавшуюся больше от неожиданности и облегчения, чем от искрометного юмора Рахиль, опершуюся руками на колени, после чего негромко добавила: — Вот как ты можешь после того красавчика-спортсмена-комсомольца, как его там, смотреть на кого-то вроде этого мелкокалиберного козлика, ой, прости, фавна? Хотя и я не лучше. Сестры по разуму... Одного украдкой вспыхнувшего в мыслях имени все еще хватало, чтобы превратить расслабленный смех в кривоватую улыбку, походящую на гримасу страдающего зубной болью меланхолика. Рахиль до сих пор стыдилась необъяснимо острого желания самоутвердиться, накрывшего ее несколькими днями ранее и против всех доводов разума побудившего продемонстрировать новой подруге свой прежний, опально гонимый из сердца романтический интерес. Фотографию группы молодых людей с чемпионскими поясами она обнаружила случайно — во всяком случае, настойчиво себя в этом убеждала — на посвященном спорту популярном сайте и зачем-то сохранила на Сонином рабочем столе. Самый высокий во втором ряду — ее простодушный, искренний, прячущий улыбку Исмаил с чутким сердцем, добрым взглядом косули и хрипловатым, мелодичным голосом — самый безоговорочно красивый, идеально сложенный, гармонично развитый, носящий как знак воинского отличия глубокий шрам, рассекающий правую щеку. Бесконечно скромный, лишенный всякого тщеславия, очаровательно самоироничный, он без стеснения рассказывал, что та боевая награда на лице — отнюдь не отпечаток героизма, но последствие одностороннего конфликта агрессивного пса с младенцем. Пугающе сильный и обезоруживающе ласковый. Некогда подолгу любуясь искрами в его счастливых, влюбленных глазах, Рахиль лелеяла неозвученную мысль, что таким красивым и сильным людям, должно быть, не сложно оставаться добрыми и ласковыми. До личного знакомства она никогда не смотрела на него прямо — слишком много глаз фиксировали каждый шаг, слово, взгляд, вздох; слишком легко было дать повод новым осуждающим, брезгливым, боязливым шепоткам, доносящимся из темных углов и из-за тонких стен. Она не обращала внимания ни на одного из борцов, праздно шатающихся по коридорам возле спортивных залов на первом этаже молодежного центра, в котором на пару с театральным педагогом она вела творческий кружок для преимущественно девичьего коллектива подростков. Так продолжалось до тех пор, пока не пришлось одалживать у тренера самых крепких парней для транспортировки фортепиано в одно из их тренировочных помещений, на период ремонтных работ на верхних этажах переквалифицированного во временный актовый зал. Разумеется, любопытные юноши повадились в ожидании тренера заглядывать к новым соседкам, и Рахиль, опасаясь, что неожиданное внимание со скамейки у входа станет смущать учениц, строгими высказываниями периодически выгоняла непрошенных гостей. Те послушно ретировались до прецедента, когда старший коллега-режиссер почти официально распорядился дать им роль зрителей, дабы подопечные привыкали к аудитории, реже дурачились и в то же время проявляли себя с большей отдачей под оценивающими взглядами потенциальных женихов. В глубине души полагая, что музыка — это преимущественно женский мир, Рахиль не скрывала фонового раздражения и отвечала на их приветствия сухо и сдержанно, снисходя до рукопожатия только с пожилым, степенным и пунктуальным тренером и несколькими старшими, уже титулованными и известными в местных кругах бойцами. Девочки ее недовольства не разделяли, действительно оживлялись при виде крадущихся парней, дисциплинированно соблюдающих тишину, и уже через пару недель принялись нарочито копаться, чтобы подольше поиграть в гляделки в перерыве между кружком и тренировкой. К удивлению Рахиль, в обратную сторону ободряющий эффект также действовал весьма интенсивно, придав началу занятий по вольной борьбе привкус кружка по лезгинке с элементами джигитовки, даже несмотря на то, что она не позволяла подопечным оставаться и наблюдать за кувыркающимися на матах спортсменами, некоторые из которых бывали одеты в обтягивающие трико. Двадцатилетний Исмаил был одним из тех старших и перспективных, за ним уже числилось несколько значимых на региональном уровне побед, что никак не сказывалось на его дружелюбии и готовности прийти на помощь любому нуждающемуся... А также единственным, кому Рахиль, раз не удержавшись, решалась подолгу смотреть в глаза, встречая в ответ не испуг, смущение или агрессию, а тихую приязненную улыбку. Возможность легитимно разглядывать его появлялась при долгих беседах тренера с коллегой-театральником, в коих она принимала пассивно-кивающее участие, являя собой оплот чинного восхищения успехами и достижениями его талантливых спортсменов. — У каждого из моих ребят свои сильные стороны, — неторопливо рассуждал тот. — Посмотрите на Анзора, вон тот, на мате. Реакция как у кошки, невозможно застать врасплох. С ним в паре Тимур, умный такой, шайтана перехитрит. У него к каждому противнику свой подход, вот, глядите, как Анзор с ним устает. Справа парнишка — это наш Паша, мы его зовем пластилиновый человек. Не такой крупный, но гибкий и верткий, там, где другой застрянет, он выкрутится и все вывернет по-своему в самый неожиданный момент. Вон тот низкий, крепкий парень, с сердитыми бровями — Маджид, он если схватил, то все! Как капкан, возьмет измором. А во-он того, с младшими который занимается, Али зовут. Он тут самый сильный, никто не может повалить. Кроме Исмаила, конечно. Рыжего бунтаря Анзора Рахиль знала заочно как местного плохиша и нарушителя любых порядков; долговязый Тимур был ей известен хромающим воспитанием, неоднозначной уже с детства моралью и крайне загрязненной ненормативными заимствованиями речью; Паша вроде как слыл парнем порядочным, но напрочь лишенным любого намека на лидерские качества и собственное мнение; Маджид ввиду своей молчаливости и привычки решать даже самые мелкие конфликты силой производил впечатление крайне недалекого и узколобого молодого человека; здоровяк Али, по ее ощущениям, имел яркую склонность к мизантропии, однако вызывал смутную симпатию своими бессистемными и не слишком успешными попытками пристраивать уличных кошек, о чем был наслышан весь город. Все пятеро в совокупности и порой даже по отдельности вызывали в ней непреодолимое чувство тревоги и стремление ментально оставаться в оборонительной стойке, чтобы в любой момент дать отпор или хотя бы грамотно принять удар. Все, кроме Исмаила. — Знаете, почему этот будет чемпионом? — в голосе тренера звучала не скрываемая гордость. — В нем есть все эти качества одновременно. Физически сильный, выносливый, как бык. Упрямый, как стадо ослов. Но если надо, умеет отступить, чтобы затем повернуть все так, как ему нужно. И, конечно, умный, всегда опережает соперника на пару шагов, все просчитывает, как машина. Это только кажется, что двое сцепились и друг друга хаотично пытаются побороть, а на деле тут нужна стратегия и мозги. Посмотрите на него. И Рахиль смотрела — с позволения, подолгу, увлекаясь, почти завороженно — на оттененный золотом загар высокой шеи и рельефных рук, на исконно превозносимое сочетание широких плеч и узкой талии, на считываемые в движении через любой плотности ткань упругие мышцы, на идеальные осанку и пропорции, достойные быть увековеченными в скульптуре. На смешливое, заразительное веселье безуспешно атакованного сразу тремя подростками молодого мужчины, на его покровительственную осторожность и педантичное менторство, на безусловный комфорт человека, владеющего каждым мускулом собственного тела, предсказывающим и осознающим все его реакции. Исмаил казался ей — и всем прочим, вероятно — практически неуязвимым, от природы обладающим грацией и неколебимым спокойствием хищного зверя... До тех пор, пока не встречался с ней взглядом, малозаметно для других делаясь вдруг на мгновение неловким, как новорожденный жеребенок — то спотыкаясь, то глупо хихикая, то замирая на несколько секунд и неизменно отзываясь у нее внутри странно-нежной мыслью «вот дурак». — Эй, подруга, отвисни, — Соня легонько толкнула ее локтем в бок у знакомой парадной. — У меня ключи на дне сумки, а у тебя в кармане. — Он хорошо владеет языком, — рассеянно похлопав себя по джинсам, Рахиль вынырнула из приятных воспоминаний обратно в дружескую беседу. — У-у, — хитро улыбнулась девушка. — Как прозвучало-то! — Да, как-то не слишком корректно. Мне лучше объясниться? — сконфуженно засмеялась она. — Я знаю, тебе он не то что бы нравится, но у него правда... Есть эта странная способность в нужный момент находить правильные слова. Не сегодня, соглашусь. Понимаешь, он может заболтать, отвлечь и рассмешить даже в такой ситуации, когда кажется, что все пропало. И тебе становится как-то легко, спокойно рядом с ним, и все те вещи, о которых ты переживала, кажутся легко или не слишком, но все-таки преодолимыми. Он умеет поддержать. И еще обаятельный, у него такая... — Харизма подъебиста, — подсказала Соня с чуть заметным скепсисом. — Я хотела сказать, манера речи, но да, его сильная сторона — это юмор, но не жестокий, а... Довольно милый? Он не ранит. От него не исходит опасность. Можно приспустить щиты. И в то же время он такой уютный, знаешь, подходит для нашей кафешки. — Щиты, мечи, доспехи, — хмыкнула спутница, подталкивая ее к входной двери в квартиру. — Ох уж эти ваши упоротые фэнтезийщики. — Не уверена, что стоит посвящать его в интимные подробности отношений Курбского с царем, — шепотом предположила Рахиль, заставив ее прыснуть. Соня постучалась к ней получасом позднее, давно осведомленная о том, что обе они частенько полуночничают до первых солнечных бликов на окнах. В руках у нее оказалось угощение в виде кружки молока и початой пачки шоколадного печенья, водруженное на используемый в качестве подноса старенький черный ноутбук. — На, болезная, ты как прискакала сегодня на работу, так и ни крошки в рот, — наставительно вручила она ношу. — Есть еще сырая курица, но я решила, что ты больше смахиваешь на тинейджера из американского кино, чем на неразборчивого кошака. — Спасибо, — невольно разулыбалась Рахиль, растроганно моргая. — Посидишь со мной? — Не, у меня работа, — отмахнулась девушка. — Комп тоже себе оставь, он старый и не особо шустрый, но тебе поползать по сети сгодится. Я все равно его хотела продавать, но задешево жалко, там начинка хорошая. — Ты уверена? — она взволнованно поставила ноутбук на стол, убрав с него еду. — Это же слишком дорого. Давай я его у тебя куплю. — Да успокойся, — вильнула плечом Соня, отступая к двери. — Мне его тоже Батый подарил, когда себе Мак взял, так что, считай, это Ноутбук добра. Когда купишь себе поприличней, отдай тому, кому нужнее. А теперь давай, покушай печенегов, потом топай на сайт знакомств и ищи себе там нормального кавалера заместо этого юродивого. Чтоб покрасивше и, хе-хе, языком владел. Я тебе там доступ к вай-фаю оставила. Вопреки рекомендации первым делом закутавшаяся в одеяло Рахиль с разливающейся в груди благодарностью взгромоздилась на диван и устремилась отнюдь не на поиски нового суженного, но по следам старого. Проверила почту с неотслеживаемой, скрываемой даже от себя надеждой обнаружить там не очередную рассылку с ненужными, даже несколько унизительными вакансиями, а новое обвинительно-одическое послание привыкшего к победам визави, впервые в жизни столкнувшегося с чем-то, по законам мироздания для себя недоступным. Непрочитанных писем не обнаружилось, не считая плохо отфильтрованный спам, а среди предложений о работе самым близким по духу оказалась позиция оператора подъемного крана, глядящего на мир с высоты обживших город чаек, столь далекого от мирского в собственной маленькой башне. Заманчиво, если бы не прописка, медосмотры, документы и прочие формальные преграды, не считая данного себе же обещания не позволять бытовым невзгодам столкнуть себя с намеченного творческого пути. Пока что Рахиль нравилась уютная кофейня с приглушенным матовым светом и старинным интерьером, та романтическая атмосфера, будто позаимствованная из европейских фильмов про зимние праздники, ореол юношеской безграничной свободы, бесконечных перспектив и таящего увлекательные приключения будущего. Никто с нее не спрашивал и не торопил. Соблазн пробежать глазами по полупустой странице человека, некогда делившего с ней мысли, ощущения, музыку и воздух из легких, в который раз одержал победу над волей. Он все так же презирал соцсети в угоду живому общению, из левого верхнего угла все так же глядело почти идеальное пропорциями серьезное лицо с затаенной улыбкой в темных миндалевидных глазах. Исмаил упрашивал ее уехать — не насовсем, но на время, не за границу, так и быть, но хотя бы «в Россию», посмотреть большие города, в которых есть все, что способен изобрести разум, от грызущих изумруды белок до космических кораблей, от высоких, до самых небес простирающихся стеклянных замков до пышных карнавалов, как в Венеции — он знает, он видел, ему показывали. Он все грезил отвезти ее в далекие сказочные дали, обещал сводить в Большой и Мариинский... С мыслью, что от Мариинки ее в данный момент отделяют всего два с небольшим километра неторопливой прогулки, Рахиль заторопилась на сайт театра, вдруг осознав, что в грядущем месяце случится закрытие сезона и далее полюбоваться торжественным зрелищем в сопровождении лучших музыкантов ей удастся лишь в сентябре. Разум ее был захвачет мучительным выбором на следующие полчаса, взвешивая преимущества Венской филармонии перед Берлинской, богатство декораций для принцессы Турандот перед пестротой площадного театра Леонкавалло, патриотичность любви к Чайковскому перед Бизе и Верди... Возглас «Эврика» родился в ее внутреннем монологе с ленивыми интонациями погрязшей в древнерусских политических переписках Сони и ознаменовал принятое решение посетить оперу «Князь Игорь», о содержании и мотивах которой Рахиль к своему стыду не помнила ровным счетом ничего. Судя по фотографиям с афиши, пышность действа превосходила все прочие постановки, что вкупе с малочисленностью оставшихся билетов обещало нечто завораживающее — тем более что этот вечер четверга фактически являл собой гранд-финал сезона. Засыпала она со спокойной душой и благостным намерением поутру прогуляться пару километров «на материк» и приобрести билеты в партер или даже лучше на балкон, куда-нибудь повыше, чтобы заодно взять в аренду маленький изысканный бинокль. Когда-нибудь, в недалеком будущем, она непременно сможет позволить себе посещать любые музыкальные мероприятия каждый месяц или даже чаще. Возможно, ее даже станут приглашать на открытия и премьеры... Когда-нибудь. Или довольно скоро. Ближе к утру ей привиделось предзакатное южное солнце и купающиеся в его расплавленном тепле, кружащие под окнами чайки, пронзительно кричащие о своих морских путешествиях. В том сне весь островной гранит сменился на мрамор, белый в золотистых прожилках, увитый густо-зеленой лозой, проросшей будто где-то в далеких дивных странах, на прибрежных склонах, в Севастополе или в Италии, в руках у сонной вечности. Стоя на кухне с кружкой кофе в эпицентре всеобщей попытки позавтракать, она поймала себя на мысли, что сама становится похожей на лозу дикого винограда, зацепившуюся за незнакомую почву и теперь пускающую в нее корни — в кофейне, в этой квартире, на острове, пробираясь прямо меж стыков тяжелых гранитных плит. Правда, коммуналка напоминала отнюдь не гладкий камень, но заброшенную оранжерею усадьбы сумасшедшего ученого из конца девятнадцатого века, которую самовольно облюбовали самые дикие и диковинные, малосочетаемые растения. Когда на этой далеко не самой просторной кухне собиралось более пяти жильцов, понятие личного пространства существовать переставало, однако каждый умудрялся протискиваться в считанных сантиметрах от соседа, что позволяло Рахиль не прятаться у себя в укрытии, а беспрепятственно возвышаться над мирской суетой подобно всевидящему оку, опираясь бедрами о стол и размеренно потягивая обильно сдобренную сахаром бодрящую жижу. Ее обыкновенно тихая Соня, перекрыв всем доступ к холодильнику, в разгаре ожесточенного социально-философского дискурса нависала над не до конца проснувшейся Ксенией, даже в светло-розовой рубашке явно с чужого плеча похожей на страдающего похмельем берсерка; дверной проем облюбовал голубоглазый херувим Хан Батый, солнечно улыбающийся в очевидном любовании своей разъяренной пассией; увешанная бижутерией с самого утра, возможно, еще не ложившаяся Алиша оккупировала подоконник с пачкой орешков, пережевывание которых совершенно не мешало ее полушепчущему бессвязному речитативу; лохматый Ваня с обновленным фуксиевым цветом неукротимой фризуры занимал локтями и головой половину обеденного стола, вопреки всем акустическим препятствиям восторженно напевая гимн вкусовым качествам только что употребленных профитролей; вишенкой на этом многоэтажном кондитерском шедевре была самая колоритная особа в лице Катюши-Башарат, дергающая шкворчащую сковороду и громко хохочущая над содержанием развернувшегося у холодильника конфликта. Такая пестрая картина напомнила Рахиль причудливую помесь творчества Босха, длинной перемены у первоклассников и оркестровой ямы перед особенно важной премьерой. Какое-то необъяснимое очарование витало в этом непредсказуемом хаосе, отголоски которого постепенно перетекали на ее территорию, с каждым днем все более обжитую и теплую. Катюша одолжила дрель, дабы укрепить болтающийся над окнами карниз, затем с сомнением смерила Рахиль взглядом, влезла на стул и самостоятельно осуществила задуманное. Алиша притащила подаренные знакомой швеей, «слишком скучные» для ее чувства прекрасного шторы, одну гладкую песочную с мелким абстрактным рисунком, другую темно-синюю, из мягкой, ворсистой ткани, занавесом отделив от комнаты пространство небольшого эркера, будто авансцену. Туда же перекочевало пожертвованное Ваней потертое, но удобное серое кресло с мягкой высокой спинкой, которое Соня накрыла одним из своих тускло-зеленых пледов. Даже обычно сердитая Василиса Михайловна расщедрилась в честь новой квартирантки на небольшую картину с выцветшим натюрмортом из экзотических фруктов, не то безделушку, не то антиквариат. Было как-то по-новому приятно читать в этом импровизированном укрытии очередной позаимствованный у Сони фолиант с кратким экскурсом в психиатрию для чайников, под мягким покрывалом, с остывающим на подоконнике морошковым чаем и необъяснимым ощущением защищенности и принадлежности занимаемому месту, потому Рахиль коротала в старом кресле многие из свободных от работы вечеров, посмеиваясь мысленно над преждевременно наступившей умиротворенной старостью. Противоположное чувство охватывало ее в те дни, когда кто-то из соседей предпринимал попытки вовлечь ее в некий самодеятельный развлекательный экспромт, зачастую сопровождающийся времяпровождением в компании зеленого змия. — Эй, красавчик, — как-то без стука просунула увенчанную хвостиком-пальмой голову в дверной проем ее комнаты Алиша. — Ты занят? — Нет, не особенно, — оторвавшись от чтения, Рахиль повернулась к ней с внимательной улыбкой. — Хочешь зайти? — Пошли бухать, — вприпрыжку приблизившись, девушка бесцеремонно схватила ее за руку и потянула на себя. — Но я не... — растерялась та, едва не выронив книгу и невольно поднимаясь. — Фу, Карнеги! Брось каку, пошли! Давай, будет круто! — с несокрушимым энтузиазмом заверила Алиша, усилив тягу. — Не боись, лапулька, мы культурно, все как у людей. Бабка выкурила нас с кухни, но мы решили, что вечер дебильных игр переезжает к Рудину, так что пошли! Ваня Рудин обитал ближе прочих к кухне, и его комната в местных широтах время от времени превращалась то ли в бар, то ли в компактную лаунж-зону. К этому располагал даже ее интерьер с обилием флюоресцентных элементов, включающих в себя огромную, не менее метра в диаметре, с порога бросающуюся в глаза неоновую вывеску на стене в форме улыбки Чеширского кота. Компанию в яркости ей составлял вечно разложенный, застеленный кислотно-салатовым покрывалом диван, не отставал от них заваленный фототехникой и коробками с художественными принадлежностями, щедро вымазанный краской письменный стол в углу у входа, за которым вдоль стены плотным забором располагались всевозможные холсты преимущественно в розово-фиолетовой гамме. Вело это ограждение к окну, нижнюю часть которого закрывал некогда книжный стеллаж, переделанный в любительское подобие барной стойки. Полки его занимали батарея алкоголя, шейкер и посуда, в углу за ним примостился маленький холодильник, в котором между соков и коктейльных вишен наверняка до сих пор доживал свои дни одинокий огрызок сосиски, который они с Соней обнаружили в прошлый визит. Была у Вани даже полноразмерная кофемашина — за неимением иного места она обитала на подоконнике. — Ну во, пришел же! — обрадовался хозяин комнаты, умиленно устроив локти на своей чуть заляпанной напитками рабочей поверхности. — А вы — пошлите Соню, пошлите Соню, он только Соне доверяет... — Алишенька — дипломат, — похвалила себя посланница, отпустила руку Рахиль и запрыгнула на диван, где уже по-турецки восседали хрустящие чипсами Соня с Ксенией, выудила из недр покрывала баллон со взбитыми сливками, затем похлопала по свободному месту рядом с собой. — Иди к нам, красавчик! — Не-не, иди к нам, у нас удобнее, — поддержала ее Соня, едва Рахиль скромно попыталась присесть на стул у входа. — Мы тебе подушечку под спинку дадим, а там пусть Батый сидит, как самый опаздывающий. Попытку поджать под себя ноги и забиться в угол дивана, дабы занимать поменьше места, девушки восприняли как покушение на свободу личности и за руки повалили новоприбывшую на подушки в непривычно тесном физическом контакте с собой. Для Рахиль такой опыт был эмоционально противоречивым — неописуемо приятным по причине собственного неотслеживаемого тактильного голода и одновременно тревожно-неправильным ввиду воспитания. — Мы вообще хотели на кухне играть в настолки, но нас бабка выгнала, — пожаловалась Соня, запустив свои красивые пальцы ей в кудри и тем самым нивелируя все возражения беспокойного разума. — И Катюхины чебуреки, — скривилась Алиша, проглотив очередную порцию шипящих сливок. — Вку-усные, — мечтательно вздохнул вечно голодный Ваня, колдуя над рюмками на стойке. — Воню-ючие, — возразила та, передернувшись. — Божественные, — настоял парень, протянув ей пока что пустой поднос, перекочевавший в центр лежбища. — Итак, друзья мои! — торжественно воззвала к аудитории Алиша, встав на диван ногами. — Мы собрались в этот прекрасный вечер в этой теплой компании, дабы хорошенько... — Нахуяриться! — пессимистично подсказала Ксения. — Можно и так сказать, — кивнула та. Потенциальный тост в ее исполнении прервал заглянувший в комнату Батый с бутылками рома, абсента и водки в руках, кои в качестве подношения перекочевали к Ване. — Последнюю рубаху для ближнего своего, — прокомментировал он с дружественной приязнью на лице. — Кто за то, чтоб порубиться в алиас? — предложила Алиша, когда все с удобством заняли свои места. — Ксюшенька опять всех размажет, — протянула Соня с сомнением. — Вы там на диване можете в твистер, — подал идею Ваня, загадочно двигая бровями. — А мы с Ханом полюбуемся. — Тогда Сонька с красавчиком с их длинными ногами уделают нас с Ксюней, — захныкала Алиша. — А давайте в «Никогда не», — подсказал Батый. — Чтоб все, так сказать, расслабились. — Так, все знают правила? — на всякий случай поинтересовался Ваня, когда возражений не последовало. — Пить, только если такое в биографии было, — напомнила Соня, забирая у него бутылки с вином и ликером равной крепости, пока Алиша расставляла на подносе рюмки. — Делаем ставки, кто первый отрубится, я за нашу звездочку! — Стойте, — спохватилась вдруг Ксения. — У нас же мусульманин. — Ага, в постели с тремя цыпочками, — хмыкнул Ваня. — Он же вроде не возражает? — Если б я был султан, — запела радостно Алиша. — Я б имел всех вас! — Я не мусульманин, — в некотором смущении поправила Рахиль. — Ты христианин? — удивился Батый. — Атеист, — уточнила она. — Окей, тогда я начинаю! — возвестил Ваня решительно. — Я никогда не пил алкоголь! Ответом на его провокацию стал синхронный хохот всей комнаты. — Ладно, переформулируем вопрос, — захихикал он ехидно. — Я никогда не наебенивался до отключки. Чуть взволнованно оглядевшись, Рахиль с удивлением проводила глазами увитую блестящими браслетами руку Алиши, опрокинувшей в себя ликер с видом опытного алкоголика, уверенным залпом выпивших Рудина с Батыем, чинно опустошившую рюмку Соню, и только после этого пригубила свою. — Всю, всю пей, — подбодрили ее всем коллективом, включая снобовато нахмурившуюся Ксению. — Ну давайте уже по всем веществам, раз пошла такая пьянка, — предложил Батый, лучезарно улыбаясь, пока Соня наполняла опустевшую посуду. — Прям по всем? — в ужасе округлила глаза Алиша. — Да нет, конечно, — махнул на нее Батый. — В целом. Я никогда не употреблял психотропные вещества. На этот раз Рахиль, чуть сморщившись от приторного ликера, с еще большим удивлением стала свидетельницей того, как выпили без каких-либо раздумий все, кроме задавшего вопрос Батыя. — У-у, а красавчик, оказывается, тоже со здоровой ебанцой, — Алиша похлопала ее по бедру, подмигнув. — Хорошо, что тут нет Василисы Михайловны, — ухмыльнулась Ксения. — Наркоманы! — завопил Ваня, пародируя сварливый голос старушки. — Проститутки! — Развели тут притон! — с ленинским пафосом вторила ему Соня. — Мы обычно, когда она сильно ругается, скидываемся ей на всякие гостинчики, — поделился Батый местными обычаями. — И она потом пару недель добрая ходит. — Это у нее рэкетирский бизнес такой, — подтвердила Соня. — Ладно, моя очередь! — оживилась Алиша, снова наполнив рюмки. — Я никогда не тырила вещи. На этот раз снова выпили все, кроме Ксении. — Как скучно я живу, — вздохнула она. — Давайте, колитесь по кругу, кто что стянул. — Наркоманы! — снова запричитал Ваня. — Проститутки! Ладно, признаю! Я пизжу музыку, фильмы и вообще все, что могу спиздить с торрентов. — Это не считается! — лениво не согласилась Соня. — Я вот как порядочная рецидивистка, пизжу кружечки из кафе, но не всякие, а только красивые. — Мы в армии все время что-то крали, — со смехом припомнил Батый. — То ремень от автомата, то ложки, то оптический прицел... Без выгоды, просто из вредности. — А я тырила из Ашана лаки, помады, заколочки всякие, — сообщила Алиша чуть ли не с гордостью. — И еще бумагу из общественных туалетов. — Когда я был маленький, — начала Рахиль неуверенно, когда все взгляды устремились на нее. — Были немного трудные времена и часто не было никакой еды... Я воровал всякие фрукты у соседей с деревьев. — Вот это точно не считается, — без всякого веселья отрезала Ксения. — Голодный ребенок не имеет никакого отношения к понятию воровства. — Спорное утверждение, — повернулась к ней Соня. — За питание ребенка всегда отвечает взрослый, — осадила ее та. — И они не имеют морального права обвинять его в чем-либо, если таковое не предоставляется и ребенок вынужден добывать себе еду самостоятельно. — Э-э, только не начинайте опять! — взмолился Ваня, в то время как Рахиль с благодарностью успела заметить улыбку, промелькнувшую на лице неожиданной защитницы. — Ну, кто дальше? — Давайте я, — предложила Соня. — Я никогда не была за границей. — Эй, стоп-стоп-стоп! — остановил ее хозяин комнаты, со смехом выставив вперед ладони. — Она просто хочет споить Ксюху! Дальше будет, что, типа, она никогда не издавала книжку, не получала литературных премий, не заканчивала МГИМО, не готовила мацу из крови младенцев... — Я бы хотела в Дубай, — мечтательно вздохнула Алиша. — Ладно, — хитро улыбнулась Соня. — Тогда так. Я никогда не спала с человеком своего пола. На этот раз рюмки подняли сама вопрошающая, Рахиль и Ксения. — Эй, Рудин, але?! — возмутилась Алиша. — Тот раз не считается! — воинственно нахохлился Ваня. — Вау, — хмыкнула Ксения, глядя прямо в глаза Рахиль. — Респект. — Проститутки! — возобновил свою пародию парень. — Содомиты безродные! Кто у нас следующий? — Я, — Алиша села поудобнее, хитро покосившись на Соню. — Я никогда не спала более чем с одним партнером за раз. Когда свою порцию алкоголя приняли на душу все в комнате, включая ее саму, кроме разве что присвистнувшей Сони, Рахиль поняла, что казавшаяся потенциально веселой игра начинает доставлять ей психологический дискомфорт. — Ну нихуя себе, — поразился Ваня, взъерошив свою фуксиевую шевелюру. — У нас тут по ходу клуб любителей тройничков. Может, нафиг игру, замутим оргию? Три девули, три пацана... — Ага, я с Ксюшенькой и вы втроем Алишку, что ли? — усомнилась Соня. — А ты прям совсем атеист, — Алиша совершила шутливую попытку влезть к окончательно смущенной Рахиль на колени, затем со смехом погладила ее по плечу. — Чуваки, я поняла! Он по ходу просто хочет побыстрее набухаться и тупо отвечает на все вопросы «да»! — Или он не понял правила, что пить надо не каждый раз, — под всеобщее веселье предположил Ваня. — Кажется, моя очередь, — вымученно улыбнувшись, постаралась сместить угол внимания Рахиль. — Я никогда не был в Мариинском театре. Она никак не ожидала, что такой в общем-то невинный вопрос может вызвать поистине театральную паузу и последовавший за ней оглушительный хохот в пять голосов, сопровождаемый не слишком успешными попытками смеющейся Ксении опустошить свою рюмку. — Но как? — в искреннем изумлении вопросила она в пространство, беспомощно разведя руками. — Вы же живете в Петербурге?.. Как это возможно?!.. — Братан, — отдышавшись, обратился к ней Ваня. — То есть после наркоты, воровства, тройничков и гомосекса это то, что тебя реально шокирует? — Да, — еле слышно ответила она на очевидно риторический вопрос, растерянно наблюдая за новым приступом смеха. — Друг, я тебя обожаю, — потянулся к ней Батый, чтобы похлопать по спине. — Так, ладно, — утерев слезы, продолжил хозяин комнаты. — Я никогда не... Хм, не попадал в аварию. — На парковке один баран выезжал и меня мазнул, — поделился печалью Батый после того, как выпил на пару с Рахиль. — Я как-то сбил барана, — опасливо начала она под пытливыми взглядами. — В смысле... Настоящего. Вернее, он меня. Весомых причин для обездвиживающего гогота уже порядком пьяненькой компании не требовалось, что несколько придало уверенности ее рассказу, как и ободряющее перспективами зрелище всхлипывающей Ксении, уткнувшейся лицом довольной Соне в плечо. — Нет, серьезно, у нас в селе был один баран, который очень раздражался, когда ему показывали открытую ладонь, и бежал атаковать, — продолжила она гораздо бодрее. — Я как-то встретил чабана на узкой дороге, он своих овечек в сторону погнал, чтобы я мог проехать, я его поблагодарил жестом... Дальше сами представляете. Разумеется, такой гротескной ситуации с ней в действительности не случалось, в тот мирный день мимо идущий баран по какой-то своей причине просто легонько боднул ей дверь, но Рахиль всегда любила такие глупые истории для юмора чуть приукрашивать. Как оказалось, не зря, так как теперь Ксения свалилась к Соне на колени и так и осталась на них лежать. — Ой, молодежь, — вздохнул Батый, промокнув глаза. — С вами не соскучишься. Так, ладно. Я никогда не попадал в ментовку. — Приняли за ночную бабочку, — со сценической печалью вздохнула Алиша, осушив стопку вслед за ним и Соней. — Забыл про регистрацию, — признался он. — Ой, меня за хулиганство, — кокетливо закатила глаза Соня. — Но я ничего такого, просто рассказывала, как удовлетворять женщин орально... Алишенька не даст соврать. Та в ответ на призыв к свидетельству повалилась на диван, плача от смеха и попутно вылив на себя и покрывало содержимое секундами ранее вновь наполненной рюмки. — Бедный Ваня, — посочувствовала Ксения, рассредоточенно глядя в потолок. — Будет спать на проспиртованном диване. — Дивану не привыкать, — ободрил ее парень. — Туда уже падало и бухло, и закусь... — Очень удобно! — просипела Алиша. — Лизнула обивку — и выпила, и закусила... — Давай, твой вопрос, — аккуратно ткнула ее ногой в бедро Соня. — Я никогда всерьез не думала про суицид, — вдруг совершенно перестав улыбаться, сообщила та. — Ни хуя себе, — поразился Ваня, когда почти синхронно выпили все. — По ходу, это норма в современном мире. — Я никогда не читала «Войну и мир», — с ленивой обескураженностью протянула Соня, побудив потянуться за рюмками всех, кроме неожиданно Ксении. — Серьезно? — приподнялась от удивления Алиша. — Тебе же по статусу умника положено! — А я читал, — с горечью в голосе поделился Ваня. — Ах, это просранное лето две тысячи второго... — Серьезно, терпеть не могу Толстого, — подтвердила Ксения. — Я никогда не убивала. Когда выпила она сама и Батый, Рахиль в некотором опасении и далеко не без сомнений повторила за ними. — А вот это уже интересно, — шутливо насторожился Ваня. — Нам начинать вас бояться? — Я как-то утопила хомяка, — вздохнула провокаторша. — Не могу объяснить свою мотивацию, я была упоротая. — Не, ну тогда и я выпью, — пожала плечами Соня. — Я в детстве столько бабочек всяких укокошила... — Давайте уточним, что мы про убийство с целью убить, а не какой-то другой, — предложил Ваня. — Ну тогда маньяки-эстеты тоже не считаются, — задумалась Алиша. — Я был в горячей точке, — тоскливо улыбнулся Батый, после чего все снова повернулись к Рахиль, окончательно ее смутив. — Это была самооборона, — негромко произнесла она, уставившись на свои руки. — Ага, нападающий двенадцать раз упал на кинжал, — хихикнул Ваня, видимо, в намерении разрядить обстановку. Шутка показалась ей грубой и несмешной, несмотря на эффективность его начинания, потому она просто медленно кивнула, несколько секунд внимательно поглядев ему в глаза. Смех парня стал чуть менее уверенным, и только после этого она заметила недовольно поджатые губы Ксении и успокаивающе теплую ладонь Сони на своем колене.