Of All The Love Stories

— Пей! — ультиматум, словно сирена, прошил воздух выстуженной комнаты болезненно-острым воем. — Нет, — Джаба отдернул голову, будто в столовой ложке у его лица маслянистым зеркалом натянулась серная кислота. — Пей, я сказала! Ненавистное чувство вины сдавило горло при быстром взгляде на монументально возвышающуюся над ним увенчанную нимбом мелких черных кудрей фигуру. Угрожающий эффект усиливался чахоточным светом тусклой желтой лампы позади головы доморощенной Локусты. — Придурок, — с раздраженным вздохом напасть отступила, отправив ложку с омерзительной приторной микстурой себе в рот. — Если плевать на себя, подумай обо мне. Я от твоих душераздирающих «кхе-кхе» просыпаюсь каждые полчаса. Вроде обычный парень, а звук как от рожающего кита с приступом астмы. — Извини, — он проглотил некстати рвущийся наружу приступ кашля. — Мне вроде лучше. Пыльная досада в похрипывающих дыхательных путях резонно низводила его противление насилию до жалких младенческих капризов. — Так, — Кира закрутила бутылек с химоружием и упала рядом на всхлипнувший от неожиданности диван. — Тогда давай в игру. Лузер выпивает. — Смотря какую, — он с недоверием покосился на нее, не поднимая головы. — «Сдохни в Сэ-Пэ-бэ», — предложила она. — Правила такие... — А, ну я уже недавно был близок к победе, — перебил он с невеселой усмешкой. — Цыц, — легкий подзатыльник не вызвал никаких внутренних возмущений. — Называем по очереди аутентичные способы убиться. Кто завис, тот выпивает. — Я тебя уделаю, — пообещал Джаба, заранее уверенный в собственном неоспоримом превосходстве, которое отсрочило бы грядущее наказание самым гадким из лекарств. — Ну рискни, да-арагой. — Суицид. — Это общемировой, не засчитано. — Утопиться в Грибанале. — Давай без «ся», — резким движением выставленной вперед ладони оборвала она его мечты о прекращении земных мук. — Инициатива должна исходить от окружающей среды. Вот бухим наебнуться в Грибанал — это я бы засчитала. — Вот это, что ты сказала, — обреченно кивнул он. — Ладно, на первый раз, — согласилась Кира. — Провалиться под лед в попытке бежать с Васьки. — Ага, смешно, — он поежился, взглянув на посвистывающее окно. — Сосуля и открытая черепно-мозговая. — То есть ты сразу конем пошел? — нахмурилась она. — Наебнуться башкой о поребрик в заморозки после оттепели, вот как щас. — Столкнуться с долбоебом на летней резине в гололед. — Просто столкнуться с долбоебом... — Общемировое, — он вяло обрадовался, что поймал ее на том же упущении. — Ладно, столкнуться с долбоебом, читающим Бродского, и умереть от тоски. Вероятно, томиком Бродского она демотивировалась во время переменно успешных попыток отдраить его комнату от грязи и пыли, после чего аккуратно воздрузила драную книжонку на облупившуюся, неопределенного изначального оттенка полку, эстетично зажав парой непривычно чистых кружек. — Быть размазанным ростральной колонной, — он решил применить фантазию. — Окей, — она прыснула скептически. — Тогда обожраться пышками и умереть от заворота кишок. — Залезть на Медного всадника и наебнуться башкой вниз, — вздохнул он нервно. — С тобой такое было? — неожиданно рассмеялась Кира. — Не совсем. С одним... товарищем, — он растянул потрескавшиеся губы в подобии улыбки, тут же пожалев об этом в попытке быстро слизнуть кровь. — Но он не падал. Хорошо так сидел. — И вам за это ничего не было? — она закатила глаза, поднялась и достала из кармана слишком плотно облегающих джинсов гигиеническую помаду. — Хотели штрафануть за мелкое хулиганство, — он дернул плечом, не желая вытаскивать руки из-под пледа, после чего был схвачен за подбородок и подвергнут очередной унизительной экзекуции. — Но мы договорились. — Ты ужасный, гадкий, противный, кошмарный диверсант, — она выпрямила ногу, чтобы затолкать орудие пыток обратно в карман. — Погоди, он реально залез на всадника?.. — Нет, на коня на Аничковом, где мужик валяется, — Джаба прищурился, припоминая, затем испуганно отодвинулся, когда она вдруг громко запела: — Кто-о-о? Кто залезает к коням на перилах? Го-олый му-ужик!.. — Перестань, я не могу больше слышать эту песню... — Тогда пей сраное лекарство! Он мог бы без особого труда перечислить еще тысячу и один способ бесславно окончить свое сомнительной ценности существование в этой не предназначенной для выживания местности. Окончательно капитулировать перед не проходящей месяцами простудой, будто он вылез из канала и шлялся по забытым снегоуборочной техникой улицам в мокром муслиновом платье, а не в безликом пуховике. Прекратить прием пищи, по ощущениям в гортани сравнимой с аморфной сеткой битой лобовухи. Быть застреленным ментом или конкурентом в рамках достижения невиданных доселе карьерных высот или забитым мифическими неонацистами, которых он до сих пор не встречал, но в которых верил с гораздо большей охотой, нежели в пророков. Или прирезанным особо страстными блюстителями отечественной нравственности, перспективу чего он никогда не убирал с повестки. Вывалиться из хлипкого окна в жижу из снега, грязи и мочи в попытке его захлопнуть. Последовать, в конце концов, опостылевшему совету и больше не покидать комнату, повесившись на вгоняющей в беспросветную тоску лампе... До сих пор после метафорического кораблекрушения его держали на плаву две хлипкие доски: инстинкт самосохранения, берущий верх над слабым характером, и извращенное любопытство, какие еще разочарования приготовила для него судьба. Он мог бы пересчитать по пальцам одной руки все свои счастливые дни и оплакивать все остальные, самоиронично восторгаясь своим незабываемым прошлым. С первого и до последнего дня осознанной жизни основным его занятием были попытки спрятаться. Он и теперь внутри ощущал себя ребенком, укрывшимся за слишком тонким деревом, наблюдающим коллапсирующие горы и покрывающиеся толстым слоем строительной пыли мечты. Из этих попыток раствориться в сумерках и состояло бытие от начала и до неизбежного конца, после которого он распадется на атомы в глубоком космосе, не оставив никаких следов и никого, кто мог бы заплакать в день, когда муниципальные структуры его закопают. В последние дни главной помехой в приближении финального трагического аккорда затянувшейся авангардистской постановки, представляющей собой биографию бесконечно уставшего Джабраила, вдруг сделалась Кира, все еще слишком юная для окончательной утраты жизнелюбия и чрезвычайно деятельная. Насилие над его личностью оказалось излюбленным ею методом оптимизации окружающего пространства. В частности, принуждение к употреблению таких запрещенных общечеловеческой моралью веществ, как кипяток с шипучим порошком из аспирина и витаминов, а также отвратная микстура, пахнущая смесью абсента, лакрицы и экскрементов. На другой неделе, будучи уже не столько эмоционально вовлеченным в острые приступы траура по самому себе, он предположил, что в действительности измотанный организм, державшийся ослабевающими, промерзшими до потери чувствительности пальцами за крошащийся обрыв самоконтроля, окончательно сдал от внезапного осознания, что рядом есть некто, готовый заботиться. — Это ты виновата, что я кашляю, — признавать ниспосланное здравым смыслом откровение Джабраил отказывался. — Если бы мы не пошли в спортзал, я бы не шатался по морозу с мокрой башкой... — Во-первых, — она решительно прервала его нытье. — Кто тебе мешал воспользоваться феном, придурок? Во-вторых, когда человек не моется, он начинает вонять! Уже через день, приколи? Вот это поворот! В принуждении его сдаться в руки ее медикаментозного правосудия у Киры имелся корыстный интерес. Несмотря на то, что ее собственная комната располагалась теперь по диагонали от его чуть посвежевшей усыпальницы и постепенно ею обживалась, нередко продрогшая в ночи девушка, матеря озлобленным шепотом коммунальщиков, мэрию и правительство в целом, прокрадывалась к нему, дабы прижаться спиной к его спине и наконец согреться. Ее полные нецензурной брани и искреннего негодования монологи будили его в достаточной мере, чтобы следующие час или два провести за бессмысленной, но приятной болтовней. — Я сказала в вузе, что у меня парень из Грозного, — как-то похвасталась она с гордостью, пихнув его пяткой в лодыжку. — И что я с ним теперь живу. Просто представь их вытянутые рожи, я до сих пор угораю... Они прям жаждали меня чернильницей обозвать, типа я русских предаю... Но понимали, что тут где-то есть пробел в логике. Пробел, ха-ха! Каким бы паршивым ни было настроение, ее забавные пассажи неизменно разбавляли самую вязкую тоску. — Если б мы встречались, чернильницей был бы ты, — хихикала она над своим выводом. — Хотя нет, ты пацан, тебе бы наоборот респектовали, что трахнул манго. — Трахнул манго?.. — он беззвучно рассмеялся от неожиданности, невольно визуализируя. — Ну, маракуйю, — проворчала она. — Вот скажи мне, американец. Почему женщина всегда шлюха, а мужик герой? — Может, это как та тема с ключами? — зевнув, предположил он. — Вроде как ключ, открывающий много замков, это хороший ключ… — Иди ты нахер со своими аналогиями! — она возмущенно ткнула его локтем в почку. — Рот, который сосал много конфеток — это нормальный рот, а чупа-чупс, который сосали много ртов — это бу-э. — Слишком много чести для такой банальности как тело, — он попытался пожать плечами, не меняя положения, дабы не нарушить целостность нагретого кокона из одеял. — Всего лишь кожаный мешок с костями. — Ну нет, у меня в этом мешке еще есть жир, — возразила Кира, поразмыслив. — И мозг. — Ладно, скажем... — он задумался на секунду, пытаясь образно выразить идею. — Тело — это банальный транспорт. Машина, которая катает мозг по миру. Надо просто иногда подливать бензин и смотреть, чтоб ничего не отвалилось. — Ты прав, — вздохнула она сонно. — Столько ненужной драмы... Тем особенно холодным утром он проснулся первым, основательно вспотев, и некоторое время размышлял о причинах их разного восприятия температуры: не то африканские корни Киры делали ее менее морозоустойчивой, не то половая принадлежность, не то отсутствие опыта жизни без центрального отопления. Она лежала на спине со скрещенными на груди руками и суровым во сне лицом, будто мумия фараона, и жалась к нему боком, вызывая помимо дискомфорта от перегрева странное сочетание умиления с жалостью. Джаба поднялся, плотнее утрамбовал вокруг нее оба одеяла и позволил себе с минуту полюбоваться ее удивительными чертами. Прежде он никогда не разглядывал таких лиц вблизи: гладкий круглый лоб перетекал в почти отсутствующую спинку не слишком широкого, аккуратного носа, плавные линии скул смыкались на остром подбородке, из-за чего форма лица напоминала силуэт символического сердца. Небольшой рот с мягкой линией губ, плотно сомкнутые глаза с загнутыми густыми ресницами, высокая шея, которую она теперь втянула в плечи, кутаясь плотнее... На мгновение он пожалел, что не умеет делать наброски или удачно фотографировать. В ней было гораздо больше общего со знаменитым бюстом царицы Нефертити, нежели с любой из истлевших мумий. Роль таковой в их ситуации логично отходила ему самому. — Эй, Рамзес Великий, — он аккуратно потряс ее за плечо. — Тебе купить что-нибудь? — Сни-кес-с, — промямлила она в попытке отвернуться. Выходить за порог не хотелось, но давно не беспокоившее, похожее на тошноту чувство утреннего голода он счел сигналом, что истощенный зимними недугами организм взял курс на восстановление. Картина за безрадостной парадной оптимизма не прибавляла, заставляя в который раз поражаться, откуда на асфальтированной земле появляется такое поразительное количество грязи, замерзающей и снова размокающей в бесконечном цикле. Случись в тот момент на Васильевском внеплановый зомби-апокалипсис, на фоне городских пейзажей Джабраил счел бы его гармоничным, уместным и даже несколько оживляющим перформансом. Талая вода с бурыми ледяными ошметками, нескончаемые лужи под изгаженными реагентами ботинками, дрожащие тощие коты, поскальзывающиеся прохожие с мокрыми задами, загадочные гнилые яблоки на ветках, украшенные некогда белыми, будто вывалянными в навозе лентами... Трагическое уныние даже на детских лицах, улыбки редких психов и убогих вроде Мышкина и Николки, не понимающих, как и сам Джаба — сейчас зима или весна?.. Что за время суток? Если ночь, почему так светло и никто не спит? Если день, почему так темно и малолюдно? Когда он вернулся, Кира все еще лежала, укрывшись поверх одеяла его брошенным в изножье постели полотенцем. Он отряхнул свой пуховик, кинул его ей на ноги и дополнительно подоткнул, вызвав недовольно-благодарное ворчание. — Когда я был маленький, бабушка зимой нас с сестрой вот так своей телогрейкой накрывала утром, когда шла печь растапливать, — он улыбнулся с нежностью, глядя на саднящие от холода костяшки. — Спасибо, — Кира радостно зашуршала под одеялом, когда он кинул ей заказанный батончик. — У меня не было никогда бабушки. Только дед-алкаш, извращенец тот еще. Не понимаю, почему здесь такой лютый пиздец? Батареи же горячие. — Из-за окон, — коротко пояснил Джаба, на фоне ненадолго задумавшись о том, что ее история, должно быть, не менее удручающая, чем его собственная. — Я их даже хотел монтажной пеной залить, но потом решил, что задохнусь тут. — А чего поролоном не затыкал? — оживившись после завтрака, удивилась она. — Да как-то... — растерялся он. — Не знаю, не думал об этом. — Знаешь, о чем я думала? — Кира выбралась из постели, залезла к нему в шкаф, выудила оттуда самый теплый и колючий свитер и быстро надела. — Мы с тобой в этом похожи. Мы с детства приучены терпеть какие-то мелкие неудобства и не пытаться их исправить. — Похоже на то, — кивнул он, грея руки об электрический чайник. — Я половину всей жизни прожила в квартире, где отваливался кусочек плитки в туалете, об который я все время спотыкалась, — в удручающе-бессмысленном с его точки зрения порыве она принялась заправлять постель. — У меня ни разу не появлялось идеи просто взять этот кусок и выкинуть к чертям собачьим. — Понимаю, — он невесело засмеялся. — Но я как-то всю жизнь мерз зимой и привык к этому, даже не было мысли, что может быть иначе. — Нам даже не приходит в голову, — Кира остановилась посреди комнаты и уперла кулаки в бока, гипнотизируя чайник. — Что какая-то незначительная мелочь может сделать жизнь комфортнее. Тот же поролон. — А где его взять? — лениво поинтересовался Джабраил. — Купить, — она поглядела на него как на Иванушку-дурачка. — Если жлобно, то можно посмотреть объявления, вдруг кто какое-нибудь старое кресло отдает. Оперативность, с которой она бралась за воплощение удачных по ее мнению идей, вызывала у Джабы глубокое уважение и подозрение, что под плотной кучерявой шапкой скрывается настоящий организаторский талант. В тот же день она обнаружила неподалеку альтруиста, желающего избавиться от сломанной раскладушки, которую они уже к вечеру транспортировали на помойку, предварительно отделив от нее матрас. Его затем порезали на тонкие полосы и несколько часов обстоятельно заталкивали в щели меж оконными рамами. — По-моему, не помогло, — с подозрением глядя на местами торчащий поролон, усомнился он. — Подожди, дай воздуху прогреться, — не теряла она оптимизма. — Мы просто холодного нагнали. — Как говорил не помню кто, если хочешь сделать что-то хорошо, сделай какую-нибудь херню и скажи, что хорошо, — хмыкнул он скептически. — Повезло, что у тебя обычное окно. Утеплить комнату Киру оказалось в разы проще, и с задачей они управились за каких-то пятнадцать минут. Еще в утро после ее первой ночи в коммуналке, когда Джаба взял у Серого ключи от трех пустеющих комнат, чтобы показать «новому жильцу», они сомневались, выбирая между фасадным эркером с относительно приятным видом на улицу, и двумя вариантами поменьше с окнами, выходящими во внутренний двор с такими изысками, как мусорные контейнеры и неясного предназначения сараеподобные пристройки к цокольным этажам. У первой комнаты, несмотря на романтику убранства, имелось два критических недостатка, первым из которых была непосредственная близость барыги Серого и его периодически шастающих по коридорам гостей, вторым же — расположение аккурат напротив туалета, для которого данное французское наименование являлось, мягко говоря, комплиментом. Другая комната, с самыми приличными стенами и похожим на воровской склад интерьером, находилась через стену от кухни и не имела никакой звукоизоляции, что для студентки Киры было однозначным минусом. Третья оказалась самой лаконичной и чистой на вид, с дешевой, но аккуратной белой мебелью и выкрашенными в серый обоями. Окно во двор в теплое время года скрадывало существенную долю солнечного света, но зимой оказалось преимуществом. Джаба тогда сам заплатил за первый месяц, дезинформировав новую знакомую, что предыдущий жилец съехал преждевременно. — А кто тут до меня жил? — спросила она, раскладывая свои скудные пожитки, большую часть из которых занимали книги, учебники, кипы бумаг и неожиданное многообразие канцелярских товаров. — Кот Шелленберга, — хмыкнул он, разглядывая целый пакет абсолютно одинаковых лихо заточенных ножом карандашей. — Может, Шредингера? — Шелленберга. — А... Табаков?! — нахмурилась она в недоумении. — Юная жена отсудила у него все деньги и выгнала в эту дыру?! — Нет, — он рассмеялся от ее экспрессивной реакции. — Одна персоналия, похожая на гибрид кошака и фашиста. — Слушай... — в стеснении потупив взгляд, подошла она к нему в тот же день. — Давай, пока я не найду какую-нибудь работу, замутим с тобой бартер? Ты будешь покупать еду, а я делать так, чтоб ее хватило надолго и чтоб было вкусно? У меня вообще нет денег. Ни рубля. И паспорта нет, и студака. Сам знаешь. Тем же вечером, чудовищно пристыженный своими хромающими навыками гостеприимства и полный сострадания к несчастной, он приволок два тяжелых пакета хаотичного набора продуктов, после чего выслушал подробную лекцию, что из скупленного в благородном порыве можно было приобрести в несколько раз дешевле, после чего за крупными партиями съестного они условились ездить парой. Кира была похожа на человека, которому никто никогда бескорыстно не помогал. Любую попытку поддержать она воспринимала как одолжение, за которое так или иначе предстоит расплачиваться. И только после многократных разъяснений ему удалось донести, что в его картине мира помощь тому, кого однажды принял под крыло, является чем-то естественным и тривиальным. — Я думаю, это наш инстинкт, — рассуждал он, с нетерпением наблюдая за тем, как умело она управляется с фаршем. — Иначе мы бы не выжили. В подтверждение своей позиции отказываться от встречной заботы он также не собирался, с благодарностью принимая настойчивые попытки девушки вытянуть его из апатичной хандры, начиная от пропитанных маслом сочных котлет — роскоши в глазах человека с его образом жизни — и заканчивая стремлением наладить его отношения с собственным здоровьем и личной гигиеной. Покушение на свою неприятно щекочущую шею бороду он перенес со стоическим терпением, позволив придать ей человеческий вид маникюрными ножницами и даже согласившись бритвой подровнять линию ее роста на щеках. Подстригать собранные в короткий пучок на затылке волосы он категорически отказывался, клятвенно заверяя, что станет чаще мыть голову... И не подозревая, что контроль за данным процессом окажется настолько строгим. Тотальная загаженность санитарной зоны коммуналки причиной оставлять все на своих местах для Киры не являлась. — Знаешь, почему я тебя испугалась тогда на трассе? — нудила она угрожающе. — Ты думал, я боялась, что ты меня изнасилуешь? Ха! Ты просто был похож на йети! Или на бомжа! На бомжа-йети! Знаешь, какая одна из самых омерзительных штук, которую парень может сделать с собой? Носить длинные патлы и не мыть их! Как засаленные шнурки! Если тебе они дороги, просто сунь башку под кран! — Видишь? Грибы на стенах, — заведя ее в помещение, когда-то ошибочно обозначенное душевой, провел он экскурсию. — Все черное от плесени. Ржавое. Шатается. Отваливается. Вода воняет. Напор как слеза воробушка. Алконавт через комнату от тебя приходит сюда ссать. Чуешь вонь? — Не чую! — свирепствовала она. — Потому что стою рядом с тобой, я уже привыкла! Компромисс был найден ею в обыкновенной манере быстро: уже на следующий день Кира записала обоих на бесплатное пробное занятие в секцию по боксу, предварительно убедившись, что в раздевалке есть индивидуальные душевые. — Мы обойдем все кружки в городе, — бормотала она, мониторя поисковики. — Все фитнес-центры, все спортивные занятия... Соберем все купоны. Может, даже в процессе найдем свое истинное предназначение, как в книжках. — Я иногда шел к какому-нибудь парню домой якобы потрахаться, чтоб у него помыться и поспать в нормальных условиях, — сконфуженно посмеивался Джаба, встречая ее осуждающе-сочувствующий взгляд. — Слушай, а давай достанем керхер и помоем душевую? — предложила она как-то. — Ты сейчас скажешь, что там от него вся плитка отвалится от стен, ну и ладно, зато чисто будет. Этот план они, разумеется, так и не осуществили, однако он периодически наблюдал, как в свободное от учебы время она упорно пытается отмыть оба санузла и даже покрытую слоем жира и копоти кухню. Занятие это перестало казаться бессмысленным в тот момент, когда он обнаружил, что в указанных помещениях предметы перестали прилипать к поверхностям. Заметил это и Серый и в порыве признательности наградил разгневанную девушку парой пятитысячных купюр, на которые она тут же накупила чистящих средств, резиновых перчаток, ведер и швабр. В какой-то момент к ее начинанию присоединилась поначалу скептически цокающая танкоподобная дагестанка, а после — и тихая наркоша из комнаты напротив. Все стремления Джабы включиться в процесс оканчивались жестокой критикой его представлений о порядке и напутствием просто-напросто впредь не справлять малую нужду мимо унитаза. — Ай да хозяюшки, ай да умницы, — восхитился как-то Серый, наблюдая за тем, как девушки в шесть рук оттирают стену за плитами от жира. — Вечно бы смотрел!.. С задорным хохотом увернувшись от летящей в него грязной тряпки, он пальцем поманил Джабу, приглашая к себе. — Ну что, друг мой, хочешь повышения? — с заботливой улыбкой поинтересовался он, прикрыв за собой дверь и встретив в ответ угрюмое молчание. — Надо будет немного повозить Магу на днях, как позову. — Какого Магу? — напрягся Джаба, не горя восторгом от встречи с братьями по региону. — Мет, — подмигнул Серый, рассмеявшись в удовольствии от собственной шутки. — Магомет. Сам придумал! Будет наше с тобой личное, так сказать, обозначение. Знаешь, за что я тебя ценю? Да, ты умный, но суть не в том. Ты осторожный. Я наблюдал. Не нарушаешь, не светишься. Права чужие. Уходишь от хвостов. Не останавливаешься под камерами. Встаешь так, что номеров не видно. Самый осторожный из всех, с кем я имею дело. Я даже думал, не засланный казачок ли ты часом. — Пасешь? — он инстинктивно сделал шаг вперед, нависая над переквалифицировавшимся в босса соседом. — Уже нет, — Серый положил ладони ему на плечи, погладив по-отечески. — Зачем? Такие, как ты, с детства привыкли шифроваться, я правильно понимаю? — Рискнешь этим давить? — Джабраил стряхнул с себя руки и снова шагнул, почти толкая его грудью и отчетливо ощущая, как по легким растекается плохо контролируемый гнев. — Нет, конечно, — агрессия ничуть не смутила оппонента. — Как раз наоборот. Выражаю поддержку. Само собой, я рассчитываю на твою... Так сказать, лояльность. Но заметь, ты у меня не с низов начинал. Доверие с моей стороны многого стоит. Я знаю твой секрет, ты мои, мы в одной лодке. Джаба едва удержал на языке рвущееся наружу «Тоже мне секрет» в сопровождении самого манерного закатывания глаз. В последний момент его остановила мысль, что выгоднее позволить тому считать шестерку в рукаве козырем. Быть всегда на шаг впереди врага и на два впереди друга, по заветам Юсупа. — На, держи, — Серый вручил ему лежащий на столе конверт, покровительственно улыбаясь. — Авансом. На жизнь, на всякие рабочие расходы. Домой отправь, стариков порадуй. Или вот своей леди пылесос купи. Советы были дельными, хотя и раздражали несанкционированным вмешательством в личную жизнь. Джаба нашел излишним делиться подробностями, что с машиной обращался так трепетно по причине ее принадлежности определенному человеку, которого в такие дела впутывать себе дороже. Он не распространялся об Алиле, даже когда Серый, случайно встретив его паркующимся в один из первых дней после их «профессионального» сближения, расхохотался над собственной шуткой о том, что перед ним настоящий сын гор, раз за десяток косарей надыбал где-то претенциозную бэху. Эта беседа, а также последовавшая вскоре просьба Киры передать приготовленный ею гостинец тем молодым людям, что бросились к ней на выручку в ночи, привел его к вынужденному решению перестать избегать Алила. — Это были самые странные кавказцы, которых я видела, — поделилась впечатлениями Кира, заворачивая каждый из испеченных для своих спасителей пирогов в отдельный целлофановый кулек. — Страннее меня? — хмыкнул Джаба. — Ничто не может быть страннее тебя, — фыркнула она. — Ну, они, понимаешь, такие... Культурные. Обычно когда ждешь, что к тебе на разборки придет толпа хачей, это немного другой уровень. Э-э, ты, иды суда-а. А тут один аж целый психолог, остальные тоже такие, с видом китайских старцев. Не матерятся, благородные все из себя. — Это они просто в героев играют, — подсказал он. — Да это как раз понятно, — кивнула она. — Но ты не можешь сыграть наличие интеллекта. Отсутствие можешь, да, но не наоборот. — То есть, по-твоему, «кавказец» равно «тупой»? — предположил он беззлобно. — Я такого не говорила! — возмутилась она. — Ну... Вообще да, может быть. Если мы говорим о стереотипах. — Ты сейчас звучишь, как тот препод, который тебя гонял, — поддел он ее. — Получается, что да, — она пожала плечами. — Обратный расизм? Но такой стереотип существует, не я его придумала. — По тем парням видно, что они городские, — Джаба попробовал рассуждать логически. — Если они тут учатся, значит либо умные, либо при деньгах, а деньги есть в основном у городских. И доступ к хорошему образованию. — Теперь это звучит как социальный шовинизм, — подняла она брови с полуулыбкой. — Ты тоже городской? — Нет, я как раз из села. — То есть ты там у себя считаешься тупым? Окей, а какие тогда умные? А почему вы еще не полетели осваивать космос? Предварительно убедившись по телефону, что его старая развалюха снова на ходу, вполне уверенный, что с правильно повязанным бинтом справится с механической коробкой, Джабраил наведался в гараж-мастерскую, подгадав момент, когда хозяин был один. — Я ее забрал к себе жить, — кратко поделился он продолжением истории о спасении девы в беде, сидя с кружкой чая напротив Алила, увлеченно жующего Кирин пирог с ягодами. — В комнату заместо провокаторши, которая свалила. Помнишь, какой у нас был клоповник? Так вот, она купила ведра, тряпки, перчатки, все эти штуки для уборки, собрала женщин, и они там все так помыли. Даже сортир. Прямо не коммуналка, а дворец теперь. Готовит как шеф-повар. Вот, передала в благодарность, ты ребят угости тоже. Говорит, вау, никогда не видела таких умных, один прямо как профессор, другие тоже достойные, порядочные, грамотные такие. Джаба замолчал, поймав себя на обескураживающей мысли, что в последнее время сознательно упрощает речь, утрирует и переходит в странный режим пародии на самого себя, общаясь с Алилом, что тому явно по душе. — Красивая такая, — проглотив, выдал тот с радостной улыбкой. — Да, очень, — согласился он без раздумий, затем нахмурился. — А ты откуда знаешь, ты же ее не видел? — Да не, говорю, борода у тебя красивая, — Алил протянул руку и погладил его по шее пальцами. — У парикмахера был? — Нет, это Кира постригла, — он сдержал желание отодвинуться. — Женись! — Зачем? — Как зачем? — вопрос парня искренне поразил. — Всем нужна жена. Посмотри, как тебе хорошо? И дома чисто, и еду вкусно делает, и совсем красивый стал. Детей потом тоже надо. Я тоже как найду такую, сразу женюсь. — Найди себе двух, которые друг дружку любят, женись на обеих и радуйся, — предложил ему Джаба в шутку. — Да ну тебя, — смутился тот. — Что ты глупости говоришь. Усилием воли не рассмеявшись, теперь он развеселился от ощущения, что сам Алил — это не слишком удачная пародия на усредненного юношу их региона. Киру он явно не впечатлил бы. — А, кстати! Я поговорил с тем человеком, у которого ресторан, — вспомнил вдруг парень. — Вот, запиши контакты. — Хороший человек, держит слово, — Джаба с благодарностью взял в руки новомодный сенсорный телефон и перенес номер в свою раскладушку. — Сказал, пусть позвонит, скажет, что от меня. Там дорогой ресторан, важные люди ходят. Еще с четверть часа посидев для приличия, он дождался неизменно любимой собеседником темы недавнего противостояния двух стихий, эпической схватки, жестокого кровавого побоища, легендарного сражения великих воинов, как описывал это Алил, периодически даже пытаясь шутить о том, что в жизни супостата Джабраила с переломом челюсти случился переломный момент. — Мне все-таки интересно, жив ли он, — обсуждение былых побед вскоре его порядком утомило, возродив почти прошедший за последние недели деструктивный дискомфорт в груди. — Да конечно, успокойся ты, — Алил подсел ближе и похлопал его по спине по-свойски, так и оставив ладонь между лопаток. — Иначе б так просто не замяли. А так мои все сказали, что он первый начал. — А если бы я? — Джаба уперся локтями в колени. — Все равно бы сказали. Все знают, что ты из моих. Слушай, короче, ну, я поговорил с тем парнем... — он понизил тон. — Ну... — С армянином? — Не, с русским, — голос стал еще тише. — Помнишь, ну... Который как баба? Ты же мне сказал тогда научиться быть человеком, так? — Я сказал научиться предлагать секс без оскорблений, — обреченно выдохнул Джаба, подсознательно ожидавший поднятия неловкой темы с первой минуты встречи. — Ну да, по-человечески, типа так, по-душевному, — Алил заглянул ему в глаза заискивающе. — Я с ним поговорил, сказал, вот такая ситуация, есть у меня друг, близкий прямо, ближе брата, и я его обидел, сам не знаю, как так вышло. Ну, тебя то есть. Что делать, говорю. И вот он мне много разных советов сказал, как общаться там, как что, как правильно делать, чтобы тебе нравилось тоже. Ты же сказал, что я плохо того-этого, я вот учусь, видишь? Давай покажу? — Сначала доучись, — Джаба осторожно убрал его руку со своей поясницы. — А как я пойму, что доучился? — открытый взгляд сделался по-детски жалобным. — Мне же надо как бы... Ну... Экзамен? Я теперь все знаю, как делать, чтоб тебе нормально было. То есть хорошо. Или если пока не хочешь, давай может, это... На свидание сходим? По-нормальному, без этих всех глупостей. Лучше узнаем друг друга, поговорим как люди. — Когда? — Сейчас. Одного взгляда на густую, комьями лежащую слякоть и падающий на нее крупными хлопьями снег в приоткрытой двери гаража хватило, чтобы выражением лица донести до собеседника всю несостоятельность озвученной идеи. — Не, ну я же не говорю на траве лежать, да? — подобрался тот, стараясь сесть еще ближе. — Давай в кафе. Там чай, кофе, пирожные красивые, все как у нормальных людей. — И за ручки будем держаться? — съязвил Джабраил, не удержавшись. — Зачем за ручки, ты что? — шепотом возмутился Алил. — Мы ж не эти, как их... — Не пидарасы? — подсказал он с усмешкой. — Не дети, ну! — прозвучало почти обиженно. — Давай в другой раз, — после недолгой паузы он решил не огорчать бывшего почти-любовника однозначным отказом, что того после прежней категоричности воодушевило. — Хорошо, ты позвони, как будешь свободен, — Алил приобнял его коротко, лучась невысказанными надеждами. — Пойдем на свидание с тобой, да? На обратном пути Джаба осознал, что запутался в своих рассуждениях, как в трех соснах. Первым хвойным стало огорчение, что его угораздило связаться с таким простодушным увальнем, уверенным, что их межличностные конфликты давно себя исчерпали и впереди ожидали лишь радужные облака блаженства. Алил казался ему невыносимо узколобым даже для своего относительно юного возраста. Другая тревога состояла в том, что у собственного тела представления о привлекательности строились отнюдь не на интеллекте или кругозоре потенциального партнера. Джаба был почти уверен, что в определенном физическом состоянии зажми его тот в углу потемнее — и получил бы все, что хотел, и даже больше. Благо теперь тот своего эмансипированного экс-партнера будто слегка побаивался, и потому уединяться с ним стоило исключительно на выгодных условиях. Третьей сосной, заслоняющей обзор густой кроной, оказалось едва уловимое чувство, будто вновь связавшись с этим человеком, он предаст себя. Несколькими днями позже он был вынужден констатировать, что спровоцированный Алилом образ маленького приятного кафе так его и не отпустил, и при выборе спутника он ни секунды не сомневался. На сообщение, что он встретит ее с учебы и повезет на свидание с пирожными, Кира ответила шокированным согласием, состоящим из двоеточия, заглавной «О» и маленькой «к». Телефон у нее так же был с сенсорным экраном, купленный с рук на выручку с первого рабочего дня и скорее всего краденный. Ресторан, в котором она довольно быстро освоилась и произвела хорошее впечатление скоростью реакции и смекалкой, оказался отнюдь не армянским по характеру кухни, но китчево-эклектичным и рассчитанным на любителей принять на душу и щедро проставиться. Встретив ее после первой смены, Джабраил не на шутку испугался, так как едва сев в машину, та вдруг громко и с чувством расплакалась. И только утешившись, смогла объяснить, что за один вечер работы благодаря чаевым ей на руки выдали сумму, ради которой она минувшим летом месяц мыла утки и судна, наивно полагая, что работа официантки ниже ее достоинства. Освоившись в новом коллективе, она вдруг сделалась увереннее и спокойнее, стала реже грустить и даже несколько раз навестила мать, с осторожным оптимизмом после рассказав, что заставала ее трезвой. По будням до полудня у нее обычно тянулись пары, на которые Джаба подбрасывал ее в особенно неприятную погоду, несмотря на то, что идти от их места обитания до университета пешком было менее получаса. Иногда шутки ради провожал до дверей и демонстративно приобнимал, когда она начинала нервничать при виде однокурсников. — Мы твой вуз кафедра шатал... — пошутил он вполголоса, поймав на себе чей-то опасливо-любопытный взгляд. — Квадратний шапка на хую вертел, — подхватила Кира, на ходу заталкивая пухлую тетрадь с конспектами в миниатюрную сумку. — Настоящие разрушители скреп, — он галантно открыл ей дверь пассажирского сидения. — Ага, боевой пидарас и черножопая, — рассмеялась она. — Или ты передумал пидорасничать, раз меня на свиданку позвал? — Если б я мог, — мечтательно улыбнулся он. — Что, если бы у тебя был выбор, ты бы стал натуралом? — удивилась она. — Конечно, — шикнул он на нее. — Я же себе не враг. Кафе с современным, лаконичным, но уютным интерьером светлого дерева они отыскали на Садовой, бессовестно припарковавшись в одном из переулков. Накупили сладостей и с горячими напитками забрались в самый дальний угол второго этажа-галереи, где следующие пять минут Кира увлеченно снимала лакомства на телефон, хлопая робко тянущегося к ним Джабу по рукам и беспрерывно меняя их местами. — И что ты будешь с этими снимками делать? — вздыхал он, тоскливо гипнотизируя манящую черничную тарталетку, глянцево мерцающую карамелью корзиночку с арахисом, зачем-то обозванную в меню претенциозно-заморским «панье», посыпанный золотой крошкой, ювелирно ровный срез торта «Три шоколада», украшенный сливками миниатюрный кекс... — Поставь руки ровнее... Фу, сколько заусениц! Спрячь пальцы. Кошмар. Дома тебе ногти обстригу... Вот так, да... Вот, отличный ракурс! — в конце концов, она расплылась в удовлетворенной улыбке и отложила телефон. — Все, можешь трескать. — Спасибо, хозяйка десертной горы, — торжественным голосом выразил он признательность. — Зачем тебе пятьдесят одинаковых фотографий? — По теории вероятности хотя бы одна выйдет неплохо, — рассудила она. — Слушай, а правда, чего это ты вдруг меня позвал? — Просто захотелось, — он подвинул к себе кружку остывающего кофе. — Я опасалась, что мы поедем в пышечную, — призналась Кира, аккуратно разрезая каждый десерт пополам и с любопытством разглядывая начинку. — Опасалась? — удивился он. — Плохие ассоциации с пышками. — Ты их переела? — В каком-то смысле да, — она отложила нож и немного растерянно взглянула в высокое окно в зале под галереей, затем опустила взгляд в свой латте. — Когда мамка надолго забухивала и у меня не было ни денег, ни еды, вообще ничего, я, знаешь... Гуляла возле пышечных и ждала, что кто-то не доест свои. Ну, то есть... Не брала огрызки, но иногда люди оставляли целые. Меня заметила работница и один раз дала мне целую коробку. Просто так. Я так плакала тогда... Ела и плакала. — От радости? — он погладил ее по предплечью в болезненном сочувствии. — Нет! — воскликнула она в негодовании, чуть подпрыгнув. — От стыда! У меня же есть какая-то гордость. А я как попрошайка. — Хочешь, расскажу свою самую стыдную историю про еду? — предложил он, чувствуя помимо желания поддержать необъяснимую готовность впервые поделиться детским воспоминанием, мучительные отголоски которого порой догоняли его до сих пор. — Давай, — она уставилась на него с интересом. — Я был тогда в классе в шестом или седьмом, — он посмотрел в потолок, припоминая. — Ужас, какой голодный, дня два не ел, наверно. Зима вроде была, никаких кустов, чтоб ободрать, и молока тоже не было, не помню почему. Короче, не важно, тогда многие плохо жили. Мама с сестрами поехали к родне в город, кажется... Я был один и ко мне пришел поиграть один соседский мальчик, младше на пару лет. И у него с собой был хлеб, в который было завернуто немножко мяса, овощи какие-то... — Как шаверма? — невесело усмехнулась Кира. — Не совсем, круглый такой, — он рассмеялся сконфуженно. — И он его жевал потихоньку, без интереса. Я думал, я там помру, как сейчас помню. В общем... Я не придумал ничего лучше, чем так... Якобы случайно его толкнуть во время игры, чтобы он уронил свой хлеб, и я его как бы играя зафутболил под кровать. Он, конечно, не стал доставать, да и вообще как-то не особо обратил внимания. И я тогда больше двух часов ждал, пока он наиграется со мной и уйдет, потом достал этот хлеб, отряхнул... Знаешь, единственное, что меня немного успокаивает, это тот факт, что у этого парня отец и дядя из бойцов и они тогда очень неплохо жили. Вряд ли его тот хлеб как-то беспокоил. Его больше интересовали мои мяч, рогатка и бабулин аккордеон. Замолчав, Джаба обнаружил, что несколько увлекся повествованием и пропустил момент, когда от в целом тривиальной истории эмоциональная спутница начала беззвучно рыдать, закрыв лицо ладонями. — Эй, ты чего? — он снова погладил ее по руке. — Это так ужасно, — простонала Кира, трагически всхлипнув. — Бедный ребенок... — Да ему новую дали, — обнадежил он. — Не он, ты! — она сердито стукнула его по плечу. — Два дня не ел, оставили одного дома. Зимой... — Ну перестань, — он привстал, чтобы приобнять ее через столик. — У нас зимы довольно теплые. Это просто стыдная история. Если хочешь прореветься, у меня есть пострашнее. — Давай не сейчас... — Давай. Ешь пирожные. Один кекс спустя ей изрядно полегчало, и тихий плач эволюционировал в экзистенциальный кризис. — Мы как в какой-то блядской стремной сказке, — проворчала она, кончиком ложки выковыривая из тарталетки варенье. — В оригинале братьев Гримм? — передернулся Джаба, пытаясь забрать у нее подвергнутое остракизму лакомство. — Хуже, — она переключилась на торт. — Не люблю голубику. А знаешь, кто ты из персонажей сказок? — Ну? — Маугли. — Потому что рос в кустах? — предположил он. — Потому что «Маугли» означает «лягушонок». С секунду Джаба осознавал заложенную в шутку игру слов, а после рассмеялся под несколько истеричный хохот девушки. От этого веселья повеяло накрывшим обоих облегчением после неожиданно всколыхнувшихся, теперь словно утративших свою силу детских горестей. — А я бандерложка, — с гордостью похвасталась Кира. — Почему? — удивился он после паузы, вызванной напитком. — Я думал, Багира. — Не потому что похожа на макаку... — хихикнула она. — Вернее, не только поэтому, а потому что мы с тобой эти, как их... Неприкасаемые. — Парии, — подсказал он, медленно выдохнув в солидарности. — Эй, пария, — она вытерла молочную пену с губ и взяла его за руку. — Мы можем начать сначала. Сами. Он улыбнулся в ответ — ей и растекающемуся теплом по трахеям чувству, которое уже не надеялся испытать. Неожиданно в бесконечно одиноком, не дотягивающим до понятия «жизнь» существовании у него без каких-либо усилий и вложений появился кто-то близкий. В тот момент он внутренне пообещал себе, что никому и ничему не позволит нанести ущерб этой дружбе. — Таким изгоям надо держаться вместе, — хмыкнула Кира, подкрепив эту мысль. — Кстати, а почему ты не хотел идти с Алилом? — Уалла! — Джаба хлопнул по столу от неожиданности, наконец-то обнаружив уши, пригодные для вливания давно залежавшихся, подгнивающих душевных помоев. — Он тупой. Невыносимо тупой. Ты просто не представляешь, насколько. — Э-э... — прищурилась она недоверчиво. — Да ладно, большинство людей тупые. — И он плохо трахается, — выждав драматическую паузу, добавил он тише. — Хотя клялся, что нет. — А, ну это другое дело, — она хмыкнула ехидно. — А зачем он тебе тогда? — Машину чинить, — объяснил Джаба. — У него руки золотые в этом. В остальном соломенные. — А почему ты с ним вообще начал встречаться? — она попробовала нащупать в ситуации нить здравого смысла. — Что-то же в нем было хорошее? — Внешность, — не задумываясь, выпалил он. — Парни... — вздохнула она. — Такие примитивные. — Он был похож на моего бывшего, — признался он нехотя. — Ну это все меня-ает! — протянула она, оживившись. — Да нет же, не меняет, — простонал он негромко. — Потому что он пиздец какой тугодум, и я даже не могу объяснить, почему. С ним невозможно разговаривать. Я ему о высоком, он — дай-дай-дай. Дай в жопу. Дай в роту. Дай хоть куда-нибудь. Хоть подержаться. — Так это не тупость, — пожевав, решила Кира. — Это недоеб. У него просто кровь от мозгов к члену приливает и все, работает только нижняя голова. Или он реально влюбился, парни когда влюбляются, всегда ведут себя как дебилы. А вот у меня, между прочим, никогда не было никаких проблем с Алилами, Махмудами, Ахмедами. Нет Ахмеда, нет проблем! Джаба поперхнулся напитком и закашлялся под ее торжествующий хохот. — Я вот о чем подумала, — она перевела дыхание. — Почему секс с другим мужчиной — это всегда унизительно? Ты не выкинешь это из головы. Избежать можно, только имея постоянного партнера, которому доверяешь. — Вот именно, имея, — невольно согласился он. — Как оскорбить женщину? — не прекращая веселиться, стала рассуждать она. — Сказать, что она трахается с мужиками. Как оскорбить парня? Сказать, что он трахается с мужиками. Вывод? Трахаться с мужиками — это подстава. — Мне как-то даже нечего возразить. — Это как открыто любить полных девушек, — она вздохнула, глядя на усыпанное крошками блюдо. — Чуть-чуть лучше, чем быть геем, но все равно не круто. — Что за глупости? — Джаба перестал улавливать логику ее рассуждений. — Ну смотри, оба варианта портят тебе репутацию как мужчине, — неопределенно махнула она рукой. — Если хочешь, чтоб тебя уважали, надо встречаться с худой славянкой с красивым лицом. Я все три раза мимо. — Это у вас на физмате такие правила? — он вскинул брови, подозревая, что столкнулся со стаей доселе неведомых тараканов. Кира несколько секунд смотрела на него недоверчиво, затем, вероятно, осознала парадокс расклада и прыснула. — Во-первых, в чьем кругу репутация? — начал он осторожно. — Бисер и свиньи, знаешь эту историю? По моему опыту, обычно завышенные стандарты — это такая маска, за которой на самом деле куча страхов. Думаю, это даже не надо объяснять. Просто возьми самого невостребованного парня с твоего курса, у него наверняка самые большие требования. Говорю со своего опыта. — Ну... В этом что-то есть, — неуверенно кивнула она. — Но бывает и наоборот. Хотя реже. — Я не могу говорить за девушек, у вас своя система ценностей, но вообще у людей обычно так. Есть реальные вкусы, и есть те, которые ты... Как бы... Декларируешь. Я у себя там декларировал, что мне нравятся целомудренные феи в бурке и я ищу ту самую. А влюблялся, как ты понимаешь, не в фей. Другие декларировали... На самом деле, примерно одно и то же. Чтоб была хозяйка, послушная, религиозная... Ну и далее по списку. Но одному нравились азиатки из сама знаешь каких фильмов, другому девушка-рэпер с выдающимися формами пониже спины, не помню имя, третьему та с туфлями из сериала «Секс в большом городе», четвертому вообще сборная по синхронному плаванию... И так далее. Думаю, у ваших математиков та же ситуация. Я как-то читал, что наши реальные вкусы формируют два фактора — первые сексуальные впечатления и образы взрослых, с которыми была эмоциональная связь. Все остальное — это такая социальная надстройка. — Ну так ты только что подтвердил то, что я сказала, — помолчав пару секунд, скептически подвела она итог его утешающему монологу. — Что когда открыто отступаешь от нормы, это удар по репутации. — Если ты гей, то да, факт, — признал он. — Но если любишь азиаток-синхронисток с выдающимся задом, читающих рэп... Мне кажется, всем все равно. Кира явно собиралась спорить с ним дальше, но снова расхохоталась, воображая эту картину. — По ходу, мои вкусы сформировало гейское аниме, — пришла она к заключению. — Которое я нашла в тринадцать лет. — И теперь тебе нравятся казахи и буряты? — хмыкнул он. — Нет, скорее, женственные доходяги. — Я боялся, что дальше будет «вот как ты»... — Ты не доходяга, — заверила она, сопроводив высказывание ощутимым тычком кулака ему в грудь. — Ты здоровенный такой олень. — Олень? — Обычно говорят лось, но для лося ты не дотягиваешь, слишком нежненький. Так что олень. А у тебя что сформировало вкусы? Образ папы? — У меня был один друг, — подумав пару секунд, он решил, что с ней можно поделиться даже самыми неприглядными сторонами жизни. — Я вроде рассказывал. Такой, знаешь, первый парень на деревне. Ужас какой красивый. Мы жили в соседних домах, он за мной приглядывал буквально с пеленок. И вообще всегда помогал семье, когда была возможность. Я в него года в четыре как влюбился... Так и все. Насовсем. — А он?.. — она заглянула ему в глаза с искренним состраданием. — Это тот, который женился на сестре? — Ага, — он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Посватался, а потом с этой новостью полез мне в штаны, как будто я радоваться должен. Эй-эй, только не реви... — Я не собираюсь! — она воинственно насупилась. — Я хочу его убить! — Тогда моя сестра будет вдовой, — возразил он безрадостно. — Другого найдет, — боевитый настрой Киры вдруг отчего-то позабавил мыслью, что в целом данный план ему импонирует. — И ты теперь всегда влюбляешься в тех, кто похож на того говнюка? — Скорее в типаж, — он задумался, возвращая в памяти ряд лиц и сравнивая. — Наверное, да. Многие мужчины, в которых я влюблялся, были похожи друг на друга внешне. Хотя, если смотреть с точки зрения стандартов в кино и журналах, среди них были и красивые, и не особо. — Есть фотки? — она покосилась на свой телефон. — Можно с компа найти, — он вытащил из кармана свой старый аппарат и помахал им. — А что там было во-вторых? — припомнила она вдруг. — Что?.. Не помню уже, — он замер от неожиданности, затем улыбнулся приязненно. — А-а! Что ты красивая. И в моем понимании худая, если тебя это утешит. И даже наполовину славянка. — Я черножопая и вешу больше пятидесяти кило, — проворчала она, устроив голову на сомкнутых кистях. — Меньше весят в основном дети, — пожал он плечами. — Не думаю, что ты хочешь встречаться с педофилом. Несмотря на свой сомнительный авторитет ценителя дамских физических достоинств, при виде ее неудержимо расходящихся в стороны уголков губ и в стеснении опущенных глаз, Джаба допустил, что его незаинтересованный взгляд всяко полезнее, нежели понты ее столь же юных однокурсников. С высоты четвертого десятка ему было виднее, даже с голубой улицы. Меж тем улица эта Киру интриговала в неожиданно доброжелательном ключе, что в скором времени привело к настойчивым уговорам сопроводить ее в опаснейшем из приключений, каковым ей виделся визит в гей-клубом. Свою позицию она подкрепляла беспроигрышным аргументом, что знакомства в сети несут гораздо больше риска и всегда представляют собой кота в мешке, тогда как на танцполе будущего партнера можно предварительно осмотреть, пощупать, а также оценить не только по внешним параметрам, но и по умению двигаться, чтобы не проколоться в интимный момент и не повторить обескураживающий опыт взаимодействия с Алилом. Упоминание этого бедняги оказалось контрольным в голову, после чего Джаба был вынужден сдаться. Ночь накануне своего первого посещения подобных мероприятий он провел в тяжелых сомнениях о степени безопасности затеи. К утру пришел к выводу, что после угрожающе ласковых намеков Серого и рода деятельности, в которую он в упадническом бреду вписался, мелочи вроде вечеринки в одиозной «Голубой Устрице», словно телепортированной в Питер из комедийного американского кино, его моральным ценностям и инстинкту самосохранения уже никак не повредит. Подготовку к долгожданной гулянке Кира начала с полудня ближайшего четверга, сразу по возвращении с учебы: часа три прокрутилась перед одолженным у соседки высоким зеркалом, намазывая какими-то ароматными субстанциями кудри, перебирая наряды и совершенствуя макияж, в глазах Джабы мало отличающийся от повседневного. Незадолго до запланированного выхода эстетитизирующие экзекуции настигли и его, заставив ощутить себя потрепанной куклой, попавшей в руки особенно жестокого ребенка. Кира собственноручно выстирала его волосы под краном на кухне с остервенением маньяка, предпочитающего топить своих жертв, затем обмазала их теми же липкими средствами и высушила пованивающим горелой плотью феном. — Я овца, — не оценил он ее стараний при взгляде на свое отражение. — В папахе. — Рядом с моей папахой твоя — это так, панамка! — недовольно констатировала она. — Нет, даже не думай, я не буду собирать эту красоту в блядский пучок! — Тогда я сам. — Не смей! Ладно, дай сюда... Найденный, казалось бы, компромисс вызвал у Джабы крайне противоречивые чувства, когда из искусственно растрепанной, почти вечерней прически она вытащила пару прядей, окончательно сделав его похожим на скромную невесту. — Я Наташа Ростова, — пожаловался он. — С бородой. — Ты только что был овцой, определись, — порекомендовала Кира, неотвратимо надвигаясь на него с маникюрным набором. — А есть разница?.. Следующий этап подготовки ко встрече с эфемерным суженным, которого она активно сулила ему с момента, когда он подписался на эту авантюру, поставил ее в тупик черно-серо-камуфляжной гаммой содержимого его шкафа. — Не, ну мы, конечно, можем нарядить тебя в горяченького солдатика, — она задумчиво повертела в руках его пятнистые штаны с удобными карманами. — Но нас на фейс-контроле развернут с этими твоими зарослями на ебальнике... Скорее всего, симпатичном, хотя сложно утверждать под такими кустами. После короткого боя ей удалось нарядить его в собственную нейтральную черную футболку со срезанным горлом и мерцающей стразами аббревиатурой «CK» на груди. — Кельвин Кляйн? — скривился он. — Кира Касаткина! — взмахнула она руками. — Из палатки, за триста рублей. — Теперь я боевик-пидорас, — покрутился он перед зеркалом. — Позывной Наташа. — А у тебя есть что-то не со шнуровкой? — в неодобрении взглянула она на его обувь. — Представь, ты и он, страстные лобзания, приглушенный свет, он лежит перед тобой весь такой красивый, готовенький... А ты такой — погоди пять минут, и садишься расшнуровывать боты. — Как ты дальновидно мыслишь, — усмехнулся он. — Когда два парня встречаются для секса, до снятия обуви обычно не доходит. — Шлюшки, — поддела она. — В точку, — констатировал он без тени улыбки. Идти пешком двадцать минут по подсохшему в целом асфальту в блестящих туфлях на пугающе высоких шпильках Кира отказалась, вынудив его эту же треть часа потратить на поиск места для парковки. Помимо обуви под ее короткой курткой блестел ошейник из страз, крупные серьги аналогичного дизайна и тонкий ремешок на низко сидящих, похожих на лосины джинсах. — Ты понимаешь, что таким видом только подкрепляешь стереотипное мышление? — Джаба в некотором стеснении покосился в декольте ее короткого топа тигриной раскраски. — Злишься, что в тебе видят манго, а потом ходишь в шкуре. — Слышишь, ты, — она дернула его за камуфляжные штаны. — На себя посмотри! — Мне ужас как дискомфортно в обтягивающем, — захныкал он в очереди на фейс-контроль. — Эта майка просто подчеркнет, что я дрыщ. — Ничего не дрыщ, просто не сутулься, — шикнула она. — А то как вареная макаронина. — По ходу, нас тоже не пустят, — пессимистично и в то же время с долей облегчения предположил он, когда несколько прилично одетых, трезвых компаний без объяснения причин были развернуты охраной. — Пустят, я там была уже, — пообещала Кира. — В крайнем случае, тут рядом еще два похожих клуба. Главное, чтоб тебя не приняли за камикадзе. — Не примут, у меня в правах армянская фамилия. — А как тебя там зовут? — Хусик, — мрачно выдал он, глядя, как она начинает беззвучно плакать от смеха. — Не спрашивай. Вопреки опасениям, их пустили без вопросов, с легкостью опознав в Кире «своего». Первые впечатления Джабы об этом странном месте, за исключением презревшего всякую логику гардероба, оказались смазанными: поначалу его напрягли сотрясающие стены басы аудиотехники, затем оглушила непривычно громкая, танцевально-бессмысленная музыка, дезориентировал лабиринт из довольно тесных пространств на разных уровнях и этажах и крайне смутили непрерывные прикосновения со стороны мимо идущих, близко стоящих и активно танцующих. Интимность и без того будуарной атмосферы усугубляло красно-розово-сиреневое освещение и обилие укромных углов с кучкующейся в них, выпивающей молодежью. Легче задышалось ему только в зале с крупным танцполом, баром и главной сценой с блестящим, как туфли его спутницы, занавесом, напротив которой располагался балкон со столиками, перетекающий в лаунж-зону. Осознав, что окончательно запутался в помещениях и коридорах, Джаба решил, что просто станет весь вечер ходить за Кирой и сторожить ее честь от каких-нибудь особенно любвеобильных барышень. С избранного пути его то и дело намеревались столкнуть активно проявляющие внимание ухоженные юноши, которых в таком количестве он до того дня в реальности ни разу не встречал. Это было одновременно приятно и пугающе. — А этот ничего, — подбадривала Кира, активно радея за его личную жизнь. — А вон тот как, нравится? — Мы с тобой из-за мужчин явно не поссоримся, — иронично радовался он кардинальной разности их вкусов. — А кто тебе нравится? — поразилась она. — Охранники, — он рассмеялся, глядя на ее округлившиеся глаза. На деле же привлекательными он находил многих, параллельно с опаской оборачиваясь на многочисленные лица далеко не титульной национальности, с коими встретиться в таких обстоятельствах желал менее всего. Позже чуть успокоился, уловив арабскую речь, и принялся разглядывать окружающих куда смелее, то и дело встречая в ответ приветливые улыбки вместо привычной и ожидаемой агрессии. — Слишком большой выбор, я так не могу, — сдался он в итоге, теснясь к спутнице. — Давай ты сегодня попробуешь запасть на что-то новенькое? — предложила Кира, держа его под локоть и пританцовывая с коктейлем. — Противоположность твоего бывшего. Ищем хрупкого синеглазого блондина! — Я таких не люблю, — захныкал Джаба. — Поэтому и ищем! — Тут одни малолетки! — Сам ты малолетка, это мои ровесники! Единственный светловолосый парень, которого он счел более-менее приятным, был так измазан блестками, что подходить к нему резонно опасалась даже Кира. — Потом неделю будешь глиттером срать! — она хлопнула Джабу по спине. — Ровнее, солдат! — Боюсь спросить, откуда у тебя такие познания. — Аналитическое мышление! А вон тот? Не? Высокий, черненький. Упомянутый молодой человек действительно показался ему довольно симпатичным, да и дергался на танцполе чуть менее эпилептично, чем прочие, наводя на мысль, что имеет отношение к танцам как жанру. Джаба даже почувствовал легкий прилив вдохновения, мгновенно смытый потоком отвращения, когда на том повис другой персонаж, неэстетично втянув свою жертву в традиционный поцелуй крайне пьяных французов. — Фу, — разделила его реакцию Кира. — Продолжаем поиски. — Давай просто отдыхать? — предложил он виновато. — Свое само найдется. — Давай! — с легкостью согласилась она, потащив его на темный танцпол с неоновыми лампами и самой громкой музыкой. — Я не умею танцевать как в клубах, — наклонился он, чтобы прокричать ей в ухо, резонно опасаясь за собственные барабанные перепонки. — Все бывает в первый раз! На, возьми, — она вручила ему уже наполовину пустой высокий бокал. — Чтоб не надо было руками махать! Давай, дрыгайся, как я! — Я слишком длинный, я не попадаю в такт! — он честно попытался сымитировать ее конвульсиональные пируэты. — Расслабься, всем насрать! — Меня щупают! — А меня нет! И это круто! Ремиксы хитов из восьмидесятых и девяностых периодически сменялись чем-то малоузнаваемым, наводя на мысль, что они попали на какую-то тематическую ретро-вечеринку. Когда стиль диско сменился на нечто мелодичное и в целом приятное, у Джабраила случился первый в жизни опыт парного танца с девушкой, если таковым можно было называть бессистемное шатание в обнимку. — Жаль, что ты гей! — сообщила ему Кира без особого сожаления на лице. — А то я б влюбилась! — Ты тоже очень красивая, — он приязненно вернул комплимент, погладив ее по влажной спине. — Я не говорила, что ты красивый! — съехидничала она ему в ухо. — Овай... — шутливо расстроился он. — Да шучу, шучу, красивый! — Тогда жаль, что ты не парень! — У меня бы тоже был двадцать сантиметров! Она устроила голову у него на плече, до конца медленного танца открыв ему обзор на пары вокруг. Средний показатель привлекательности мужчин в этом клубе действительно в разы превышал общепитерский, однако Джаба против воли продолжал раз за разом сравнивать любого из претендентов на свое внимание с Юусупом. И ни одинне дотягивал. Тяжело было признать, что до сих пор он не встречал никого, включая тех, с кем заводил отношения, кто мог бы надолго сместить с пьедестала совершенства его первую любовь. Ни у кого не было Юсиных льдистых глаз, его гордого профиля, хищных бровей, уверенного взгляда, голоса, осанки... Ощутив неожиданный прилив злости при мысли о его вечно прямой спине, из чувства противоречия Джаба окончательно расслабился, что на удивление привело к более комфортному шатанию. Когда бодрая музыка снова ухватила бразды правления, Кира потащила его в большой зал, предрекая некое заявленное в афише зрелище. Пока она, стянув у него кошелек, заказывала у бара очередной коктейль, он успел понаблюдать за краем сцены, на котором спортивная блондинка с надменным лицом активно скакала вокруг микрофонной стойки, неубедительно изображая пение. — Здесь хоть потише, — вяло порадовался он, когда Кира вручила ему разноцветную субстанцию в бокале для мартини, по вкусу напомнившую залитую лимонадом тертую клубнику с мятным сиропом. — Без алкоголя! Я сказала, что ты водитель, — предупредила она, в следующее мгновение вдруг запрыгав на месте и указывая пальцем на сцену. — Смотри, там Темникова! Джаба вытянул шею, чтобы разглядеть особу, в которой та признала знакомую исполнительницу, но увидел только троицу из странноватых девиц, пляшущих с микрофонами в костюмах не то школьниц, не то монашек. — Это не она, — он присмотрелся и запоздало сообразил, что девицами артисты как раз не являлись, в особенности правая, более прочих силуэтом напоминающая высокого широкоплечего спортсмена. — Это вообще не девушки... — Ну естественно! — Кира посмотрела на него с удивлением. — Это же травести! — Левый и в центре еще ничего, — поделился он впечатлениями. — Но правый как-то совсем не вписался в образ. — Темникова классная! — настояла она. — У них платья как на Евровидении! Ну, помнишь, «Серебро»? Третье место! — Это Темникова, если б она лет десять проработала на трассе, — он попытался остудить ее энтузиазм. — Пошли поближе! — Кира схватила его за локоть и потащила к сцене. — Смотри, у нее даже щель в зубах! Следующую пару минут Джабраил потягивал прохладную сладкую смесь, размышлял, куда деть бокал, и вместе с тем пребывал в непроходящем недоумении, почему публике так нравится это вычурное кривляние. Он даже несколько раз оглядывался на толпу, но не обнаружил ни одного сколько-нибудь скучающего или недовольного лица, в конце концов расслабившись и сделав вид, что просто сторожит подругу. Музыкальный номер, как оказалось, состоял не из одной композиции, но из целого попурри, и длился несколько дольше положенных жанрами поп-музыки пары минут, потому он успел в подробностях рассмотреть всех троих артистов. Дискомфорт от высокого парня справа постепенно улетучивался, хотя его присутствие все так же превращало всю постановку из сомнительной эротики в гротескную пародию уровня «Аншлага». Левая, подсушенная юная блондинка, судя по напряженному лицу, не то волновалась, но то пыталась не забыть последовательность движений. Центральную «Темникову» он выше пояса пристально не разглядывал, так как к собственному стыду залип на «ее» ничем не прикрытые, блестящие как от масла бедра, мелькающие между неприлично коротким подолом черного платья и плотными чулками. — Ты что, пытаешься высмотреть у нее член? — заметила его увлеченность Кира. — У него ноги красивые, — он наклонился к ней на секунду. Некоторое время он провел, убеждая себя, что не должен испытывать стыд или вину за то, что его почему-то завораживают чьи-то идеальные бедра без единого волоска, движущиеся на уровне его глаз, даже если эти бедра принадлежат заметно потасканной «Темниковой», переигрывающей и, похоже, не слишком трезвой. — Мне тоже она нравится, — подмигнула Кира, подлив масла в огонь его внутреннего диссонанса. — Сама все тащит, как в оригинальном «Серебре». Я там тоже других девочек не помню. — Левая танцует ничего так, — попытался реабилитироваться он. — Ага, как на кассете с фитнесом, — довольно точно подметила она. — А правая перегибает, — усмехнулся он. — Ей бы в цирк. — Зато в центре порнозвезда! Он плохо понимал, насколько это разумно — сердиться на себя за необъяснимый, девиантный интерес к персоне, которая в других обстоятельствах, вероятнее всего, его бы мгновенно оттолкнула. Можно было списать все на волнение, заразность восторгов публики или провокацию со стороны Киры. Было сложно представить, как выглядел бы этот мужчина после душа и в неглиже, но в тот момент характерная щель между зубами, черные туфли-копыта с острыми каблуками и агрессивный боевой раскрас придавали ему вид конченой стервы. Он определенно не был похож ни на кого, кем когда-либо любовался Джаба, да и никаких достоинств, помимо идеальных бедер и артистизма, в своей наружности не имел вовсе: далеко не красавец на лицо даже сквозь слой косметики, мелкий и тощий, как голодающий беженец — кому такой вообще способен приглянуться? Однако ловкость движений, легкость походки в похожей на пыточные инструменты обуви, почти непристойное виляние задом и малозаметные, но проникающие в сознания поглаживания собственной мелкокалиберной тушки — все это выливалось в эротику на грани легального, несмотря на наглухо закрытое, хоть и короткое, платье и полоску голой кожи шириной в ладонь. Судя по овациям, подобная реакция возникала не только у Джабы. Когда номер закончился и левая спортсменка с правой клоунессой скрылись за мерцающими кулисами, ему стало даже немного жаль, однако центральную артистку публика отпускать не собиралась, несмотря на выражение ее лица, по которому можно было сделать вывод, что все присутствующие должны ей денег. — Темникова, выходи за меня! — слегка перебравшая горячительного Кира умудрилась проникнуть к самому краю сцены и наглым образом перекричать все прочие голоса. — Так сразу? — «дамочка», сняв со стойки микрофон, неожиданно уставилась на нее, в то время как пробирающийся следом Джаба болезненно скривился от слишком открытого, пронзительно резкого сквозь фильтры отвратительной аудиотехники, определенно мужского голоса. — Никаких букетов и конфет, даже трусы в меня не кинешь? — Могу лифчик! — самоуверенно предложила Кира, вынудив Джабу от греха подальше сжать ее за плечи. — Вконец лесбухи охуели, — местная звезда с режущим слух тембром театрально изобразила шок. — Прямо как в анекдоте... «Здравствуйте, я ваш новый сосед. — Сверху или снизу? — Что, так сразу?». Бородатом, как вот этот мальчик, который щупает мою невесту. Джаба от неожиданности не сразу понял, что обращаются теперь к нему. — Эй, культяпки убрал, черкешенка! — «дамочка» шагнула к самому краю сцены и уставилась на него сверху, напугав суровостью приказа, но быстро смягчившись. — Прошу прощения у нацменов, я хотела сказать, черешенка. Кисуля, если будет приставать, цапни его за черешенки и сожми, станет шелковый, я проверяла. Так вот, кисуль, по-первых, я девушка приличная, без калыма обычно замуж не хожу. Комплект бэушного белья не засчитан, даже с такой упругой троечки, — к Кире она обращалась гораздо ласковее, демонстративно заглядывая в глубокое декольте тигриного топа. — Во-вторых, я для такого уже старая, как говорится, стою у ресторана, замуж поздно, сдохнуть рано. — Троечка в счет калыма! — Кире явно внимание эксцентричной особы польстило. — Она у тебя отстегивается, что ли? — Дать примерить? — Да не, ну представь, кисуль, такая плоскодонка, как я, и вдруг с такими шикарными буферами. Разговоры пойдут, что силикон вставила, а я же обычно а-ля натюрель, — она подергала себя за уложенные в прическу волосы, демонстрируя отсутствие парика. — А где твоя грудь? — поинтересовался кто-то еще более хмельной из зала. — Резина не прошла техосмотр, — дама изобразила экспрессивную, саркастично-стервозную тоску. — Пришлось отправлять в сервис, чтоб на зиму прошиповали. Буду как рок-звезда. Ну или как презерватив с пупырками, кому что ближе. Переместив руки Кире на талию, разрывающийся между нервным смехом и испанским стыдом Джаба никак не ожидал, что вскоре снова станет центром всеобщего внимания. — Черешенка, что ты такой перепуганный? — повернулась к нему артистка без какого-либо предупреждения. — Глаза как у высирающей орех белки. Гетераст залетный, что ли? Во френдзоне у кисули? А ладонь в бинте, потому что натер? — она снова подошла и снисходительно присела рядом, погрузив его в облако тяжелого приторного парфюма. — Ничего, стопроцентных гетерастов не бывает, бывают хуевые презенты и мало водки. Или это тебе в тыл таранами напирают? Очко с игольное ушко скукожилось, да? Эй, задние ряды, не трогайте юношу за зад, он закрылся... В себе. — Ответь ей, ответь! — повернулась к нему Кира, судя по виду, готовая запищать от восторга. — Что ответить? — вытаращился на нее Джаба сконфуженно. — Отстань от него, кисуль, — мурлыкнула дама. — У мальчика культурный шок. Я сама к нему попристаю. И как зовут нашу черешенку? — Хулио, — охвативший его стресс резко перешел на стадию активации пассивно-агрессивного юмора, провоцируя принять вызов и посоревноваться в язвительном остроумии. — Хуйло? — она сделала вид, что не расслышала. — Ах, Хулио!.. Ка-амбьо долор пор мешок бабла-а... А кисулю случайно не Кончита? Для полноты картины. И где же такой красавец уродился? — Тут, на месте, — вопрос застал его врасплох. — В Гудермесе? — она вскинула черные брови. — Я не расслышала, ты так тихо там лопочешь себе под нос... Секундное напряжение отпустило его с логичным выводом, что такие совпадения иногда случаются, как не раз показывала практика. — Но это правильно, хороший мужик — он такой: тихий и покорный в быту, громкий и неутомимый в постели. Оцени себя в ебле, а, Хули? — она потянулась и фамилиарно погладила его по щеке настолько неожиданно, что он не успел даже отшатнуться. — По шкале от нуля до десяти насколько ты злостный ебарь-террорист? — Двадцать! — вмешалась Кира, учуяв возможность прорекламировать протеже. — У него двадцать сантиметров! — Уалла, за что, — взмолился он шепотом, уже готовый закрыть ей рот ладонью. — Да неужели? — дама на сцене утрированно поразилась, поднявшись. — А ну-ка встань сюда, покажи! Всем же интересно... Хотя нет, не показывай! А то на такую видную ягоду все местные соски слетятся. Лучше тихо посиди где-нибудь, я тебя потом найду и устно порадую, — она снова перешла со звукового режима электропилы на приятное мурлыканье. — У меня большой рот, у тебя большой хуй, мы идеальная пара, а хули? После этого несерьезного обещания Джаба окончательно рассорился с собственным организмом, так как открывшаяся крайне сомнительная перспектива отозвалась в нем физическим шевелением в штанах. — Кисуля, охраняй там этот клад, я первая забила, — «Темникова» подвигала бровями в адрес Киры. — Если наврал, сама в рот выебу. Меня на днях так один мерзавец увел в темный уголок, обещал нефритовые колоссы до облаков, небо в алмазах, жемчужные фонтаны... Всю измацал, обслюнявил, макияж испортил, наряд помял. Я уже встала своими коленками нежными в лужу спермы с водкой, губы облизала, чтоб ему приятнее было, рот пошире открыла, штаны ему стягиваю, а там... — она драматично вздохнула, сделав паузу. — Побег от горошка. И хоть бы душистого, но нет... А, так вот же он! С балкона свисает, сучок усохший! Как тебя зовут? Игорь? Как удобно рифмовать. Сколько тебе лет, подлец? Двадцать восемь?!.. Какой ужас. Вот, друзья, что питерский воздух с людьми делает. — Я же был бухой! — смеясь, прокричал обвиняемый откуда-то сзади. — Давайте проголосуем! — предложила дама со сцены под всеобщее веселье. — Размер имеет значение? Кто сказал «нет»? Где этот волк-одиночка? Последний романтик Петербурга. Эй, Игореш, давай я тебе свой пинцет подарю, а ты подойдешь к этому наивному глупцу, спустишь штаны и покажешь, какие бывают трагедии у людей... Как зачем пинцет? Дрочить! Не в состоянии больше сдерживаться, Джаба под Кирины восторги присоединился к хохочущей публике, отдавая должное тому, с каким нескрываемым удовольствием эта явно импровизирующая стерва обмазывает эфемерными экскрементами случайных жертв из зала. В какой-то момент он даже позавидовал ее вербальной беспринципности, хотя и считал себя одаренным в способности экспромтом нести чепуху. В отличие от него, ее не стесняли ни рамки растворившихся бесследно приличий, ни моральные ценности, ни сохранность собственного эго. Прилюдно обесчестив еще пять или шесть случайных жертв, она походкой актрисы из пятидесятых удалилась за кулисы, предварительно объявив следующий номер, в рамках которого «левая» блондинка в новом, гораздо более открытом наряде, собиралась демонстрировать свою пластику и другие таланты. — Это просто кошмар какой-то, — проводив ее взглядом, Джаба повернулся к Кире со смесью ужаса и восхищения. — Мне бы такие конструкции даже в бухом угаре в голову не пришли! Такая, не побоюсь этого слова... Блядища... — Она на тебя запала! — запрыгала та в ликовании. — Это просто шоу, — смутился он. — Остальных облила говнищем, а тебя наоборот! — Кира обняла его за шею, повиснув. — Все, я нашла тебе парня! — Да успокойся ты, — Джаба попытался поставить ее на ноги, нервно посмеиваясь. — Я с тобой больше никуда не пойду... — Ты теперь обязан к ней подкатить! — известила его новоявленная сваха. — Она обещала тебе отсосать! — Я никогда ни к кому не «подкатывал», — признался он в возмущенном стеснении. — Ты что, не хочешь бесплатный минет?! — завопила она. — Я даже не уверен, что она парень… — Конечно, парень! — встряхнула его за руки Кира. — Дрэг-дивы все парни! Но зато эта такая шмакодявка, что точно не покусится на твою жопу! А если даже попытается, ты ее просто за шкирку поднимешь и отставишь в сторонку! Пока следующий час Кира сканировала зал, высматривая артисток, Джаба погрузился в рассуждения, выискивая подвохи и постепенно внутренне соглашаясь с тем, что данная персона в его случае — вариант приемлемый и безопасный. С таким вокабуляром и манерами она точно никак не могла быть связана ни с кем, кто стремился бы ему навредить, а также не грозила физическим ущербом ввиду субтильной комплекции. К тому же вряд ли она стала бы упражняться в изобретательном злословии наедине с ним или пытаться задеть вне сцены. — Купи ей напиток! — приказала Кира воинственно, дернув его за штаны с неожиданной силой и указывая на конец барной стойки, где эксцентричная особа, переоблачившись в бежевое узкое платье, лениво беседовала с барменом. — Купи-и-и! — И что потом? — шикнул на нее Джаба, сопротивляясь попыткам утянуть его в ту же сторону. — Кто тебя домой повезет с твоим шпильками? — Такси! — не унималась девушка. — Иди уже! Помимо борьбы физической с ним в тот момент приключилось внутреннее сражение вспыхнувшего либидо с резонными опасениями и здравым смыслом. Ему действительно прежде по странному стечению обстоятельств ни разу не приходилось проявлять инициативу в знакомстве, в особенности с такими, как эта артистка. Он находился в замешательстве, не понимая, в каком роде к ней обратиться, кем она является физически, даже если рождена мужчиной, делала ли какие-то корректирующие пол операции, как с ней обращаться и чего ожидать в более тесном контакте... Что может ее обидеть или будет считаться моветоном, кем она предпочитает быть вне сцены и какую позицию выбирает в сексе — все эти вопросы успели пробежать чередой в его сознании за считанные секунды, завершившись внезапным выводом, сформулированным также в виде вопроса: какая вообще может идти речь о приличиях в общении с человеком, который со сцены хвастался тем, как стоял коленями в сперме и публично обещал взять в рот у незнакомца? Обещание это грело душу и некоторые части тела, что и стало главным фактором, побудившим к действию. Он достал кошелек, вручил Кире косарь на такси с напутствием отправляться домой и не ошиваться в одиночестве под градусом, затем жестом подозвал бармена, попросив налить «даме» то, что она обычно пьет. — Воду? — рассмеялся приветливый парень, ловко подхватив бокал. — Они не очень-то пьют на работе. — А можно что-то посолиднее? — спросил он раздраженно, в легком волнении никак не настроенный на игривый флирт. — Ликер какой-то? Вино? — Этой лучше виски, — подмигнул бармен. Дождавшись, пока заинтересовавшая его особа в вальяжном недоумении уставится на стакан перед собой, он для сохранности остатков самоуважения перестроился на максимально пренебрежительный режим, серьезно сомневающийся в своих навыках романтических знакомств, но вполне уверенный в умении стрелять остротами. — Девушка, можно вас? — он никак не ожидал, приблизившись к ней, что миниатюрная даже на сцене дама, все еще стоящая на своих копытах, окажется ему по плечо. Та медленно обернулась к нему, в деланом изумлении вскинув и без того высоко нарисованные брови, оценивающе оглядела снизу вверх, в итоге задрав голову, из-за чего Джаба не смог удержать смешок. — Тебе с твоей двадцаточкой все можно, — судя по расфокусированному взгляду, она уже изрядно приняла на душу, вопреки заверениям бармена. — Что хотел, мальчик? — Да так, черешней угостить, — улыбнулся он с очевидным намеком, спровоцировав ее на задушенный смех. Несколько секунд, пока она раздумывала над ответом, он также молча разглядывал ее лицо, отчего-то вдруг показавшееся смутно знакомым, будто они встречались когда-то или, может, он видел кого-то похожего во сне. Заявления про большой рот оказались правдивыми, он действительно первым бросался в глаза среди прочих также крупных черт лица, и был подчеркнут пурпурной, будто бархатной помадой. Далее взгляд цеплялся за родинку на щеке, как у испанки, полз вверх по идеальной коже... Или идеальной штукатурке к большим, чуть раскосым, абсолютно черным глазам. В барном освещении они, как зеркальные, отражали фиолетовые вспышки и казались колдовскими, завораживающе обещающими... — О-о, да тут сам дон Хулио, — громкий мужской голос у самого уха сбил весь потусторонний флер их зрительного контакта. Обладателем его оказалась та самая «правая» клоунесса, портившая Джабе впечатление от первого в жизни травести-шоу своими неуместными параметрами в быту весьма привлекательного тела. Смыв грим и переодевшись в облегающую белую футболку и светлые джинсы, она... Вернее, он — на секунду заставил усомниться в верности выбора интрижки на грядущий остаток ночи. Его сопровождала светловолосая коллега, так и не вышедшая из образа, но сменившая макияж на более сдержанный, а костюм для выступлений на блестящее микроплатье с лесками вместо бретелек. — Что, приглянулась наша леди Вирджиния? — в парадоксально одобрительном наезде обратился к нему парень. — Мы ее так прозвали, потому что она никому не дает! — пожаловалась блондинка с недовольным видом. — От слова «Верджин», типа, как целомудрие по-английски. — С тех пор как кинула своего кошмарного ухажера, — кивнул он. — Он был похож на дохлую мышь... — подхватила она. — Истлевшую, которую пожевала кошка, а потом переехал поезд. — Не то что этот, посмотри, детка, — они переключились на потягивающую виски подругу, заговорив наперебой. — Размером с нормального мужика... — Молоденький, горяченький... — Волосы красивые... — Из дикого леса дикая тварь... — Всю ночь будет тебя вертеть и жарить, как куру-гриль... — Да, тряхнет стариной, — со смешком съязвила сама дамочка. Джаба прыснул невольно, хоть и продолжал ощущать себя паршивым бараном, которого пытаются продать в дождь на рынке. Он четко считывал по перекроенному краской лицу, что ей, скорее всего, уже за сорок, и при этом затруднялся представить, что мог бы повестись на кого-то вроде нее даже двадцатилетнего. Однако юный аналог вряд ли так невозмутимо отмачивал бы непристойные пассажи со сцены, не учись он в театральном. Блондинке в микроплатье как раз на вид было чуть за двадцать, но жеманность и глуповатые глаза нивелировали всю привлекательность ее близкой к идеалу фигуры. — Может, он и шашлык тебе потом пожарит, — подруги буквально заталкивали жертву в его объятия. — Не то что этот твой эко-кролик-сыроед... — Моль убогая... — А этот с пылу с жару... — Покажет тебе эти твои жемчужные фонтаны... — Таранные орудия... Было необъяснимо приятно ее обнимать. На ощупь она казалась еще меньше, чем на вид, и пахла одуряющей смесью из виски, отголосков сладкого табака и густых, пряно-ягодных духов. Джабраил окончательно перешел во внутреннем монологе на женское местоимение, все так же нагло разглядывая ее лицо и бросив попытки вспомнить, где мог ее видеть прежде. Впервые в нем бушевал глубочайший диссонанс от понимания, насколько она в общепринятом смысле некрасива, в сочетании с яркой физиологической реакцией тела на контакт с ней, ее образ в целом, проклятое обещание и опьяняющий взгляд. Она все продолжала смотреть в ответ — с драматичным фатализмом и немного обиженным выражением лица, будто это он был повинен в том, что у нее не сложилось с ненавидимым ее подругами эко-кроликом. Джаба считывал все условно непривлекательные детали — то, что она не молода и тощая настолько, что в декольте он мог видеть кость ее грудины; что у нее слишком широкий рот, слишком резкие скулы, слишком узкие плечи и в целом все какое-то дисгармоничное — тот случай, когда в одном человеке случился откровенный перебор изюминок. И щель, и родинка, и зрачки-зеркала, и приоткрытый бордовый рот, и иссиня-черные волосы в контрасте с бледной кожей... И странное выражение влажных глаз, пробуждающее на бессознательном, инстинктивном уровне нетипичное и пугающее желание подавить, овладеть и присвоить. Использовать, не спрашивая позволения. Может быть, сделать немного больно. До разумных пределов. Еще один стакан виски спустя он увел ее из клуба с неозвученным сравнением, что украл для себя невесту — с определенной целью и без каких-либо последующих обязательств. Эта порция алкоголя, наверное, была лишней, так как дамочка вознамерилась отключиться прямо в машине, что он встретил с неожиданным спокойствием. Его не волновало ни ее состояние, ни имя, достаточно было адреса и временного прозвища Вирджиния. Его личная проводница в ад с собственными, попрятавшимися в самых глубинах подсознания демонами. Маленькая, как подросток. Лохматая, как он сам, когда таковым являлся. Мысль, что он мог бы удержать ее без усилий — не то что обе кисти одной рукой, но всю, целиком — посылала всю кровь по артериям вниз, лишая любой критичности в оценке ситуации и своих действий при полном эмоциональном штиле. Он помог ей выйти из машины, не забыв сумку, зайти в парадную, нащупать нужный этаж, не съехать по стене лифта, отпереть входную дверь. Плохо соображающую и переставшую справляться с высокими каблуками, подхватил на руки, запоздало удивившись тому, как завел его тот факт, что она легкая, как ребенок. Наверное, отстраненно думал он, укладывая ее на кровать и задирая кверху слишком узкое платье, как-то так педофилы и становятся на преступный путь. Идентифицируют себя со своим насильником. Провоцируют искусственно реверсивную ретравматизацию. Под единоличным контролем. Но ему не было ни хорошо и ни плохо от того, что она такая миниатюрная. Его просто подкупило обещание, а затем увлекла ее виктимность и этот перебор изюминок, а не параметры мальчишки. Будь она выше и крепче, ничего бы не изменилось. Или нет?