Of All The Love Stories

Город дышал томно, с меланхолично-изнеженным присвистом легкомысленного сквозняка, сонный после душного летнего ливня, искрящегося по асфальту под игривым солнцем за вуалью шифоновых облаков. Стянутый торжественным парчовым корсетом полуденной показной морали на мраморно жестких косточках-колоннадах, опоясанный сияющими шнурами черного шелка электролиний, влажный, будто сон юной монашки, он кокетливо поправлял кудри прохладных волн по каналам, многообещающе зазывал в будуарный полумрак глубоких и узких дворов-колодцев, подставлял для прикосновений свои ажурные, как подвязки на нежных бедрах целомудренной невесты, перила лестниц в таинственных сумерках парадной... — Всем стоять, работает ОМОН! — воинственный клич едва не сбил побелку с высокого потолка, когда уцелевшая не иначе как чудом многострадальная дореволюционная дверь распахнулась от щедрого пинка тяжелой подошвы. Створка коротко взвизгнула петлями от неожиданности и отскочила от стены с глухим ударом, сделавшимся вступительным аккордом к звенящей, негостеприимной тишине. В миг из стремительной, пышущей праведным гневом помеси мародера-народовольца со взбесившейся фурией Джеффри эволюционировал в того несчастного ночного нелюбителя полумер, кто лишь в утреннем уединении вдруг запоздало осознает себя в эпицентре удручающего состояния, в массах зовущегося похмельем. Этот Амиров, похожий и масштабами, и экстерьером, и поведением на извалявшегося в придорожной пыли алабая, обманчиво добродушного и в то же время на своем веку подравшего достаточно волков, навязчивой компанией обеспечивал стабильно высокий уровень адреналина, чтобы временно отвлечь от вялости конечностей и головной боли. Очередной ее приступ стал уважительным оправданием для набега на аптечку предусмотрительной подруги, посмевшей отсутствовать в столь критичный жизненный момент. На незастеленной кровати и прочих горизонтальных поверхностях взгляд Джеффри зафиксировал следы мучительных сборов, каковые случались у нее считанные разы за всю историю их знакомства: смятые платья соседствовали с грудой открытых коробок из-под обуви, а туалетный столик венчало содержимое пары выпотрошенных косметичек. Куда эта эксцентричная особа собиралась в такой спешке, еще и в полдень, вычислить по косвенным уликам он даже не пытался, обескураженный невозможностью вывалить на нее все многообразие не самых пристойных шуток про десант в полноте форменной цветовой гаммы, каковые вспомнил и изобрел, не без труда преодолевая два лестничных пролета. Ввиду отсутствия хозяйки квартиры Джеффри собирался воспользоваться возможностью и, как взобравшийся на запретный стол кот, вдоволь поваляться на удобнейшей из кроватей, совершить новую ревизию расположенного в смежной комнате обширного гардероба, перетрогать все самые изысканные платья, перенюхать парфюмы, перемерить бижутерию, перепробовать помады… И все же нетипичный хаос в средствах макияжа и разоренная постель позволяли предположить, что Гюзель все еще остается где-то поблизости, варит кофе на кухне, медитирует в комнате раздумий или курит в одно из выходящих во двор окон. Прежде чем направиться к себе, он затолкал пакет с продуктами в холодильник, по периметру обошел все закутки коридора и заглянул в каждую дверь, включая три некогда просторных, ныне бессистемно заваленных древней рухлядью помещения на стороне эклектичной кухни. Из любопытства не постеснялся постучать и подергать ручку в жилище соседа, делящего с ними более ста шестидесяти метров площади, дышащей вековой стариной и условно пригодной для жилья. В первую встречу тот галантно представился на французский манер претенциозным именем «Андре» и выглядел не слишком заинтересованным в теплом общении, во вторую Джеффри наткнулся на него, будучи при полном параде, вынужденно выслушал ряд одически-поэтических экзерсисов в свою честь, после чего принялся эту творческую личность по возможности избегать. Кроме них с Гюзелью и снобоватого любителя дамочек пофривольнее «Андре» в квартире незримо обитал только домовой, кем Джеффри почитал дальнего родственника Гюзели, если он помнил верно, брата жены дяди мужа ее сестры, для удобства прозванного кузеном. Этот тихий паренек вел настолько затворнической образ жизни страстно увлеченного кружевом кодов программиста, что заговорить с ним в последние месяцы получилось всего пару раз. Отделяющая хозяйку квартиры от родни гардеробная и все четыре спальни располагались по фасадной стороне ветшающего пятиэтажного здания, окнами выходящего на прилегающий к каналу Грибоедова неприметный переулок — свесившись с подоконника, по левую руку Джеффри мог наблюдать беспокойную водную гладь, по правую — еще более хаотичный перекресток. В отличие от хозяйской комнаты, обставленной в лучших традициях антикварного шика эпохи модерна, хоть и без излишеств и дурновкусия, свой будуар Джеффри обустраивал, ориентируясь на собственные, как ворчала Гюзель, провинциальные представления о прекрасном: вся мебель в его комнате представляла собой единый вульгарно-резной ансамбль золоченого дерева, от шкафа и столика для макияжа возле окна до вместительного комода и широкой тахты, которую он не единожды проклинал, обзаводясь раз за разом точечными синяками на бедрах благодаря ее острым бортам. Раскладывал он ее редко: во-первых, давно не водил никого к себе, не желая подставлять потенциальных кавалеров под оценивающий взгляд опытной подруги, обламывающей романтические перспективы краткими, едкими и, как показывал печальный опыт, проницательными характеристиками; во-вторых, предпочитал спать на двух матрасах, впервые в жизни признавшись себе в собственных потребностях иногда побыть принцессой. По этой же причине плотные бордовые шторы были увешаны светящейся гирляндой на батарейках, а на дверях шкафа гордо красовались самые позорные из задокументированных на фото воспоминаний о приключениях их доблестной четверки див. Телефон, о котором он в пылу алкогольного забытья и думать позабыл, обнаружился в кармане все той же ассиметричной косухи — ее заботливая Гюзель повесила на спинку стула, заодно водрузив на подоконник пышный букет из темных роз с крупными тугими бутонами, как поступала всякий раз, когда находила презентованную цветочную композицию не подходящей к синей гамме собственного интерьера. Вытряхнув трофейное наследство от мадам Амировой на стол, Джеффри капризно выудил из макияжной горки все палетки, долго не живущие в его косметичках из-за привычки использовать сумку в качестве гибрида булавы и пращи. К ним присоединились вечно сохнущие туши, которые он так и не приучился плотно закручивать, и несколько ярких помад. Прочее он смахнул обратно в пакет, совершенно не заинтересованный ни в уходе, ни в цветокоррекции своей физиономии — эта задача оставалась для него непосильным умственным трудом и была беспечно делегирована подругам. Этот пакет он вознамерился вручить им при встрече в рамках благотворительности, каковой в их тесной компании по доброй традиции именовался бесконечный круговорот всевозможных средств, способствующих совершенству артистических образов. Алиса делилась с творческими единомышленницами обрезами ткани, фурнитурой и добытыми в театральных кругах костюмами, Николь сбагривала ненужные подарки от своих многочисленных ухажеров, Гюзель — трофеи, разными путями добытые у состоятельных клиентов, сам Джеффри преимущественно приносил в их тесный круг смуту, хаос и мелочи вроде сезонного гриппа. В первой половине того дня его интересовали два фундаментальных вопроса: есть ли побочные эффекты у злоупотребления аспирином и каков наиболее действенный способ отвадить неугодного кавалера, на которого все фибры инстинкта самосохранения неизменно отзывались противным, как советская пожарная сигнализация, пронзительным звоном. Фактор гипнотического голоса срабатывал исключительно в присутствии его обладателя и терял всякую силу в момент расставания, но было что-то еще, неуловимое, бессознательное, тревожащее и заставляющее сомневаться в собственной способности быть последовательным. Джеффри прочувствовал этот диссонанс под вечер, когда решил отдохнуть и провалился в неглубокую, но продолжительную дрему с реалистичными сновидениями в полноте авангардистского абсурда, приправленными ярчайшими интимными сценами, отчего проснулся он возбужденный, вспотевший и злой. Беспрецедентно наглый даже по его меркам, как сам представился, Додик своей широкоплечей тушей вытеснил из мира грез всех бывших, состоявшихся и не слишком, и с тем же напором принялся склонять негодующую жертву к теснейшему из союзов, вот только силы воли у таковой вне бодрствования оказалось в разы меньше, отчего собственная фантазия во всех красках продемонстрировала, чего Джеффри собирается себя лишить. И если подруги пребывали в неколебимой уверенности, что он способен без труда постоять за себя, даже будучи обстоятельно подшофе, сам он в тот момент в своей неуязвимости всерьез засомневался. К глубокому вечеру, когда Гюзель зацокала каблуками по паркету коридора, он отчаянно пытался не уплыть в увлекательные глубины собственных удручающе пессимистичных фантазий и в то же время уследить за кофе в новой керамической турке, кружа в бесцельном вальсе вокруг обеденного стола просторной кухни и напевая себе под нос. Цокот сменился коротким блаженным стоном, грохотом сброшенных туфель и мягкой, почти беззвучной поступью, после чего в дверном проеме с пачкой сигарет в руках и очередным пышным веником ярко-розовых бутонов возникла томная вампирша, учуявшая запах свежих кофейных зерен. — Это для кого такая красота? — оценил Джеффри глянцевый блеск узкого черно-бордового платья и винной палитры макияж. — Ты хоронила старого мужа-миллиардера, безвременно скончавшегося при загадочных обстоятельствах? — Это мне, — проигнорировала она вопрос, устремившись к новой турке с торжеством справедливости на лице. — О могучая мастерица плотских утех, — томно выдохнув, он достал из холодильника пакет с провизией и высыпал его содержимое на стол. — Моя полногрудая луноликая Афродита! Прими эти заморские яства, что принес тебе твой верный жрец... — Жрец от слова жрать? — она обернулась в скептическом любопытстве. — От преданного раба твоей бессердечной красы, — он уселся на табурет, с сомнением разглядывая трофеи. — Гостинец тебе от твоего эмира. — От Амирова? — Вонючий сыр там, всякие улитки. Сказал, что это жертвоприношения. Может, хотел выебнуться. Или продемонстрировать платежеспособность. — Нет, это другое, — она снова задушенно рассмеялась и ловко подхватила кофе с огня за мгновение до побега. — Мы как-то вели вечер у него в баре, в закрытом зале. Частное мероприятие, гостей человек двадцать, а фуршет как на сотню. Да и никто ничего не брал, все были заняты Николиными шпагатами... — Вы ее отшлепали? — Джеффри оторвался от банки с улитками, которую с опасением разглядывал вблизи в попытке определить, с какой стороны у несчастных существ расположены усики, и расплылся в заинтригованной улыбке. — Не мы, а я, — уточнила Гюзель недовольным тоном. — Все разошлись, а фуршет остался, и мы остались, грим смывали и так далее. Я смотрю, он с менеджером эту еду кучами сбрасывает в мусорный мешок. Спрашиваю, что за нахуй? Перчинка с Никой с другой стороны стола быстро гребут все в себя, пока не отобрали. Он говорит — а что? Все равно пропадет. «А что», ты представляешь? — она резко взмахнула рукой от возмущения, едва не раскидав сигареты по всей кухне. — Я его обматерил, что после бабули-блокадницы за такое пизды даю. И мы с девочками все уносимое сложили в пакеты и забрали с собой. И вот. Она также села, оглядела гору добычи возле себя, выудила оттуда увесистую пачку кедровых орешков, вскрыла и отправила горсть в рот. — И с тех пор он стебет тебя тем, что подкармливает? Удобно, — хмыкнул Джеффри, затем скривился с нескрываемым отвращением. — Осьминог в собственном соку. «Ассорти краб и гребешок», это два косаря стоило, я запомнил. Мидии в масле с прованскими травами. Щупальца кальмара в рассоле. Как в океанариум сходил. — Лучше бы фарш притащил, — она также не пылала восторгом. — Для беляшиков. — Я бы твой беляшик хорошенько так поджарил, — он ущипнул ее за бедро и едва не получил пакетом по лицу. — Вырядилась, как на бал сатаны… Роковая госпожа Гризелла. О, какао. Мехмет Эфенди. Очень смешно. Я сказал ему, что меня зовут Мага, он так возбудился. Начал мне сценическое имя изобретать. Что-то про грудь, не помню уже... А! Маргарет Титьчер, Силиконовая Леди. — Чего?.. — она одновременно недовольно сдвинула брови и засмеялась. — Владычица Силиконовой долины. Потом Магадан, Магнитогорск, Магадаскар, — продолжил жаловаться Джеффри. — Почему не Магриб? В этом была бы хоть какая-то логика. — У нас есть «Белуга голд», «Калуа» и сливки, — Гюзель на манер жонглера ловко подкинула и поймала поочередно водку и кофейный ликер. — Собирались намешать «Уайт рашн»? — Этот удодик мне предъявил, что я похож на «Белого русского», — припомнил он в раздражении. — В плане? — Видимо, физиономией. — Ты похож на русского исключительно любовью к пиздостраданию, физиономией ты похож на араба, — утешила его Гюзель, демонстрируя упаковку арабики. — Я с него стребовал новую турку вместо той, которую я... того, — похвастался он запоздало. — Умница, — она потрепала его по щеке покровительственно. — Долго в травме торчали? — В какой травме? — глядя, как она отсеивает зерна от плевел, складывая продукты в два небольших кургана по температурному режиму хранения, Джеффри вспомнил, о чем изначально собирался негодовать, и набрал в грудь побольше воздуха. — Какого хуя ты меня к женатику спровадила?! Он меня на карете в замок привез, я уже, блядь, подумал, что все, закончились золушкины приключения на пятую точку, теперь у меня любовь навеки, сейчас заживу, как царица Савская! А этот твой Амиров как заладил — Карина-Карина-Карина. Карина то, Карина се, сына забрать надо, каблук полизать, Карина-Карина... — Успокойся, они развелись давно, — мотнула головой Гюзель. — У них совместный бизнес и недвижка, а по факту каждый сам по себе. — Только вот на мне сегодня были джинсы Карины, футболка Карины и кофта Карины, а в сумке Карины косметос Карины. Но так да, конечно, сам по себе, — язвительно парировал он. — У него еще такая хата пафосная, я утром ходил и охуевал. Ты видел ванну? Как будто в скалу дорогущий толчок вбили. Я там стоял и думал, вот если б он меня в какую-то задрипанную однушку на окраине вывез, я б его сразу без вопросов завалил, а так... — До сих пор тебя такое не смущало, — усмехнулась она. — До сих пор меня никто так не цеплял, — признался он, параллельно размышляя о том, что в совокупности с обсуждаемой персоной материальный достаток и показательная расточительность одновременно и подкупали, и отвращали. — В плохом смысле. А ты откуда знаешь про Карину? Он тебя тоже фуагрой кормил? — Амиров? — взгляд Гюзель выражал весь запас ее неисчерпаемого сарказма разом. — Фуагрой? Я тебя умоляю, он же лапоть! Ты что, думаешь, я бы тебя спровадила ужратого с кем-то, кого не знаю лично? — Он тебя обхаживал? — Джеффри подпер ладонью голову, хитро прищурившись. — Пытался, — хмыкнула она скептически. — Мы познакомились года три назад, через одного человека. Я... Скажем так, иногда принимал косвенное участие в шоу по теме. — Тебя тоже шлепали? — Вязали, — она повела плечами в едва заметном смущении. — И после Амиров меня пару раз приглашал к себе выпить и… провести время. Но без продолжения. — Почему? — поинтересовался он искренне. — Слишком разное чувство юмора, — она задумалась ненадолго, прежде чем ответить. — И ценности. К предрассветным сумеркам все шорохи в полупустой квартире стихли, кроме сквозняка, стелющегося ковром по длинным темным коридорам и сквозь щель под дверью просачивающегося в комнату с тяжелыми бордовыми шторами. Он ластился к ногам, как голодная уличная кошка, отирался о лодыжки и покусывал их холодом, вынуждая нырять в комод за теплыми вязаными чулками — не самым удачным сочетанием с дырявой футболкой, но Джеффри слишком высоко ценил собственные усилия, по настоянию Гюзели затраченные на мытье полов, и до последнего собирался ходить босиком. Он задумчиво и бесцельно кружил по периметру комнаты, с надеждой заглядывая в глаза своим отражениям — в зеркалах у двери и на столе, в глянцевых дверцах шкафа, в еще темных оконных стеклах, — и не находил ни подсказки, ни поддержки. Все его внутренние чаяния в ту ночь сводились к единой идее: его новая жизнь, похожая на красочный бурлеск, совершенно точно больше не нуждалась в театральной драматургии. Все наконец-то будто бы наладилось, встало в позолоченную колею и покатилось в таинственную, манящую неизвестность по ковровой дорожке, усыпанной праздничными конфетти, под свист и аплодисменты довольной публики. Он был свободен — абсолютно и без оговорок, впервые на своем веку, ничего не боялся и не стеснялся, никого не ждал и ни во что не верил, кроме собственной единоличной значимости в мире, который исчезал, стоило ему устало прикрыть веки. Он делал только то, что хотел, не оглядываясь на чьи-либо хмурые лица, не беспокоился об оценочных суждениях, кроме разве что хвалебных, не собирался терпеть в своей близи ничего, что окрашивало бы картину мира в мрачные тона. И потому отчетливо понимал, что вляпаться сейчас в кого-то отбитого и навлечь на себя достойные бульварных романов перипетии значит ни что иное как добровольно сдать безупречно укрепленную крепость, будучи еще и в стратегически выгодной позиции. Иными словами — просрать все, ради чего он столь многим пожертвовал, включая собственное прошлое и, вероятно, будущее. Отсутствие перспектив было неотъемлемым условием его безграничной свободы: он не строил долгосрочных планов, не тяготился ответственностью, не страшился преждевременного окончания своей истории и не планировал оставлять мирозданию наследия, готовый по завершении земного пути бесследно раствориться в космосе и быть преданным забвению в наказание за разломанные рамки, как некогда великая балагурка Хатшепсут. И все же где-то внутри, в бессознательном, все еще теплились угли авантюризма, подпитывая робкую и отчаянную веру, что плечом к плечу с кем-то столь же покореженным его когда-нибудь может встретить спокойный безоблачный рассвет под аккомпанемент скрипа старческих суставов. Эта фантастическая идиллия походила на наручники, загоняла обратно в железную деву бесконечных страхов и надежд, ставила на кон саму суть свободы как единственного неизменного приоритета. Джеффри категорически не желал связываться с этим человеком, и в то же время не мог доверять себе — вернее, собственному телу, проклятому еще в юности гиперактивным либидо, и чему-то скрежещущему глубоко внутри, за всеми защитами, барьерами, заборами, рвами и пиками. Он давно привык к неизбывному ощущению перешедшей в хроническую стадию нехватки физической близости, от которой в последний год страдала в основном Гюзель, вынужденная выслушивать его скабрезности и отбиваться от посягательств на свою честь. Этот Амиров… Судя по настрою и акценту на «пэрсыках», он явно не уступил бы ведущую роль, хотя и упоминал про страпоны бывшей жены, вероятнее всего, в шутку. Но иные варианты оставались стабильно неприемлемыми для Джеффри уже не первый год. Он не находил в себе склонности к мазохизму, во всяком случае, телесному, не любил боль, по возможности ее избегая, и в локальном кругу заинтересованных лиц позиционировал себя как топ, не рассматривая никаких иных, неприятных для себя раскладов. В портретной галерее его бывших оставался только один человек, в руках которого любой физический дискомфорт приносил радость, завязанный на сильнейших эмоциях и гормональных гейзерах, но этот портрет гнил в самых глубоких дебрях прошлого, связь с которым была безвозвратно разорвана. Заведенный и одновременно встревоженный, Джеффри распахнул окно, чтобы унять участившееся дыхание, и оперся локтями на подоконник, наблюдая тишину улиц и безмятежную гладь канала. В отличие от игривого сквозняка, блуждающего, будто питомец, в их просторном жилище, умиротворенный город видел сны в заботливых объятиях штиля, баюкающего беспокойное нутро. Тот бывший… Индивид с множественными талантами, включая садистические, и Амиров — если Джеффри не изменяла чуткая интуиция, они буквально являлись противоположностями. Лицами, характерами, манерами, сторонами потенциальных конфликтов. Как камень и лужа — режущий острыми гранями холодный кусок битого хрусталя и глубокая, серая, не высыхающая с начала времен лужа с илом, пиявками и каким-то плавающим в ней мусором. Вероятно, таким экстремалам, как он сам, полежать в подобной грязевой ванне оказалось бы довольно приятно, люди ведь зачем-то платили деньги за извращения вроде курортов Мертвого моря. Но кого не пугали историями об алкоголиках, прикорнувших в лужах и захлебнувшихся насмерть? Вероятно, Гюзель была близка к истине в своем утверждении, что Джеффри имеет некоторые проблемы с зеленым змием — иначе не получалось объяснить, отчего близость одного конкретного, неглубокого на первый взгляд и мутного водоема на животном уровне пробуждала приятный трепет в его желудке и… несколько ниже. Это притяжение злило и пугало, заставляя опасаться за крепость новообретенного контроля, купленного по слишком высокой цене. Проваливаясь в сон, Джеффри обещал себе, что ничего не будет. А если между ними и случится связь на один или даже два раза, вряд ли этот Амиров окажется способен чем-то его удивить. Такие «герои на словах» зачастую компенсируют вербально собственную несостоятельность на практике, да и весомого ущерба нанести он не способен — не после всего, через что Джеффри уже успел пройти. Наверное, источник этого лупящего в набат чувства опасности скрывался в битом и потому слегка перегибающем инстинкте самосохранения, который почему-то не выходило отключить окончательно. Ночь или две смутно растревоженный нежданными чувствами, всколыхнувшими в душе нечто знакомо-болезненно-волнующее, уже на вторую вечернюю смену Джеффри и думать позабыл про несостоявшегося лохматого ухажера, увлеченный стеснительным красавцем-атлетом с сайта знакомств и радужным калейдоскопом пассажиров, заражающих его жизнелюбием, гедонизмом и тягой снисходительно поумничать за рулем. Букет из темных роз, не растеряв при этом своей прелести, успел заметно усохнуть к тому дню, когда курьезное знакомство вновь всплыло в памяти благодаря, как ему казалось в тот момент, случайности. Водоворот непредсказуемых событий завертелся на исходе июля, когда также под утро подозрительно бодрая Алиса в гримерке напомнила вымотанным и довольным после насыщенной шоу-программы соучастницам, что в эту замечательную ночь исполнился ровно год со знаменательной даты, когда их апокалиптическая четверка впервые выступила в подобном составе, произведя сценический фурор. Стоны умиления Николетты и ворчание Гюзель о том, как у нее, старой больной женщины, три капризные профурсетки отняли целый год жизни, вылились поначалу в трогательные объятия и попытки уместиться в зеркале для очередного размазанного коллективного селфи, после — в душевные посиделки за столиком на первом этаже того же клуба, у самых подмостков и под нескончаемые коктейли — их выклянчила у менеджера с барменом деятельная Алиса, в красках поведав о юбилее. — Вы помните, как мы год назад вот так же сидели? — лицо ее являло собой олицетворение светлой печали. — Ага, в «Шоколаднице», — нервно усмехнулась Николь. — В пять утра, — дернула бровью Гюзель. — И нам там орали: «Потаскухи!.. Падшие женщины!», — припомнила Алиса, сладостно вздохнув. — Как летит время!.. — Особенно когда тебе уже немного за двадцать, — согласилась Гюзель. — Как мне сейчас. — Давайте, что ли, за здоровье, — предложил Джеффри, уже слегка разомлевший. — И за крепкие нервы, — она придирчиво оглядела бокал, приподняв. — Все болезни от нервов. — Кроме сифака! — добавила Алиса жизнеутверждающе, поднимаясь со своего места. — Как говорит наша дрэг-праматерь, он от радости. Ну, давайте! Чтоб стоял и деньги были! Оглянувшись на свист, Джеффри с удовлетворением заметил, как некоторые посетители за соседними столиками чокаются в солидарности, другие фотографируются на их фоне, пока Алиса залпом осушает вторую рюмку. Определенно менеджмент клуба имел свои дивиденды от спонтанного продолжения их перформанса — дополнительная достопримечательность в виде четырех дрэг-див, разодетых во все блестящее, не могла не привлекать внимание. — Золотце! — с царственным жестом обратилась к бредущему мимо официанту Алиса. — Принеси-ка нам четыре «Райских птицы», будь другом! — А вы в курсе, кстати, что в «Гонках» Ру Пола в этом году гонорар за первые место аж сто тысяч баксов? — встрепенулась Николь, ставя на повестку ночи свою больную тему. — Мне бы хватило на грудь. — Это ж всю себя можно сиськами обшить! — поразилась Алиса, приобняв ее ободряюще. — Наши орги за такой бюджет сами бы сиськи нацепили. И поскакали плясать под Ротару! — И присудили бы победу друг другу, — поддержал ее Джеффри. — И распилили бы бюджет. — Вы так говорите, как будто Петушатня — это госструктура, — хмыкнула Гюзель. — Раз уж мы об оргах... Один наш старый знакомый пригласил меня в субботу отработать в том БДСМ-баре. — А не охуел ли он часом? — удивилась Алиса. — А чего не завтра? Ты что, девочка по вызову? — Кстати, про девочек по вызову, — надула губы Николь, когда официант принес их заказ. — Один хуй позавчера приволок мне на встречу пять тухлых гвоздичек, жалких таких, как огрызки. — Как Ильичу, — не удержался Джеффри. — Полагаю, он мог руководствоваться допущением, что длинный и пышный веник таскать с собой будет неудобно, — предположила Гюзель. — А потом потащил меня шляться по набережной, а я вот в этих босоножках, — она задрала ногу над столом без видимого усилия, демонстрируя тонкую двенадцатисантиметровую шпильку. — И в мини, а там ветер как зимой в Норильске! Сказала ему, давай уже зайдем куда-то, а он повел меня в какую-то дешманскую дыру, купил мне кофе за девяносто рублей, без молока, без сраной плюшки, без ничего вообще! И говорит, пойдем лучше ко мне, согреем друг друга. Я смотрю и думаю — ты че, ебнулся? То есть ты мне тухлый веник и кофе за девяносто рублей, а я тебе полный комплект интим-услуг? Я, блядь, девушка или где?! — А ты ему сказала про себя? — уточнила Алиса, разделив с Джеффри мысленное предположение, что «скупой» кавалер мог изначально воспринять партнера по свиданию как «равного» себе парня-кроссдрессера, перешагивая тем самым негласный гендерно обусловленный романтический этикет. — Я же говорила, я нигде ничего не скрываю, чтоб не было сюрпризов, — Николь смущенно понизила голос. — Но и не здороваюсь, типа, привет, я крошка с елдаком. Но он ни разу не ошибся в окончаниях. — Он был симпатичный? — ненавязчиво поинтересовался Джеффри. — Естественно! — возмутилась Николь. — Причем у него еще фотка такая с дорогущей тачкой... — Значит, внешность — это его ресурс, мог вообще без веника прийти, — предположила Гюзель. — И еще потребовать доплаты. — Заведи себе горячего джигита, — посоветовала Алиса, со знанием дела подкрутив усики. — Уж мы-то умеем грамотно поухаживать за дамой. — Может, он думал, что у вас великая любовь? — хмыкнул Джеффри. — Все девушки меркантильные, а ты «не такая»? — Ага, конечно, любовь, аж посрать некогда, — Николь скрестила руки на груди, откинувшись на спинку стула. — Ты что, с ним еще и ебалась? — захохотала Алиса. — Все, девки! С этого дня за веники не сосем! Мы же с вами не какие-нибудь дешевки. Вон, Гелечка только за брюлики дает. Джеффри с некоторым злорадством проследил, как сердитая Николь уставилась на тонкий, сияющий даже в тусклом свете браслет на холеном запястье подруги, которое та устроила поближе к ней, освобождая место на столике для очередной порции принесенных официантом коктейлей. — Это что, реально бриллианты? — ее экспрессивное негодование было именно тем зрелищем, которое он предвкушал. — Они были на его жене на встрече по разделу имущества, — невозмутимо поделилась Гюзель. — У-у, наша цыпочка пошла по головам, — подергала бровями Алиса. — По головкам, — поправил ее Джеффри. — Какого хрена?! — громогласно вознегодовала Николетта. — Почему она получает от мужиков брюлики, а я сраную карту в «Подружку»?! Хотя разница налицо! — На лицо, — повторил он, не сдержав радостный смешок. — Жопотрепещущий вопрос! — драматично взмахнула руками Алиса. — Это вообще нормально — дарить мне карту в «Подружку»?! — не унималась Николь. — Даже не в сраный «Л'Этуаль»! Типа, иди, накупи себе помад по пятьдесят рублей, убогая нищебродка! Почему у меня всегда всякое говно, а у нее брюлики?! — У Гелечки порода, — обстоятельно пояснила Алиса, будто бы тоже уловив в ее экспрессивной речи неозвученное ревнивое сравнение в аспектах юности и привлекательности. — Белая кость! — И белая жопь, — тихо добавил Джеффри. — После некоторых процедур... — И еще потому, что она своих хахалей разводит, — предположила Алиса. — На брюлики, — хмыкнул он. — Я про раздел имущества, но и так можно сказать, — захохотала она. — Скорее потому, что умею вовремя прикусить язык и грамотно вылизывать жопы, — подвела итог сама Гюзель. — Фигурально выражаясь. — И буквально тоже, — подергал он бровями. — И выбираю головой, а не головкой, — с покровительственной интонацией обратилась она к совершенно поникшей страдалице. — Ты предпочитаешь спортивных красавцев, а я богему и чинуш, хотя обычно в наших возрастных категориях бывает наоборот. Кроме того, они мне нужны не для брюликов, а для рабочих связей. Цацки — это так, побочный эффект. — Да-да, мы в курсе, — иронично улыбнулась ей Николь. — Прокол случился только с немцем. Последовавшая пауза длилась всего пару секунд, но напряжение, воцарившееся между участницами внезапной перепалки, Джеффри ощутил физически. Николетта первой отвела взгляд, деланно заинтересованная своим коктейлем в явном осознании, что сморозила лишнее. — Он тоже миллионер, — Гюзель приняла невозмутимый вид, сумев сдержать мелькнувшую в темных радужках злость. — Но выглядит как студент-ботаник, питающийся бомж-пакетами, — встряла Алиса с неожиданным раздражением. — Или как зародыш дойчерзольдата. — Истинная арийка, — снова подключилась Николь. — Гитлерюгенд! — не унималась она. — Матка, курки, яйки! — В нашем случае не курки, а окурки, — вторила та. — Хорошо, что вы расстались, — Алиса хлопнула в ладони в гневливом удовлетворении. — Я бы его сразу бросила! — В печь, — заключила Николь. Переводящая взгляд с одной на другую Гюзель со вскинутыми в ленивом изумлении бровями казалась равнодушной к их пассажам, однако Джеффри почувствовал, как ускорился ее пульс, когда сжал напряженное запястье под столом. В ответ на жест поддержки она мгновенно расслабила кисть. В отношении обсуждаемой персоны у подруг имелся бесконечный ряд нелестных эпитетов, однако озвучивать их в присутствии Гюзели, вроде бы до сих пор переживающей отголоски болезненного разрыва, он считал неэтичным. — Я, кстати, видела в группе анонс вечера шибари, — с легкой угрозой в ласковом голосе добавила Алиса. — И, наверное, выражу общее мнение коллектива, если скажу, что тебе, крошка, лучше туда не ходить. — А что за БДСМ-клуб? — Джеффри пытался отвлечь всех от скользкой темы. — Тоже на Ломоносова, — кратко отозвалась Гюзель, продолжая играть в гляделки с Алисой. — Кто-то из вас мне нужен будет как ассистент. — Не знаю, как вы, девочки, но я на самом деле ненавижу выступать в таких местах, — Николетта в сомнении сняла клубнику с края своего бокала. — Народ сидит, жует, стучит вилками, никакой отдачи. — Ну да, тебе бы в «Устричке» голожопой ногами махать, — поддела ее Алиса беззлобно. — А мы, настоящие артистки, предпочитаем настоящую сцену! Хотя мне и в родной Петушатне, нормально, все дебилы в большом зале кучкуются и не мешают. — А в «Кабаре» самый нормальный звук, — вставил Джеффри, обозначив свои приоритеты. — И самые нормальные орги, — наконец-то расслабилась Гузель. — Как и в том баре. Кроме того, если вы не забыли, после прошлого раза Амиров сходу подогнал нам четыре заказа. И за ними по цепочке пришли еще штук пятнадцать. — Амиров? — оживился он, при упоминании смутно знакомого имени ощутив, что неуклонно трезвеет в считанные секунды. — Он вроде сразу после шоу говорил, что гости интересовались, — доверительно наклонилась к нему Алиса с загадочной улыбкой. — Да, кого из нас можно снять на час, — захныкала Николь, затем покосилась на него с легким злорадством. — Ничего, на этот раз у тебя есть ебучий кролик-террорист, его и выдашь для этих дел. — Да она уже выдала, — проинформировал ее Джеффри, припоминая санузел в скале и жуткое «Пэрсик». Менее пяти минут ушло у него для того, чтобы вынудить раздраженную Гюзель нехотя признать собственные амбиции свахи и коварный умысел свести его с тем лохматым пыльным типом с заляпанным фастфудом рулем дорогущего авто. Она упрямо настаивала, что изначально подобного мотива не имела, но углядела в ситуации удачнейшую возможность для применения своих талантов к челночной дипломатии с целью поедания попкорна — иными словами, сугубо развлекательной. Чего не ожидали ни она, ни до глубины души возмущенный Джеффри — так это нового витка обид гиперчувствительной Николетты, на этот раз углядевшей ущемление собственных прав в ситуации, когда «жениха с приданым» сватают «ебанутой лупоглазой жерди» в обход нее, юной и талантливой красавицы. — Но ты же сказала, что он страшный, — напомнила ей Гюзель с недоумением. — Это другое! — Гелечка тебе не рассказывала про этого упыря? — Алиса повернулась к Джеффри, перетянув на себя внимание с очередной мелкой перепалки. — Еще в первый раз, до нашего знакомства с тобой, когда они с Гелечкой обговаривали программу, он шутки ради попробовал уломать нас сделать порнушную постановку. Ох, надо было просто видеть ее лицо!.. — И мхатовскую паузу Алисы у него за спиной, — хмыкнула та. — Он еще такой радостный, видимо, хотел посмотреть на реакцию, говорит нам, мол, вы все равно будете вот эту блондиночку цеплять на крест, так может, вы ее заодно и... Николечка ртом такая хоп-хоп, как карасик с выпученными глазами! А он — вы не переживайте, тут речь пойдет о совсем других гонорарах... — И тут ему по ебальнику прилетает Никиной сумкой, — прыснула Гюзель. — И с тех пор у него рожа как у пекинеса, — безрадостно отозвалась Николь. — В итоге мы его зажали в угол, а он — девочки, девочки, я же пошутил! — захохотала в полный голос Алиса. — Потом Гюзелька его вытащила на сцену и прямо перед улюлюкающей толпой извращенцев отхлестала флоггером. Хуяк, хуяк! Только свист стоял! О, сколько было оваций! С нездоровым интересом выслушивая подробности о том запоминающемся вечере, Джеффри фоном плутал в лабиринтах собственной запутанной логики, строя гипотезы и теории, маяками освещающие потемки загадочной чужой души. Этот мятый, как та ношенная трое суток застиранная серая футболка, Амиров с их расставания у парадной после череды элитных и не слишком заведений общепита более не отсвечивал, и вспоминать о нем никаких причин не возникало. Теперь же Джеффри снедало мучительное любопытство, каков шанс, что после почти двухлетнего перерыва в сотрудничестве тот внезапно без задней мысли снова решил нанять строгую госпожу Гризеллу, да еще и с такой поспешностью. Знал ли он, что капризный пирожок с тротилом теперь также являлся частью ее коллектива, зачастую самой гибкой в плане графика и потому безотказной? Разумеется, знал. Видел как минимум раз их полный состав, неизменный вот уже год. Но мог ли предположить, что своей простецкой борзотой и обескураживающей непосредственностью дернул за какие-то внутренние струны, существование которых было даже сложно заподозрить? Если причиной внеплановой кооперации садо-мазо-бара с дивами стала именно та искрящая неприязнь Джеффри, рожденная из чувства опасности и в неблагожелательной перспективе способная мутировать в романтическую зависимость, это льстило и злило одновременно. Он понятия не имел, что могла сообщить этому человеку Гюзель, потемки души которой по непроглядности напоминали Кольскую скважину, но полуосознанно улавливал в себе нелогичное острое желание, чтобы этот неопрятный даже по меркам его невысоких стандартов, пугающий и однозначно отталкивающий тип за ним побегал. Почему-то именно он. Спрашивать прямо он не спешил, дабы не подтвердить и в то же время не опровергнуть свои опасливые надежды, но Гюзель вскоре раскрыла карты сама, намекнув, что Амиров настоятельно рекомендовал ей в качестве «плюс один» привести именно «самую ебанутую». В любом случае, ей пригодился бы помощник в гримерке или даже статист с нехитрыми обязанностями — красиво стоять, загадочно молчать, подавать и забирать инвентарь и оказывать всяческое малозаметное содействие. Джеффри был компетентен по всем пунктам, кроме второго. В назначенный день, выпавший на субботу, четвертое августа, они на машине прибыли к указанному дому на Ломоносова за несколько часов до открытия, чтобы без спешки подготовиться к выступлению и заодно ознакомиться с помещением, по словам владельца, в последний год масштабно обновленным. Единственным намеком на злачное заведение с пикантной тематикой, втиснувшееся между колумбийским баром и стриптиз-клубом, возле которого они бессовестно припарковались, оказался скромный черный диск вывески с трудно читаемым названием и кляпом, вместо оливки плавающем в бокале мартини. Висел он в тени над все еще запертой невысокой резной дверью, спрятавшейся в арочном углублении, которую Джеффри бы никогда без специального указания не обнаружил. Спустя минуты три вынужденного ожидания ее открыл сонный паренек со смущенной улыбкой, не менее мятый и лохматый, чем хозяин заведения. — Простите, ради бога, я ждал вас у служебного входа, думал, вы там встанете, — лепетал он, представившись Ильей и пытаясь помочь Гюзели с сумками. — Босса пока нет, он будет ближе к началу, но скоро придет Карен, он новый звуковик. — А где мы будем жопами крутить? — Джеффри с удивлением огляделся в полутемном помещении, гораздо более похожем на классический ирландский паб с характерным интерьером из полированного дерева и бесконечными батареями бутылок. — На столах, что ли? — Там дальше еще зал, — пояснила Гюзель. В подтверждение ее словам Илья пригласил их проследовать за собой в невысокую дверцу в плохо освещенном углу помещения, существование которой было также непросто заподозрить постороннему. Узкий коридор с серыми стенами, отдаленно напоминающий темные комнаты в гей-клубах, судя по продолжительности пути и нескольким перепадам высот, мог вести в одно из соседних зданий. Догадка подтвердилась, едва они очутились в основном зале, размером не уступающем небольшому цирку. — У вас новое помещение в соседнем доме? — озвучила его удивление Гюзель. — Да, та часть в фасадном теперь только для випов, — несколько виновато ответил Илья и тут же скрылся на десяток секунд за еще одной потайной дверью, чтобы включить верхнее техническое освещение. Старый зал, как она позже рассказала, располагался в начале коридора, вплотную к псевдо-ирландскому пабу, и более напоминал оформленный в красных тонах стрип-бар или заведение для свинг-вечеринок с соответствующим инвентарем, включая тематическую мебель, андреевские кресты, плетеные кожаные качели и всевозможный сопутствующий реквизит. Новый же даже в ярком потолочном свете и в тишине производил сильное впечатление высотой потолков и пугающей внутренней архитектурой. Цветовая гамма в нем практически отсутствовала: весь интерьер, намеками стилизованный под римский ампир, в том числе отделкой стен, пола и потолка, выходил за рамки оттенков черного только эпизодическими вкраплением пурпура и играл в основном разницей фактур. Блестящая кожа обивки, шершавый кованый чугун, глянцевый в светлых прожилках камень колонн, матовый ворс коврового покрытия — казалось, будто дизайнер решил воплотить в жизнь негатив фотографии белоснежного античного убранства. Количество световой и звуковой аппаратуры, закрепленной на металлических конструкциях под потолком, внушало уважение. Широкая сцена высотой не более семидесяти сантиметров находилась прямо напротив выхода и первой бросалась в глаза посетителю; в центр зала от нее на пару метров протягивался узкий подиум, завершающийся ассиметричным утолщением с плавным неровным краем. Необыкновенная форма родила в голове Джеффри невольное допущение, что сверху эта конструкция должна быть силуэтом похожа на изображение… Он долго не мог перестать смеяться, тыкая пальцем в тщетных попытках объяснить, что вызвало подобное веселье, пока Гюзель не запрыгнула на сцену, чтобы через секунду присоединиться к злорадному хохоту, подтвердив его догадки. — Это что же делается? — уперлась она кулаками в бока под смущенные и многословные извинения Ильи. — Пошлешь кого-то в зале нахуй, а он к тебе наверх полезет? — У него точно комплексы, — отдышавшись, пришел к выводу Джеффри. — Раз ему нужен в своем баре трехметровый хер... Вокруг «головки» этого масштабного символа мужской силы многочисленными обращенными к нему полукругами располагались низкие диваны с прилегающими зеркальными столиками. Между ними были расставлены небольшие мягкие на вид кресла. Еще два ряда сидений стояли на возвышении по внешнему периметру условного танцпола, образуя мини-амфитеатр; верхний из рядов вместо ножек опирался на тесные клетки, куда, по предположениям Джеффри, следовало запирать особо буйных посетителей. Обернувшись, он обнаружил, что напротив сцены, над выходом, тема неволи и пленения раскрывалась по-новому — балкон-галерея, на который вела узкая винтовая лестница, соорудили в форме кованых, похожих на птичьи клеток с теми же диванами и столиками внутри. Эти конструкции крепились к огромным строительным крюкам на потолке и казались довольно ненадежными, в отличие от решетки, разделяющей стену слева от входа на узкие камеры вроде тюремных. Возможно, с танцовщиками они выглядели бы менее удручающе, как и висящая на цепи по центру зала клетка в форме шара, на которую он указал Илье, толкнув плечом: — А как туда залезть? — Она опускается, — обнадежил тот. — У тебя нет ощущения, что мы в СИЗО? — Ага, сейчас Амиров выпрыгивает из-за дивана и такой — девочки, готовим документики, руки на стоечку, — поддержала его Гюзель. — Будем вас сажать за нелегальный разврат. — Вот прямо на хуй и посадим, — хмыкнул Джеффри, покосившись на подиум. За стойкой со стульями-седлами, протянувшейся вдоль украшенной зеркальными арками правой стены, обнаружилась лестница, ведущая за сцену, по которой Илья проводил их в гримерку и поспешил удалиться в «приемную», как он охарактеризовал свой ирландский паб, с горячими заверениями, что с минуты на минуту прибудет обещанный звуковик и все им покажет. — А за бухлишком никто не присматривает, — ухмыльнулся Джеффри, загадочно подмигнув подруге. — Тебе что, кляп вставить? — осадила его Гюзель, с порога принявшись развешивать костюмы. — Ты за рулем. — Я в этом твоем гриме так потею, оно к концу вечера повыветрится все, — беспечно отмахнулся он. Гримерка представляла собой в целом обыкновенное, достаточно удобное рабочее помещение: серый ламинат, чистые белые стены, достаточно яркий свет над зеркалами и несколько шкафов с инвентарем — ничего лишнего. Распаковку багажа в какой-то момент прервал осторожный стук в дверь, затем в комнату заглянул паренек с приятным тенорком и очаровательной белозубой улыбкой, представившийся Кареном. — Вообще-то я тут по бумагам официант, сразу предупреждаю, — миролюбиво выставил он ладони перед собой. — Но вы не беспокойтесь, я учусь на звукорежиссера. Когда я за пультом, гарантирую, что все будет первосортно. Оглядев его с ног до головы, Джеффри одобрительно присвистнул, предположив, что с такими безлико-безупречными внешними данными тот мог бы не учиться ничему и никогда. Он проследовал за ним и Гюзель, когда они направились на сцену, которую от коридора со стороны гримерки отделял дугообразный занавес из черного бархата, полупрозрачный с внутренней стороны, что позволяло незаметно наблюдать за происходящим в зале. Пока они обсуждали дела насущные, танцующим шагом он тихонько пробрался за барную стойку, стянул с полки бутылку абрикосового ликера и незаметно ускользнуть обратно в укрытие. — Давно не видела таких понятливых парней, — удовлетворенно заявила Гюзель по возвращении в гримерку, затем строго оглядела Джеффри. — Это от тебя уже бухлом несет?! — Это лекарство! — искренне заверил он, не без труда втискиваясь в узкое полупрозрачное платье, обильно расшитое золотыми пайетками. — Это ликер! — возразила она, разглядев бутылку. — Для тебя ликер, для меня лекарство, — парировал он, довольно оглаживая затянутые в легкую блестящую сетку бока и поправляя резинки чулок. — Я сегодня буду петушок, а твой Додик, соответственно, царь Дадон. А ты Шамаханская царица. — Боюсь спросить, кто скопец-звездочет, — она обреченно закатила глаза, раскрыла кейс-косметичку и толкнула его на стул, чтобы оседлать бедра и без лишнего сопротивления нанести макияж. — Синюха оборзевший... Интерес к его новому сияющему образу разделил внезапным широким жестом распахнувший двери гримерки Амиров собственной персоной, запыхавшийся и неприлично удовлетворенный, еще и с увесистым пакетом из «Седьмого континента». — Вечер в хату, барышни! Это вам комплимент от заведения! — он водрузил ношу прямо на столик возле разложенных кремов Гюзели, от возмущения выпучившей глаза. — Тебя стучать не учили?! — О, еда, — обрадовался Джеффри и запустил туда руки, демонстративно игнорируя дарителя. — Вот это по-нашему, это я понимаю... В тот момент он пребывал в редком противоречии эмоций и ощущений: с одной стороны, его одолела ожидаемая волна возбуждения от ерзающей нежными местами по его паху подруги, которую он пару секунд тому назад полуосознанно пытался прижать теснее, ощупывая за зад; с другой — пульс предательски ускорился в присутствии персоны, к которой он с недавних пор и без того питал нездоровую тягу. — Вах, пэрсык, — пробормотал Амиров, с полминуты понаблюдав за ловкими руками не вдохновленной очередным жертвоприношением Гюзели. — Ну, удачи, красавицы. Если буду нужен, я за баром. — А представляешь его в дрэге? — хмыкнул Джеффри, выудив из пакета охотничьи колбаски, которые она тут же отобрала и сердито кинула обратно. — Он и так метра два ростом, получилась бы такая кентавриха... — Я не буду представлять, чтоб не блевануть, — ее явно злило столь наглое вторжение постороннего в их полный таинств трансформации будуар. Джеффри помог ей застегнуть черное кожаное платье с русалочьим подолом и глубоким вырезом сзади, после чего стал наблюдать, как она надевает высокие лакированные копыта, укладывает волосы и наносит многослойный макияж, превращая густые темные брови в острые дуги, прямоугольное лицо в овальное, и без того чувственные губы — в традиционно неприличный, ярко акцентированный рот. Спустя какой-то час, затраченный на превращение сонной кошки Тарды, на которую она походила без сценического грима, в обворожительную матерь семейства Адамс, им снова пришлось потесниться, дабы предоставить возможность привести себя в порядок семи танцовщикам обоих полов, что заняло от силы минут пятнадцать, после чего в гримерку заглянула дама лет сорока — столь обворожительная, что Джеффри невольно усомнился в собственных предпочтениях. Ее пышные формы посередине делила тонкая без каких-либо утяжек талия, загорелая кожа сатиново сияла без всякой дополнительной косметики, а натуральные волосы оттенка черного шоколада спускались по спине тяжелым блестящими волнами, подвитыми на концах. Потихоньку потягивая трофейный ликер, он не справлялся с собой и невольно подглядывал через зеркало, как она переодевается, несколько ободренный тем, что Гюзель смотрела на нее совершенно открыто, в процессе обсуждая в деталях грядущее шоу, где эта особа по имени Мария должна была стать ее соведущей. — Вы такая красивая, — не удержался он, ненадолго оставшись наедине с дамой, когда Гюзель вышла сообщить о каких-то нюансах Карену. — У меня прямо кризис ориентации. — Спасибо, милый, — засмеялась она приязненно. — Это я после отпуска, отдых творит чудеса. Он проводил взглядом ее гипнотически покачивающуюся пятую точку и глубоко задумался, стоит ли на тридцать третьем году жизни пытаться расширять круг своих интимных интересов на вторую половину человечества, или же затянутая в тугое, похожее на эластичные бинты алое платье внушительная грудь эстетически заворожит любого скептика. Вернувшаяся Гюзель бросила на него критический взгляд, выругалась сквозь зубы и схватилась за фиксирующий спрей, хотя оба они знали, что никакое волнистое каре более часа на его самовольных жестких волосах не продержится, превратившись в первозданный хаос. С пораженческим вздохом она обвязала его шею черной блестящей бечевкой и пустила ее поверх платья до самой талии узором, в своем сложном, на неискушенный взгляд Джеффри, плетении напоминающим ребра. Сутулиться в этой конструкции стало почти невозможно без легкого удушья. После они с Марией разъяснили ему, на каких этапах может пригодиться его помощь и наказали следить краем глаза за сценой и не упиваться до беспамятства до конца официального действа. — Только попробуй накидаться, — угрожающе прошипела на него Гюзель. — Хорошо, только попробую, — выдохнул он абрикосово-спиртовым ветерком ей в лицо, заставив поморщиться. За считанные минуты до начала выступления они втроем стояли в тени занавеса, выглядывая в зал, все более напоминающий типичный ночной клуб во время какой-нибудь новомодной презентации. Музыка с активным битом была достаточно нейтральной и не слишком громкой, позволяя гостям беседовать друг с другом и курсировать с бокалами, будто на светском рауте. В качестве фонового зрелища в тесных камерах у левой стены их развлекали девушки в кэтсьютах и юноши в сбруях, двигающиеся в стиле стандартных танцоров гоу-гоу; шароподобрая клетка, поднятая на максимальную высоту, оставалась пустой. — Это что, символ женского начала? — догадался Джеффри, рассмешив обеих спутниц. — В пару к подиуму. — Негласный, — согласилась Мария. — Это Каринина идея. — Карина, — вздохнул он мечтательно. — Она как бог. Или счастье. Все о ней говорят, но никто не видел. — Да вон она, бывшего мужа муштрует, — кивнула Гюзель в сторону бара. — Боги-иня, — удрученно выдал он, присмотревшись. Мадам экс-Амирова статью и грацией ничуть не уступала Марии — такая же золотистая от загара, щедро награжденная от природы дамскими прелестями, разве что не брюнетка, но шатенка с аккуратными чертами. — Посмотри, какая она царица, — печально обратился он к дамам. — А я даже руки не побрил. Ого, а вы заметили, что у вас симметричные родинки на щеках? — Не может быть! — театрально поразилась Гюзель. — Мы же живем в мире без зеркал! Вот это неожиданность! Наверное, мы Зита и Гита, давай, Мири, запевай на хинди! — Это ты уже входишь в образ? — захохотала та, обняв ее за плечи. — Мне кажется, он все-таки капельку перебрал. — Только капельку, — захлопал на нее Джеффри густо накрашенными ресницами. — Как-то многолюдно для такого места, — прищурилась Гюзель, отмахнувшись. — Это плохо? — заволновался он почти искренне. — Нет, наоборот, — задумалась она. — С виду другая публика. Меньше снобов, больше зевак. Такой, по моему опыту, нравится интерактив. — Значит, можно вытащить кого-нибудь на сцену и сурово наказать, — предложил Джеффри, лелея корыстные цели. — Вот Амирова, например. Судя по сочувственному взгляду с одной стороны и испепеляющему с другой, звать его самого на сцену они явно передумали, что лишь подкрепляло гипотезу о заранее организованном коварном сговоре, позволяющем мутному Додику в процессе этого светского раута его под шумок склеить. Будучи ввиду достаточного числа промилле в крови куда бесстрашнее обыкновенного, Джеффри порешил, что и сам не лыком шит, а потому в случае чего пойдет в наступление, не дожидаясь провокаций. Проводив взглядом едва прикрытую бледную спину и обтянутый алым бинтом зад, он присел на ступени за сценой и снова принялся выискивать знакомое лицо, вопреки обещанию отсутствующее за барной стойкой: пробежал глазами по сидячим местам на клетках по периметру, затем по балкону и столикам с бронью у самой сцены... Амиров по-есенински вальяжно приобнимал одну из мраморных колонн и помахивал шейкером, зачем-то унесенным за пределы рабочей зоны бармена. Одет он был по-прежнему в застиранную, некогда черную футболку и топорщащиеся на коленях джинсы, нечесаный и сонный, как и в прошлую встречу, но периодически бросающий внимательные сканирующие взгляды на окружающих. Вид его все так же стабильно напоминал об обманчиво спокойных пастушьих собаках, готовых в любой момент сорваться, чтобы перекусить горло неосторожному хищнику, на свою беду отставшему от стаи. От этого мгновенно считываемого ощущения опасности в груди рождался едва удерживаемый гнев и предательски тяжелело в паху извращенным, презревшим инстинкт самосохранения желанием. Джеффри выругался сквозь зубы, злясь на вновь подскочивший на ровном месте пульс, и силой заставил себя перевести внимание на его собеседника, скромную миниатюрную блондинку, застенчиво прижимающую локти к бокам и по-заячьи согнувшую кисти у груди. Поначалу он решил, что она, должно быть, из персонала, затем разглядел на черной футболке крупное красное сердце с глазами, зацепился за гладкое каре волос... Встал, спустился с лестницы в зал, присмотрелся к очкастому профилю, показавшемуся смутно знакомым, обнаружил куцую поросль на подбородке и записал этого, как оказалось, паренька в будущие жертвы творческого вербального насилия. Откопать в глубинах души источник беспочвенной агрессии в его отношении Джеффри не успел, так как снова поймал на себе знакомый рентгеновский взгляд, внимательный и изучающий. Напрашивался вывод, что он с таким азартом предвкушал новую встречу с этой персоной сугубо потому, что за пару недель совершенно позабыл, что именно в нем так пугало. Он буквально на минуту отвлекся на сцену, где фигуристая Мария глубоким и томным голосом приветствовала публику и анонсировала программу вечера, в которой, к его удивлению, вместо эротических интерактивов и неприличных номеров присутствовали такие унылые элементы культурной жизни, как презентация какого-то долгожданного тематического издания, краткий мастер-класс по художественной обвязке, он же тизер к предстоящему двухдневному семинару, выступление организаторов одного из клубов на тему новой информационной этики, демонстрация коллекции характерного белья и иные формы перфоманса, суть которых Джеффри не уловил ввиду незнания терминологии. Между этими довольно пресными, на его взгляд, актами спящую публику намеревались будить полуодетые танцовщики. Он поначалу оценил дальновидность идеи пригласить в дуэт к целомудренно-уважительной Марии такую опытную хабалку, как Гюзель, способную одними своими краткими комментариями превратить все происходящее на сцене в безжалостный стендап, однако та, к его глубочайшему разочарованию, хамить никому не собиралась, хоть и выражалась куда острее. Наблюдая за ней едва ли не в сотый раз, видевший и прежде это черное кожаное платье со струящимися вставками от колена, Джеффри все равно ненадолго выпал из реальности, любуясь грациозной подругой и ее похожей на виолончель соведущей. — Не спеши потом убегать, пэрсик, — раздалось из-за спины, и он невольно ощутил, как от теплого дыхания на шее вниз по плечу побежали мурашки. — Я тебя найду. — Это угроза? — он резко обернулся, намереваясь отойти, но его схватили за локоть. — Давеча от меня сбежала одна прекрасная особа, — наклонился к его уху Амиров, бесчестно отключая силу воли по всем сенсорным фронтам. — Только вместо туфли оставила трусы. —Теперь понятно, где я их просрал, — на последних остатках самоконтроля Джеффри сдержал улыбку. — Какая кукла, — тихо восхитился оппонент, потянув к себе за бечевку на груди, отчего та моментально сдавила шею и чуть отрезвила, да и опьянеть в достаточной мере он еще не успел и потому почти успешно выдрал локоть из цепких пальцев. — Ну куда ты? Идем ко мне, присядь. — Если я присяду, меня стринги напополам разрежут, — он вознамерился ретироваться в полумрак зала, но был бесцеремонно пойман за талию. — Карина, дорогая, — резанул по ушам усиленный микрофоном и перешедший из мурлыканья в режим разгоняющегося гоночного болида голос Гюзель. — Угомони этого мерзавца, он мне девочек портит. Не прошло и минуты, как еще более роскошная вблизи мадам Амирова во всем величии и боевом модусе устремилась к ним, сцапала виновника суеты за шкирку — в самом буквальном из смыслов, за ворот измятой майки — и будто нашкодившего кота вытолкала на положенное место, обратно за барную стойку, тем самым почему-то изрядно развеселив и зал, и его самого. Безропотность ее жертвы навела Джеффри на обстоятельные размышления, стоит ли ему вообще связываться с этой парой и претендовать на статус любовника мужа — еще не известно, насколько бывшего — такой… решительной дамы. Интуиция вопила истерически, что не стоит. Он вернулся к наблюдению за Гюзелью и стал прикидывать, насколько критично для нее его дальнейшее присутствие на этом мероприятии и как сильно она расстроится, если он сейчас под шумок уплывет в знакомый клуб через улицу и вернется домой ближе к утру. Если предварительно предупредить ее сообщением, а потом оставить телефон в ее сумке… Но для начала стоит заглянуть в уборную, которую еще предстоит отыскать. Планы его изменились, а необходимость уединиться в тайной комнате в разы возросла, как только он разблокировал телефон и зачем-то проверил соцсети, в одной из которых тот самый полуанонимный алтет, по-прежнему стесняющийся показать лицо, в порыве спонтанного эксгибиционизма решил засыпать его фотографиями своей безусловно приятной глазу обнаженной натуры. Серия снимков, разбавленная незамысловатыми комментариями автора, оканчиваясь вишенкой на пышном торте этого праздника откровенности — запечатленной с выгодного ракурса главной ценностью этого красавца, гладко выбритой и полной жизненных сил. Для такого опрометчивого шага, как самоудовлетворение в ярко освещенной гримерке, Джеффри был все еще преступно трезв, потому отправился на поиски уединения, предварительно красноречиво расхвалив эстетическую инициативу собеседника. Радужным планам не суждено было сбыться: Амиров обнаружил его сидящим на полу в кабинке мужского туалета быстрее, чем он успел разобраться с плотным утягивающим бельем, удерживающим предмет его собственной гордости в неестественной плоскости. — Пэрсик, тебе там плохо? — заботливо поинтересовался он, присев на корточки и заглянув в высокую щель под дверью. — Мне хорошо, — недовольно парировал Джеффри, виновато поглядывая на возобновившийся поток фотографий на экране лежащего на крышке унитаза телефона. — Было, пока ты не пришел. — А чего на полу тогда? — не унимался тот. — Тебе чем-то помочь? — Чтоб никто не мешал мне переписываться с сексуальным спортсменом и самозабвенно мастурбировать, — осадил он непрошеного собеседника. — Чем именно ты хочешь мне в этом помочь? — Ну, переписка — это не то, — философски выдал Амиров. — То ли дело живое человеческое тепло. Фантазия Джеффри за долю секунду нарисовала как минимум три варианта, каким образом теперь могло бы исполниться недавнее обещание этого нахала его «грязно повалять», включая попытки наклонить его над унитазом, раунд вольной борьбы на холодном кафеле, практика недоработанных навыков самбо, страстное соитие у зеркала над мраморной черной раковиной… Еще минута загадочного молчания, и он бы даже отпер дверь, вполне «готовенький» к продолжению, однако у вероятного партнера имелись на вечер иные планы. — Давай вылезай, пойдем пообщаемся нормально, — настаивал тот, пока Джеффри в отчаянии ныл что-то неубедительное в духе «Мужик, ну дай спокойно подрочить». — Если не понравится, я от тебя отстану. Новое заверение в равной степени обнадежило и возмутило, потому он после недолгих мучительных метаний между страждущим кавалером в телефоне и смутными перспективами за дверью распахнул ее с видом крайне недовольным и обвинительным, вышел с гордо поднятой головой и принялся безо всякого стеснения поправлять содержимое белья, задрав платье. Амиров, как демонстрировало зеркало, слегка подвис при виде приунывшего естества, которое Джеффри старательно заталкивал обратно в анатомически некорректные рамки, и пришел в себя, только когда он натянул подол обратно на бедра, повертелся перед зеркалом, ополоснул лицо и широким шагом отправился в зал. — Это вообще нормально, что из сортира надо выходить под прожекторами и все тебя провожают взглядом, как звезду? — заметил он критически, усевшись в довольно комфортное седло за стойкой, которое при минимальном усилии еще и характерно раскачивалось. — Мы эту концепцию стянули у конкурентов, там вообще в сортир надо было идти через сцену мимо голых девиц и под аплодисменты, — похвалился Амиров, взбалтывая баллон со сливками. — Там даже гримерки не было. — Все теперь думают, что ты меня там выебал, — пожаловался он, оглянувшись на зал. Вопреки предположению, публика была захвачена пространными иноязычными речами того самого доходяги, которого он в начале вечера принял за официантку: тщедушный, будто помирающий от чахотки паренек манерно размахивал свободной рукой, второй удерживая белоснежную веревку, хитроумно обмотанную вокруг одной из танцовщиц в кэтсьюте, тогда как Гюзель периодически жестом прерывала его вдохновленный спич, дабы перевести мысль на русский. — Поверь, они думают не о нас, а о себе, — Амиров привлек его внимание, поставив перед ним высокий амфороподобный бокал с пышной шапкой из взбитых сливок и срезом похожего на звезду фрукта, названия которого Джеффри не помнил. — Ну или «как жаль, что он выебал не меня». Не сразу оценив заложенную в этот пассаж самоироничную похвалу, он рассмеялся с трубочкой во рту, едва не расплескав свой кисло-сладкий и совершенно точно безалкогольный напиток. Смех сделался менее уверенным, когда через два седла от себя он заметил благородный профиль увлеченной телефонной беседой Карины, достойный как минимум монетного двора, после чего ее недобывшему супругу пришлось снова объяснять характер их взаимоотношений. — Кариноча, — позвал он, признав бессилие побороть скепсис на лице своей новой пассии. — Будь добра, посодействуй. Вот эта очаровательная особа мне чрезвычайно мила, но боится твоей кровной мести. — Солнце, он говорит правду, — она нехотя оторвалась от трубки. — Наши романтические пути давно разошлись. Но будь с ним осторожен, он эгоист, засранец и просто мудила. — Так себе рекомендация, — цокнул тот. — Очень односторонне и необъективно. Рекомендую проверить самому и разубедиться. — Тут один мудила мне бухлишка пожалел, — покачал головой Джеффри. — Твоя госпожа настрого запретила тебе наливать… — А я барышня самостоятельная, — вдохновленный зеленым светом от главной помехи и ведомый духом авантюризма, Джеффри прямо на глазах изумленного собеседника, наплевав на узость полупрозрачного платья, перемахнул через стойку и уставился на бутылки, отвлекая на себя сидящую за баром публику. — Что это такое голубое? — Атмосфера вокруг тебя, сладкий пэрсык, — заржал тот. — Только из горла не пей. Амиров не был первым барменом, который разрешил Джеффри поиграть в колдующую над волшебным снадобьем ведьму и, смешав на глаз все самое яркое, получить в итоге коричневатую бурду, на вкус похожую на пересахаренный бальзам, которую он вынужденно с самодовольным видом потягивал, не желая ни признавать свою зельеварскую несостоятельность, ни убираться из-за стойки. — Я буду твоим ассистентом, раз Гюзель меня отстранила за пьянство, — проинформировал он, с хитрым прищуром оглядывая локальную зрительскую аудиторию. Помимо Карины, продолжающей с кем-то ругаться по телефону, за стойкой на тот момент разместилась разношерстная компания из знойного коренастого южанина с тяжелым золотым браслетом и бокалом пива, юноши с внешностью невинного ангела и претенциозным белым вином, в котором он признал смутно знакомого эскортника, и стильно одетого господина почтенных лет, смакующего коньяк. Минуту спустя на крайнее седло со стороны сцены, как бравый джигит на коня, вскочил тот самый убогий юноша с веревками и радостно заулыбался Амирову. Тот без слов поставил перед ним бутылку сидра и стакан, что сопровождалось учтивой перестрелкой «Danke! — Битте! — Dankeschoen. — Биттешен». Гениальная, по собственной оценке, задумка молниеносно возникла в неспокойном разуме Джеффри, подсказав, как соединить приятное с полезным, в особенности учитывая специфику мероприятия. Тайно сожалея, что не имеет в руках стека или хотя бы полицейской дубинки, он подошел вплотную к месту, где чинно восседала его первая жертва, бледное, безжизненное лицо которой нисколько не красила легкая вежливая улыбка. Джеффри понятия не имел, понимает ли он по-русски, и склонялся к версии, что такое маловероятно, учитывая перевод Гюзель, однако этот факт ему нисколько не мешал. — Последняя девственница сидит на скамейке в парке и ждет маньяка, — умилился он деланно, подперев подбородок рукой на стойке и прогнув поясницу. — Смотрю на вас, юная леди, и вспоминаю Цоя. Жаль, что в те годы мало говорили о педофилии. Амиров, почему эта милая деточка в такое позднее время еще не в постели с любимой игрушкой? Я не про анальные шарики или конский дилдо, мой милый испорченный друг, а всего лишь про плюшевого пони. Хотя спать с пони опасно, не так ли? Привыкаешь к конским размерам, и вдруг незаметно для себя оказываешься в клубе для извращенцев рядом с трехметровым хуем... Вот этого жеребца-импотента. Ты, я надеюсь, в курсе, что в таких заведениях не должно быть несовершеннолетних? Теперь Джеффри был уверен, что жертва его экзекуции не понимает ни слова, тщетно вслушиваясь и стараясь улыбаться вежливо, что почему-то делало ситуацию еще более абсурдной. В какой-то момент похожее на слепленную из сального воска посмертную маску лицо тронуло искреннее смущение, и ему на секунду стало стыдно, будто он кинул камень в болезного. Мельком подглядев в тонкогубом рту два очевидно выступающих по длине центральных резца, он едва удержался от эксплуатации темы грызунов и огромных сочных морковок, понимая, что мало кто в зале успел разглядеть этого парня вблизи. Его скромнейшие габариты и еще более скромные внешние данные слегка охлаждали устойчивое прежде желание съездить металлическим носом ботинка ему по лицу. Буквально на мгновение фантазия сгенерировала картину, в которой Джеффри берет этого убожество за педантично расчесанные волосы и от плеча ударяет зубами об угол стола, чтобы подарить ему причину дойти наконец до ортодонта. Испугавшись наваждения, он моргнул, и видение испарилось. — Что привело вас, мои драгоценные, в это пристанище содомского греха, где сырость капает слезами с потолка? — поинтересовался он у публики за барной стойкой. — Известно ли вам, что именно отсюда когда-то бежал Эдмон Дантес, будущий граф Монте-Кристо, напитавшись ужасом и ненавистью, достаточными для амплуа серийного убийцы? Но это было до того, как этот... Это, скажем так, заведение учредил один пыльный тип, — он любезным жестом изящно вывернул запястье в сторону Амирова. — По легенде, чтобы он не построил второе такое же, ему оторвали руки. Далее история повествует нам, что руки ему обратно не пришили, а вставили через задний проход, так сказать, в рамках, я уверен, желанного обеими сторонами акта автофистинга, так что будьте внимательны со своими аперитивами… Карина даже прервала разговор и выпрямилась, почуяв в нем единомышленника, в то время как предмет обсуждения, явно не разочарованный его ораторским экспромтом, в одобрении посмеивался, показывая ему большой палец. Джеффри было несложно продолжать поливать его в манере Гюзели — подобные пассажи он в режиме автопилота сочинял в голове всю последнюю неделю. — Вы не смотрите, что он похож на беглеца из Кунсткамеры, — продолжил он с придыханием, имитируя кокетливые интонации Марии. — Он ведь раньше даже в людей стрелял. И отнюдь не из... любовного орудия, если вы понимаете, о чем я. Даже несмотря на то, что сейчас у него прическа, как у спившегося Купидона... О нет! Я имел в виду лук и стрелы любви! Конечно же, не телесные жидкости, если вдруг кто-то подумал про другое. Я не уверен, что с таким ростом ему хватает кровообращения для крепкого стояка. Амиров, видимо, имел самооценку, не прошибаемую никакими вербальными снарядами, и потому искренне радовался каждой остроте в своей адрес, чем заодно позволял и окружающим преодолеть неловкость и включиться в свое заразительное веселье. Особенно восторженно ему вторила бывшая супруга. — Вероятно, именно из-за этого комплекса он построил тут трехметровый нефритовый стержень. Но даже такое анатомическое чудо, как видите... Лежит, — Джеффри трагически обвел рукой описываемый элемент интерьера, снова оккупированный ведущими. — Но, может, так и было задумано? Он специально тут лежит, потому что любезный господин Амиров тайно обожает, чтобы на его достоинство наступали каблуком? — Пэрсик, ты подрываешь мой авторитет, — проржал Амиров. — Я тебя морально доминячу, шалунишка, — подмигнул ему Джеффри, хитро улыбнувшись. — Но ты не бойся, я буду с тобой ласковым. До некоторых пор. Слушай, Додик. Раз у вас тут римские купальни, почему ты одет по последним пискам моды зомби-апокалипсиса? На тебе должен быть хитон покороче, чтобы главная печаль твоей жизни хорошенько проветривалась. Свежий воздух целебен... — Хитон — это греческое, — неожиданно вмешался со стороны стойки присоединившийся к спонтанному мини-шоу грузный рыжий мужчина в деловом костюме с перекрученным галстуком. — Мне виски. — Сладкий, греческое — это анальная пенетрация, — беспечно отозвался Джеффри и взял с полки бутылку, на которую кивнул Амиров, оправдывая самозаявленный статус ассистента. — Надо было одеть этого Додика как Цезаря, чтобы его потом тоже затыкали двадцатью тремя... О, нет, не ножами, не будем так жестоки. Прямо тут, на стойке, он как раз уже так удобно лежит на ней, отставив зад. Со стаканом в руках он остановился напротив новой потенциальной жертвы. Тот вдруг заерзал, стал затравленно глядеть по сторонам и поправлять очки, нервничая под его пристальным оценивающим взглядом. Джеффри был абсолютно уверен, что уже видел его где-то — возможно, даже в новостях, — хотя так и не смог вспомнить имени. Гюзель всегда обходила таких стороной, цепляясь только к тем, с кем могла установить зрительный контакт. В голову лезли откровенно жестокие издевки, потому он поставил стакан на стойку и милосердно миновал вспотевшего от напряжения мужчину, чтобы тут же прицепиться к другому, сидящему поодаль за ожидающей зрелищ Кариной. — Хотя какой из тебя Цезарь, Амиров, посмотри на себя! Другое дело вот этот седовласый господин, — он манерным движением указал кистью на приятной наружности хорошо одетого человека, наблюдающего за ним с искренним интересом. — Посмотрите на его благородную стать... Голубая кровь, не иначе. Я бы поставил на него на скачках! А потом сам бы поскакал на нем верхом. Конечно же, с запасом корвалола на всякий случай, всякое от страсти бывает, особенно когда с каждым годом вокруг все больше молодежи, не так ли, красавчик? Тот в ответ сдержанно засмеялся и медленно кивнул, приподняв напиток в его честь и рассердив тем самым своего ангелоподобного спутника. — Хотя нет, он тоже не Цезарь, у Цезаря была лысина, — решил Джеффри задумчиво, протянув руку, чтобы взъерошить кудри на затылке основного героя своих эпиграмм. — Но лысина — это неплохо, это признак мужской силы и хорошего стояка. А теперь посмотрите на эти густые пыльные кудри! Прекрасен, как сбитый фурой баран на трассе Махачкала-Астрахань... Боже мой, как же он дрочит шейкеру! Сейчас себя обкончает фонтаном пинаколады... А вы знаете, мои драгоценные, какой позавчера был праздник? — День воздушно-десантных войск, — жизнеутверждающе отчеканил Амиров, снова попытавшись притянуть его к себе за талию. — Аккуратнее, не надо меня тут ласкать, это взрывоопасно, — Джеффри отстранился, уперевшись ладонью ему в грудь. — Или ты хочешь искупаться в беленьком фонтане, как истинно голубой берет? Очень голубой... Знаете, как он попал в десантники? О, что за оказия! Ему написали в военном билете после осмотра в военкомате — «голубой берет». Но забыли добавить «в рот». — Пэрсик, а где же обещанная ласка? — с ноткой обиды рассмеялся тот. — Ой, прости, это я от возбуждения, мысли путаются, — Джеффри погладил его по щеке, по ней же похлопав. — Давай похвалю. Уай, какой сочний, прям как спелий арбузь! И избу на ходу остановит, и в коня войдет. Интересно, в зале есть твои сослуживцы? Нет? Ни одного паршивого десантишки? А что ты своих друзей не пригласил? Чтоб не видели твой позор? — Так точно, — закивал Амиров. — А где просрал два года самый элегантный джентльмен в этой клоаке разврата? — промурчал он, с удовлетворением отметив, что седой мужчина, в котором он публично подозревал Цезаря, все еще наблюдает за ним с особым вниманием, и послал ему воздушный поцелуй. — Три года, ПВО, — по красоте чуть более режущего тембра он совсем немного не дотягивал до Амирова, а вот по шкале ухоженности оставлял далеко позади, чем наводил на мысль, что лет тридцать назад Джеффри бы точно одарил бы его всяческой благосклонностью. — Противовоздушная оборона? — он оживился, почуяв новый повод для ехидств. — ВДВ против ПВО! Давайте вы подеретесь? А я буду судьей! И призом, если захотите. Давайте, я не кусаюсь. Только за ушко в процессе. А кто еще служил? — он зашагал вдоль стойки в манере дознавателя. — Признавайтесь, парни! Двадцать первый век, уже не стыдно. — Артиллерия, — раздался голос из темного угла, в котором до сих пор прятался подкачанный смуглый парень с золотым браслетом и ювелирной бородкой. — Это которые делают так, чтобы летальное оружие летало? — хихикнул Джеффри, поманив его пальцем. — Лети к нам, дорогой. Уай, какой красивий, — умилился он, когда тот пересел поближе, по другую сторону от Амирова. — А, наверное, потому, что рядом с этим чучелом, на контрасте. Мы с девочками провели общее голосование в гримерке и решили, что на масленицу будем во дворе сжигать его. — Что ты так радуешься? — обратился к экс-супруге адресат его нападок в ответ на очередной свист одобрения. — Меня тут, можно сказать, добивают. — Команды «вольно» не было, рядовой, — вернул себе внимание Джеффри, припоминая капитанские знаки отличия на старом армейском фото, но сжалился и дал тому передохнуть, обратившись к скучающему немцу. — А эта малышка? Он такой маленький, ну точно танкист. Hey, sweetheart, have you done military service? — обратился он с тем же вопросом и надеждой, что тот понимает хотя бы английский. — Oh! — паренек явно обрадовался возможности с кем-то пообщаться. — I did the alternative one instead as a medical assistant. — Медсестричка? — Джеффри от умиления сложил руки на груди и тут же замахал ими, напевая: — Легкий школьный ва-альс тоже был у на-ас, у него судьба была така-ая… А где служил наш рыжий плюшевый мишка? Не бойся, я не буду тебя хуесосить, это я только к нему питаю такие сильные чувства. — Я не… — растерялся тот, перестав смеяться. — Э-э… — Ну что ж, с тобой тогда будем петь гимн откосивших от армии. Здравствуй, ю-юность в каблука-ах... — Во внутренних войсках, — собрался тот с мыслями, даже выпрямившись. — А чем занимаются внутренние войска? — недоверчиво сощурился Джеффри. — Э-э... — несчастный снова стушевался, не найдясь с ответом. — Охраной правопорядка внутри государства, — подсказал Амиров. — Это был вопрос к нему, тебя опустим, — отмахнулся от него Джеффри. — Да ты меня уже конкретно так опустил, — хмыкнул он дружелюбно. — Итак, у нас тут есть десантник, артиллерист, ПВО-шник, охранник государства от правопорядка и морячок в моем лице, — подытожил он результаты скудного урожая. — И маленькая заморская медсестричка на случай, если мы захотим друг друга поубивать. Я собрал вас тут не просто так, а для... Блицкрига! Заберем Аляску обратно, меньшего не дано! А то как-то маловато снега в стране. Я шучу, мальчики, угомоните свои сексуальные амбиции. Будем перетягивать канат! Нет, это недостаточно тематично, давайте перетягивать веревки для шибари. Кто победит, у того голубой берет. На клычок. Додик, драгоценный мой, тебе побеждать невыгодно, если ты недостаточно гибок. Вероятно, Карина в этот вечер сделалась главной ценительницей его пьяного юмора, так как в ответ на озвученное предупреждение окончательно распласталась по стойке, а звонкий поначалу колокольчик ее смеха сделался похожим на задушенный хрип с вкраплениями эха из дельфинария. Джеффри отдавал себе отчет, что за раскрепощенное одухотворение публики благодарить стоило не его сомнительные пассажи, но ее не совсем адекватные и крайне забавные реакции. — А где же безопасность?.. — в отчаянии вопрошал Амиров. — Добровольность? Разумность, в конце концов?.. — Во внутренних войсках, очевидно! — он кивнул на самоназванного представителя таковых, до яркого румянца смущенного подобным вниманием. — Глядите, дорогие, как пестра и разнообразна, как полна контрастов и взаимоисключений наша доблестная армия! Тут вам и сексуальные медвежата в очочках... Тебе бы фуражку да кожаные штаны… И красавцы-ракетчики, готовые встретить ответным залпом ваши любовные атаки... И бравые мускулистые артиллеристы, всегда попадающие в цель, если вы все еще понимаете, о чем я... И... Ну, что делать, всякое стадо не без паршивой овцы. Зато из его волос можно связать свитер. Он обернулся на громкий стук шагов по подиуму позади себя и едва не прыснул от вида облаченной в очень реалистичную женскую гестаповскую форму Гюзели, суровое выражение лица которой никак не спасало ее от схожести с порно-пародией на миссис Адамс. — Мадам офицер, вы пришли меня арестовать? — жалобным голосом протянул он, томно разулыбавшись. — Но за что? Я ведь не сделала ничего плохого! За мой рабочий рот? Но ведь работа делает свободным!.. К огромному удивлению и легкому разочарованию Гюзель не обратила на него никакого внимания и вместо ответа остановилась прямо возле немца и сложила кисти на стойке, почти отираясь о него боком. Когда тот залился нежным юношеским румянцем и в смущенной приязни стал гладить ее по голой спине, как старый супруг, до Джеффри стало медленно и неотвратимо доходить, что… — Штефи?! — он почти взвизгнул, напугав бедного паренька, а заодно перепугался и сам, запоздало сообразив, что все это время в буквальном смысле рисковал жизнью, затачивая острый язык об это недоразумение, оказавшееся также не то бывшим, не то актуальным хахалем его загадочной подруги. Тот самый суровый, холодный и неприступный мерзавец Штефи, он же гнилая поганка, скользкий гельминт, зародыш эсесовца, школьник-задрот, а также обладатель ряда иных изобретательных и уничижительных титулов авторства Алисы с Николь, имеющих с ним личные счеты — видимо, интуиция не зря подсказывала, что эту малышку стоит приложить лицом об стол. Джеффри был о нем весьма наслышан, однако никогда не имел возможности лицезреть и никак не ожидал, что это смахивающее на призрак Офелии существо окажется почти таким же миниатюрным, как сама Гюзель. Стало очевидно, для кого она так щепетильно наряжалась в знойную вампиршу в нетипично раннее время суток, и все же любая критика ее романтических выборов застревала у него в горле при одном только взгляде на Амирова, бессовестно прямо во время исполнения рабочих обязанностей взглядом ощупывающего его голые ноги. — Штефан — один из лучших инструкторов по шибари во всей Европе, — вступилась за немца Карина. — Он приехал по моему приглашению и даст пару мастер-классов. А наша Ослепительная Гюзель — его постоянная модель на таких семинарах. — Ты опять с Мири пойдешь? — поинтересовался у нее Амиров, пока он с утрировано-шокированными глазами вертел головой между ними и воркующей подругой. — А с кем мне идти, с тобой? — та хохотнула и снова повернулась к Джеффри. — Его невозможно вязать, он засыпает в процессе, потом просыпается такой — где я, кто я? Потягивается и портит все узлы. — Пэрсык, — снова подкатил к нему тот. — Будешь моей моделью? Все еще изумленный, Джеффри искоса опасливо наблюдал, как парочка в конце стойки трогательно держится за руки, преданно не отводя друг от друга глаз, и картина эта казалась противоестественной и эсхатологической — такой ласковой и кроткой Гюзель он не видел ни разу в жизни... Ну разве что в телефонных беседах с отпрысками. — Вы прямо татушки-лесбушки, — Джеффри подплыл к ней, дабы убедиться, что ее тайно не подменили за сценой. — Стервочка и зубрилка. — Кыш отсюда, — она помахала на него рукой, на секунду явив свой привычный образ. — Найс ту мит ю, литл кьют Штефи, — он выдохнул с облегчением и подмигнул ее, по всей видимости, снова бойфренду, который улыбнулся в ответ с приветливым «Hallo». — А ты не говорила, что ты его коняшка в сбруе… — Брысь! — зашипела она недовольно. — И что этот задротик умеет такого, что ты с ним такая кисонька? — не унимался он, продолжая дразнить ее. — Сквиртить, — огорошила она его сердито. — А теперь пшел отсюда! Штефи, похоже, вычленил знакомое слово и смущенно отвел взгляд, Джеффри, также несколько оконфуженный, мягким танцующим шагом отчалил к Амирову, с любопытством следящему за их общением. — А эта малышка хоть совершеннолетняя? — поинтересовался он вполголоса. — Он мой ровесник, шестьдесят седьмого года, — хмыкнул тот. — По нему не скажешь... Стоп, что? Ему сорок пять?! — снова поразился Джеффри, оставив неозвученным обвинение, что о своем возрасте Амиров в прошлую встречу слегка приврал. — Немцы просто лучше нас сохраняются. Ты видел немецких бабулек? Ей под сотню, а она бежит в гору с телевиком… — Он выглядит как старшеклассница, — подытожил он после минутного наблюдения за воркующей парочкой. — Ну, он ею когда-то был, — предположил Амиров. — Давно, еще в ГДР. Банты небось носил, фартук. — Он реально?.. Э-эм… Экс-девочка? — Джеффри перешел на шепот, внутренне задаваясь вопросом, закончатся ли для него в эту ночь сюрпризы. — А ты не знал? — хохотнул тот. — Госпожа Гризелла — скрытная подружка? Ну да, она у нас стволам предпочитает пилотки. — Я бы так не сказал… — Значит, это мне не повезло. — А ты как с пилоток на стволы пересел? — он синхронно со своими словами запрыгнул задом на стойку, перекинул ноги и соскользнул в освободившееся седло напротив. — Издержки профессии? — Это ты про бутылки или про замкнутые мужские учреждения? — невозмутимо уточнил Амиров, оглянувшись. — Ну как... Молодой был, горячий, а на армейском безрыбье, как говорится... Но я и сейчас вполне горяч, во всяком случае, на один хинкал угольков хватит, даже с запасом. — Смелые слова. Но пока только слова, — он недоверчиво пожал плечами. — Поехали на свиданку, — тот оперся руками на стойку, с дружелюбным вызовом глядя прямо в глаза. — Купаться в фонтане, как ты хотел. — В моем? — Джеффри заозирался в притворном испуге. — А меня точно твоя бывшая потом не порешит? — Во, смотри, — Амиров указал рукой вверх на одну из клеток, где на мягких на вид пуфах, облокотившись спинами на кованые прутья, о чем-то взахлеб дискутировали Карина и вторая ведущая вечера Мария, в дуэте алого бандажа и серого шелка такие женственно-притягательные, что бравая четверка див рядом с ними смотрелась бы двумя комплектами синих чулок. — Вот эта барышня была третьей последние года два нашей брачной жизни. — Нормальные мужики бы радовались, — в кои-то веки Джеффри мог бы причислить к этой когорте даже себя. — Я и радовался, — кивнул собеседник. — Пока не понял, что я этим двум пташкам как бы и не в тему. Нет, я согласен, Мири — прекрасная женщина, красотка, еще и первоклассный юрист. Но они, понимаешь, на юга вдвоем, по магазинам вдвоем, по ресторанам вдвоем. И жена мне потом в открытую говорит такая, знаешь, с ней хоть не стыдно в люди ходить. А я дома, на работе и с детьми, потому что со мной стыдно. Но я — это я, говорю, я не особо меняюсь, и если она после почти двадцати лет не принимает меня, то лучше расстаться. Ну, мы и расстались. — Я теперь должен тебя пожалеть? — он снова вскинул голову, в уме полагая, что и сам при предельном старании не потянул бы партнера уровня такой барышни. — Ага, — Амиров расплылся в неприлично самодовольной улыбке. — Утешить своей лаской. Ну так что, поехали? — А бар? — все-таки расслабился Джеффри, позволив взять себя за руку. — Я Ильяшу позову, чтоб подменил, все равно все уже здесь. Да и Гюзель вон не до тебя, у нее личная жизнь. Он огляделся и не застал ее у стойки — они со Штефи пересели на диван неподалеку, где она бесцеремонно устроилась у него на коленях. — Плесни на дорожку текилы, мне срочно нужен лимон, — скривился он. — Тебя унесет, пирожок, — в ответ на воинственный взгляд тот все же дал ему рюмку с положенными солью и цитрусом, но, как оказалось, вместо текилы налил горьковатый тоник. Телефон, ключи от машины и бумажник Джеффри оставил у подруги в сумке, схороненной в недрах реквизита в гримерке, заодно захватил припрятанную там же бутылку ликера, которую успел только ополовинить. Сердце застучало сильно и трепетно, когда уже во дворе Амиров высказал намерение забежать в круглосуточный магазин «тут, в двух шагах», кинул ему ключ от своего пафосного «икс-пятого» и припустил в ночь. Черный внедорожник известил о своем местоположении кокетливым подмигиванием, и Джеффри устремился к нему едва ли не вприпрыжку, неадекватно радостный, что сможет в удовольствие без лишних свидетелей рассмотреть и пощупать такую породистую лошадку. Знакомый кожаный салон встретил его приветливо и прохладной гладкостью под ладонями игриво намекнул, что в случае удачи намечающихся романтических начинаний, судя по так легко доверенным ключам, его даже пустят порулить. Не чувствуя в себе достаточной наглости, чтобы заводить мотор, он некоторое время любовался деталями, с удовлетворением отметив отсутствие каких-либо признаков фастфуда на руле и приборной панели, затем не удержался и влез в бардачок, где обнаружил стопку дисков. К моменту возвращения владельца авто с уже традиционным кульком снеди он все еще мучился тяжким выбором, взвешивая на весах эстетических предпочтений Scorpions и Guns’N’Roses. Следующий этап внутренней борьбы случился с ним на выезде из города, когда в пакете, вопреки ожиданиям, вместо тривиальных изысков вроде каких-то подозрительных сыров, отыскались обыкновенные картофельные чипсы, поедание которых в салоне любой машины он почитал тяжким преступлением. — Да открывай уже, — рассмеялся Амиров, заметив его метания. — Там влажные салфетки в двери. Он понятия не имел, куда они ехали под гул ветра в приоткрытых окнах, хруст чипсов и неоправданно оптимистичную классику «Wind Of Change», навевающую философски-лирическую атмосферу, если бы не спонтанные порывы водителя делиться интимными эпизодами автобиографии, сколь забавными в выборе формулировок, столь и не обязательными, по мнению пассажира. За минувший отрезок времени, показавшийся мучительно долгим, Джеффри успел почувствовать себя вовлеченным соучастником драматической трагикомедии, в которой двух бесящихся с жиру представителей высших слоев среднего класса одновременно за беззащитную пятую точку схватил кризис среднего возраста, порушивший некогда скрепно-примерную ячейку общества. — Вообще это я с ней развелся, — вещал Амиров в моменты, когда он не успевал затыкать его очередной чипсиной. — Вернее, не развелся, но был инициатором расставания. Она тогда наговорила мне столько добрых слов… Гарячий женщинь. Я потом, конечно, жалел, пытался ее вернуть, но она уже, так сказать, почувствовала вкус свободы. Да и эмоционально давно была с кем угодно, только не со мной. Хотя я ей никогда не изменял. Видимо, надо было… Пару раз не считается, она их простила, да и это было не намеренно… Высказал ей, в общем, свои мысли по поводу пробоины в нашем семейном корабле, а она — оп! — и под шумок мне подсунула открытые отношения. И тут же укатила с Мири в Милан. Я сначала обрадовался, думаю, сейчас заживу, все дамы на меня сами повесятся… А тут она вернулась и говорит — знаешь, я вот попробовала всякого и решила, давай просто семейно-деловые отношения, без постельных. А то ты прямо пиздец как плохо трахаешься. Не просто, считай, бросила, но еще и захлопнула дверь об лицо… — Ударила по самому больному, — Джеффри не удержался и громко заржал над чужим несчастьем, оценив самоиронию. — По моему мужскому самомнению, — легко согласился тот. — И я решил, что раз у меня новая жизнь, то я для себя буду открывать всякие интересные штуки, которые раньше нельзя было. Так вот, я хочу тебе сказать, что ее обвинение перестало быть справедливым, и теперь я трахаюсь очень даже хорошо. Есть свидетели. Горячо рекомендую тебе проверить на практике в самое ближайшее время. Джеффри снова засмеялся, чуть сползая по сиденью и фоном задаваясь вопросом, что является причиной чрезвычайно самодовольного вида собеседника: гордость от прокачанных интимных навыков или же ответное активное веселье. — Ну а чего она хотела? — короткие и внимательные взгляды в его сторону указывали на второй вариант. — Я был приличным верным мужем, где мне учиться? Порно не работает, я проверял. — А тот факт, что ты пару раз леванул, тебе вообще никак не мешает искренне верить, что ты приличный верный муж? — уколол Джеффри, все еще посмеиваясь. — Но я же не уходил к кому-то еще. — Левак укрепляет брак? — В некотором роде. Ты так не считаешь? — Я считаю, — он задумался на пару секунд, так и не придя внутри себя к компромиссу в вопросе, решением которого разум видел радикальную моногамию, тогда как физиология — столь же радикальный промискуитет. — Если ты больше не хочешь трахать человека, освободи место для того, кто хочет. — Ну, вы с ней в этом солидарны. Так вот, — снова завел свою шарманку Амиров. — А потом оказалось, что особо и не разведешься, потому что она на себя каким-то макаром оформила контрольный пакет. Короче, разводиться официально нам было невыгодно, да и детям так проще. Да и вообще, она умная женщина и прекрасный управленец, по сути, это ее бизнес, а я только делаю, что она говорит… — Ты про бар? — Нет, про торговый комплекс. Бар — это скорее хобби. Из него можно, конечно, сделать конфетку, но это убьет всю атмосферу. — Тебе просто лень, — догадался Джеффри, про себя потешаясь над мыслью, что на такого завидного жениха с приданым в виде нового внедорожника, ночного клуба и собственного ТЦ запал бы всякий, вне зависимости от предпочтений. — Ну да, и это тоже, — без боя признал тот, захваченный собственной историей. — Вообще, я считаю, самые крепкие браки — это где партнеры финансово повязаны. Вот как-то так и получается, что кризис среднего возраста привел меня к созданию вот этого всего. Она решила жить как хочет, путешествия, подруга, молодые любовники… А я застремал. Смотрю в зеркало — там полбашки уже седая, на носу сорокет, а я себя чувствую на двадцать три максимум. Хотя здоровье не то уже, конечно. И рутина вся эта бесконечная — офис, роль отца семейства строго в традиционном понимании, а я ведь толком не пожил. И как только она дала добро, ринулся во все тяжкие. Купил моцик, давно на него смотрел, но думал — да не, ну как-то не по статусу. Потом паб, тот маленький, где вход. И как-то это меня взбодрило, знаешь ли. Я боялся, что буду не крутым парнем, а молодящимся старпером. Довольно жалкое зрелище. Но эта тема как будто дает право на другую, интересную жизнь. И то, что владелец бара в сорок гоняет на байке, это логично. А если это делает директор какой-то компании, то это уже мужской климакс. Как случалось всякий раз, когда чья-то долгая мысль не обрастала новыми смыслами, в какой-то момент Джеффри перестал различать отдельные слова и невольно сконцентрировался на голосе, обволакивающим его приятной, урчащей вибрацией. Рой беспокойных дум в голове постепенно утихал, позволяя оценить нового знакомого в отрыве от условностей и неприглядного прошлого. Он был необычным, этот Додик. На первый взгляд, бесхитростный и простодушный, немного нахал — но Джеффри и сам порой испытывал свои и чужие нервы на прочность, — обладал самооценкой вроде бы адекватной, даже приземленной, и при том не боялся показаться уязвимым или смешным, что кардинально отличало его от всех… прежних. Даже от Гюзели, не считая ее атипичного поведения с малышкой Штефи, будто под воздействием чего-то психотропного… Чего не стоило исключать, так как оба физическими параметрами смахивали на опытных торчков. Все мужчины, кто когда-либо нравился Джеффри, без устали кичились демонстративной доминантностью, несмотря на мало кем озвученное наблюдение, что показательная сила зачастую скрывает за собой панический страх обнажить слабость. Амиров, напротив, казался настолько расслабленным, будто во всем мире ему решительно нечего было бояться, и напоминал в такие моменты уже не овчарку, а слона, равнодушного к мелким помехам. Это подкупало. Джеффри разглядывал его профиль, превратившийся в силуэт с окончанием череды фонарей на загородной трассе, и удивлялся очередному слому шаблона: все его бывшие, как на подбор ухоженные и аккуратные, не могли позволить себе мятой одежды даже в повседневности, не говоря о выходе в люди. И хоть небрежность Амирова и оказывалась на проверку отчасти напускной, выдаваемая тщательно выбритой шеей и приятными отдушками на фоне нечесаных кудрей, для завершения образа его черно-серой футболке не хватало только следов от асфальта или дыр от медвежьих когтей. В профиль его лицо выглядело не таким неприглядным, несмотря на широкий, немного курносый нос со впалой, будто не раз ломанной спинкой. Возможно, именно структура челюстей и чуть приплюснутая носоглотка резонансом придавали его тембру открытую, проникновенную вкрадчивость. Пейзажи за окном подсказывали, что их путь пролегал на запад вдоль залива. Джеффри знал эти окрестности не слишком хорошо, как и правила дорожного движения в целом, но вскоре убедился, что сегодняшний визави либо вовсе не ориентируется в таковых, либо бесцеремонно ими пренебрегает. — Это все еще заказник, здесь нельзя вставать ближе двухсот метров к воде, — лениво предупредил он, предвкушая с некоторым ехидством теплую встречу с затаившимися в ночи ДПС-никами. — В крайнем случае будет штраф, — усмехнулся тот, беззастенчиво выруливая прямо на пляж и сворачивая на право. — Еще буквально полкилометра, там есть одно место… Песок чистый, как на открытке. Не слишком вдохновленный перспективой в предутренние плюс шестнадцать шататься на ветру в полупрозрачном платье, Джеффри взглянул на мирные верхушки сосен, благодарный редкому в этих краях штилю и ясной погоде. Светлая полоса, как отголосок белых ночей, расстелилась над умиротворенным морем, когда они, преодолев причудливый изгиб берега, оказались лицом к восточному горизонту. Лес здесь отступал от залива вдвое дальше обыкновенного, песчаные просторы вокруг сливались с почти неподвижной водной гладью и напоминали пологую пустыню. — Залив вместо фонтана? — усмехнулся Джеффри, когда они затормозили. — Это ты так демонстрируешь масштабы своих планов? — Серьезность намерений, — подмигнул Амиров прежде, чем открыть водительскую дверь, впуская в салон влажную прохладу. — Мы будем трахаться прямо тут? — на всякий случай уточнил он, выбравшись из машины и оглядевшись. — Тут нет даже паршивого кемпинга. — Может, сначала пообщаемся, познакомимся ближе? — предложил тот едва ли не с кокетством, приблизившись неторопливо и сунув руки в карманы. — Зачем? — почти искренне удивился Джеффри. — Ты мне нравишься, пирожок с недотрахом, — рассмеялся в ответ Амиров. — А ты меня обещал грязно валять, пахлава без орехов, — напомнил он с раздражением. — А потом слился. И сейчас опять, пайэхалы, красауыца, так тебя в фантанэ ыскупайу, звезды увыдышь… На словах Лев Толстой. Мне еще не сорок пять, у меня потребности. — Ты хочешь в машине или прямо на песочке? — уточнил тот, не переставая веселиться. — У меня приятель один в конце восьмидесятых срочником в Сирии служил, у них база была в пустыне как раз. Так вот, он рассказывал, что там, особенно во время хамсина, невозможно даже в туалет сходить нормально. В заду песок, в глазах песок, в ушах, на зубах хрустит. Сушит все, аж до крови. Им как-то из-за проблем с логистикой три дня не подвозили воду и… Откровенно говоря, Джеффри в тот момент было не до физической близости и уже тем более не до фантазий о крови в чьих-то нежных местах — его и без того мутило от выпитого на голодный желудок ликера, бессистемно заполированного всеми неназванными коктейлями, что он успел под шумок умыкнуть со стойки с молчаливого попустительства Амирова. Похоже, тот не зря зажал текилу и в целом умел грамотно «набухивать»: хоть самочувствие и не радовало, голова оставалась ясной. Даже не пытаясь делать вид, что ему сколько-нибудь интересен животрепещущий рассказ о страданиях несчастных бойцов в жестоком ближневосточном климате, Джеффри вдруг остро ощутил живую потребность в некой залихватской дурости. Авантюристская часть сознания на автомате оценивала обстановку: почти полная луна яркой тропой сверкала на водной глади, сам он все еще разгуливал в блестящем золотом платье и потому наверняка прекрасно смотрелся бы мокрым на этой тропе, а упомянутый ранее в беседе мужской климакс заставил бы его визави по достоинству оценить маленькое безрассудство. И порыв, и расчет. Одной шальной мысли хватило, чтобы эротично — сугубо на собственный субъективный взгляд — нагнуться и начать расшнуровывать ботинки, повергнув того в любопытствующее молчание. Босиком по обжигающе холодному песку он решительно устремился к кромке воды походкой не то соблазнительной, не то корабельной — в его случае разница в балансе была невелика. Неуверенные смешки за плечом свидетельствовали о преследовании, и на середине пути Джеффри обернулся, чтобы схватить оппонента за расслабленное запястье и с широкой коварной улыбкой потянуть в море. — Замерзнешь, пэрсык, — предупредил Амиров, задержавшись на пару секунд, чтобы также скинуть обувь, но послушно позволил снова взять себя за руку, когда он ступил в воду, на удивление чистую. На адреналине не чувствуя холода, Джеффри тащил его вперед, пока мерцающая лунная рябь не коснулись середины бедер, затем застыл на миг, глубоко вдохнул свежий ночной воздух, раскинул руки и с волной брызг улегся на спину. После вынырнул, тряхнул головой и неторопливо поплыл навстречу ночному светилу, про себя ругаясь на Финский залив за обескураживающе скромную глубину, лишающую ситуацию задуманного драматизма. Судя по тихому смеху за плечом, спутник брел следом, как и был в одежде, хотя его затертые джинсы и растянутую футболку Джеффри не жалел. Он методично рассекал пространство, размышляя, не подразнить ли объект своих спонтанных страстей — заставить догонять, поиграть в охотника и добычу, подстегнуть интерес на уровне инстинктов. Амиров был сильнее и, безусловно, трезвее, и наверняка в глубине души опасался, что сумасбродный «пирожок с ебанцой» там же и потонет, как некогда славный «Варяг». В этом имелась своя прелесть — обманчиво быстрая капитуляция и один доверчивый взгляд легко и играючи позволили бы ему почувствовать себя героем, а такие как он, редкие в столицах простодушные увальни, обычно лезли в пекло как раз из-за синдрома спасателя, а не из садизма или адреналиновой зависимости. Конкретно этот увалень, похоже, помимо тривиального восхищения полусознательно желал трофея, который дался бы борьбой, но не слишком напряженной. Джеффри, конечно же, допускал, что в этих предварительных суждениях мерит по себе и обобщает, но образ в голове логично выстаивался в ладную картину и делался оттого довольно предсказуемым. Отплыв вроде бы достаточно далеко, он с возмущением обнаружил, что глубина не достигает даже груди, хотя берег чернел в доброй сотне метров, и успел изумиться, куда подевался маячащий позади Амиров… Но через несколько секунд оказался схвачен со спины и под собственный негодующий вскрик увлечен в теплые объятия. Коротко оглянувшись и поймав торжествующий, нетерпеливый взгляд, он укрепился в допущении, что этот человек давно и накрепко врос в привычную роль «завоевателя» и будет непросто выбить его из заученных традиционных установок. Не удержав себя от соблазна ненадолго прижаться к Амирову задом, Джеффри с триумфом ощутил наконец, как сильно тот заведен, даже несмотря на мокрую одежду и холодную воду, что не было столь очевидным при прежних прямых приглашениях «к столу». Момент казался идеальным, чтобы, развернувшись, пробраться пальцами за пояс его джинсов, расстегнуть их рывком и оценить арсенал, для начала на ощупь, после, если приглянется, может быть, даже нырнуть, чтобы подразнить откровеннее… В подобном состоянии он был вполне способен и на более смелые шаги, искренне и до дрожи желая хоть малейшего приближения вожделенной разрядки. Однако что-то внутри сдерживало порывы: то ли неутихающие восстания в желудке; то ли легкий страх разочарования после громких обещаний, ведь у стольких в этом городе слова кардинально расходились с делами; то ли внутренний интуитивный таймер, капризным голосом Гюзели нудящий, что еще рано и жертва не дозрела, что джентельменам в возрасте необходимо время для разгона, а такие как этот еще и долго запрягают… Подобные сентенции смешили в контексте тематики провокационного бара. Он не сразу сообразил, что Амиров не просто гладил его спину с каким-то особым рвением, но искал на ощупь конец веревки, которой художественно оплела его подруга перед началом шоу. Джеффри совершенно позабыл о пикантном аксессуаре, быстро перестав обращать внимание на дискомфорт, и теперь в один момент прочувствовал все последствия: намокшая бечевка затвердела и стала давить на горло в разы сильнее, но стоило спутнику потянуть за что-то позади, как плетение распустилось в пару секунд, одарив возможностью дышать полной грудью. Он потянулся от удовольствия, подмечая, что вместе с веревкой, черной змеей стелющейся по глади воды вокруг них, тело словно покинула ватная вялость. В ответ на этот жест Амиров одной рукой обхватил его чуть выше талии и развернул лицом к себе, пальцами другой осторожно коснулся отпечатков обвязки на шее, неотрывно глядя на них. Джеффри не спешил жаться к нему в ответ и пока только пробовал на вкус его личное пространство, смаковал, каково это — задерживаться губами в нескольких сантиметрах от его подбородка, цепляться за ворот намокающей футболки, вскользь касаться бедрами под водой, прельстившись телесной реакцией, но ничего более не предпринимать. Запах его кожи на столь близком расстоянии сбивал со всякой мысли и не позволял сосредоточиться — это был не одеколон, но нечто менее интенсивное, мыло или лосьон, легкий, почти невесомый аромат, не попадающий ни в одну ольфакторную категорию и вызывающий острое желание вжаться лицом куда-то в район сонной артерии. С удушливыми, терпкими ягодами вечернего туалета Гюзели и льдистой отстраненностью ее дневных нарядов у него подобных реакций не возникало, как и ни с кем иным прежде. Когда взгляд напротив в секунду сделался хмурым, а характер хватки переменился с деликатного на деятельный, более напоминающий попытки согреть, Джеффри мысленно усмехнулся, что Амиров, похоже, приблизился вплотную к тому возрасту, когда над инстинктом размножения начинает преобладать родительский: он явно полагал, что легкомысленный «пэрсык» дрожит от холода… и это было бы близко к истине, если б не первичные причины в виде подавленного волнения и быстро разгорающегося, мучительного желания близости. — Эй, прекрасная Лореляй, — урчащий полушепот у самого уха никак не укреплял самоконтроль. — Давай мы выйдем и я тебя в плед закутаю. И все же вместе с прерванным безмолвием будто разрушились и хрупкие, эфемерные ростки самозарождающейся чувственной связи, которой Джеффри не планировал и оттого вместе с легким сожалением испытал облегчение. Следуя своей изначальной цели, коей значилось покрасоваться во всем великолепии, а не обжиматься, ловя ступнями холодные течения, он оттолкнулся обеими ладонями от плеч Амирова и снова улегся на воду, а затем, обогнув его вплавь, оказался между ним и мерцающей дорожкой. Пайетки на платье поблескивали от света, отраженного мелкой рябью залива, а все еще яркая луна позади превращала фигуру в сияющий по краям силуэт — по крайней мере, так он представлял это в своем воображении. — Русалки — это утопленницы, — он выпрямился и медленно стал двигаться спиной вперед, маня за собой легкой полуулыбкой. — Они топят своих возлюбленных. — Я думал, они топились от несчастной любви, — Амиров подался следом, внимательно наблюдая за ним. — С тобой я скорее буду несчастным без любви, — Джеффри развернулся и побрел в сторону берега, покачивая бедрами в меру возможностей координации. Луна опускалась все ближе к темнеющим верхушкам сосен, медленно светлела узкая полоса над горизонтом, меняясь из нежно-голубого цвета в розоватый, затем в пастельный желтый. Справа берег огибал тихую воду рваным лесным краем, украшенный редкими земными огнями, пока корабельные вдалеке рассекали морской простор. Эта предрассветная тихая благодать несколько утешила Джеффри, которого самым родительским манером закутали в колючий шерстяной плед и безрезультатно попытались затолкать обратно в машину. Тонкая ткань платья высохла довольно быстро, потому он почти не мерз, и на его телесное вдохновение негативно влияла скорее противная шерсть влажного пледа, нежели температура. К невероятному облегчению он додумался избавиться наконец от тесного белья и, ощутив небывалой степени свободу, рассмешил спутника несколькими широкими шагами под аккомпанемент блаженных стонов. Из чувства противоречия он забрался на капот и теперь бессовестно там восседал в компании остатков ликера и новой пачки чипсов, с интересом следя за тем, как Амиров снимает и выжимает одежду. Его в целом подтянутое тело определенно оставалось притягательным, хотя не тянуло на звание «красивого» и без прикрас демонстрировало все естественные процессы, свойственные возрасту: где-то было уже не так рельефно, где-то не так упруго, как в двадцать или даже тридцать. Джеффри, однако, хоть и клевал зачастую на внешность партнера, сейчас вопреки обыкновенной переборчивости придавал значение не пропорциям, а пластике. Этот человек двигался легко, его жесты были быстрыми, четкими и точными, он осознавал свою силу и хорошо чувствовал баланс, несмотря на внушительный рост. Такая уверенность подкупала, вновь разжигая внутри тлеющий огонек возбуждения, заставляя фантазировать, как тот станет действовать в горизонтальном положении. Постояв немного в одних черных боксерах, Амиров снова надел сухую в верхней половине футболку и с пачкой ореховой смеси также уселся на капот, опершись лопатками на лобовое стекло и в который раз поразив вопиющим пренебрежением к собственному транспортному средству. Это могло бы стать прелюдией с одной из самых романтических сцен, в которых Джеффри с легкостью мог себя представить, если бы не… — У вас другое небо, — обескуражил собеседник, вынудив глубоко вздохнуть. — Черное. А за всем этим небом такая неохватная бесконечность. Джеффри запрокинул голову, пытаясь отыскать в бледно-сизой синеве знакомые звезды. — У моего… друга был телескоп, — надежда избежать неудобных тем в такой неуместный момент все еще теплилась в душе. — Мы отъезжали от города, туда, где нулевые засветы. Видели иногда Юпитер и его четыре спутника. — Их же вроде за пятьдесят уже? — Амиров улыбнулся, приподняв руку в приглашении устроиться у него под боком. — Я нашел только четыре, — возразил Джеффри, переместившись вместе с пледом и в раздражении задаваясь вопросом, почему они ведут себя как влюбленные после страстного соития, хотя такового до сих пор не случилось. Как, собственно, и самой влюбленности. — Друга? — с усмешкой и прозрачнейшим из намеков уточнил тот. — Партнера, — нехотя признал он. — Он жив? — вопрос удивил неожиданностью поворота мысли, хотя логику проследить было несложно. — Живее нас обоих вместе взятых. — А… Понятно, — Амиров вздохнул коротко. — Что тебе понятно? — Джеффри почувствовал зарождающуюся злость, которую пока что затруднялся объяснить даже себе. — Разошлись идеологически? — осторожно предположил тот. — Выбрали разные стороны? — У меня нет сторон, — огрызнулся он негромко, не желая мысленно возвращаться к событиям, давно схороненным в памяти. — Это как? Стоило сразу догадаться, что сегодняшнему визави, которого Джеффри принял за избалованного широким выбором, заскучавшего любителя экзотики, ввиду ряда биографических обстоятельств было невыносимо любопытно, как такой диковинный фрукт оказался в столь неоднозначном положении и нестандартном амплуа. То ли обстановка располагала к философствованию и откровенности, то ли сыграл свою роль расчет раз и навсегда закрыть неудобную тему, то ли иррациональное желание впервые в жизни без прикрас вылить наболевшее на того, кому не нужно объяснять контекст, заговорить о том, о чем никогда и ни с кем не решался… Имелся в их положении один безусловный плюс — в целом на этого человека ему было плевать, его реакции и оценки не играли никакой роли, да и чувство самосохранения Джеффри давно уже где-то обронил. — Просто, — он стряхнул упавшие крошки с бедер и потянул вниз задравшийся подол. — Повесился на ветке родового древа. Или отпилил сук, на котором сидел. По мне не видно? Амиров молчал и смотрел на него в ожидании продолжения. — Яблочко от яблоньки... Далеко ябнулось, — ответом ему стал короткий смешок. — Мой горец — парень удалой, широкоплеч, высок, силен, — тихое пение стоило засчитать как запрещенный прием, вызвавший еще большие проблемы с силой воли. — Но не вернется он домой, он на изгнанье осужден… Даже по такой краткой цитате становилось очевидно, что с дарованным природой редкой красоты тембром и наверняка сильными легкими в комплекте шли такие бонусы, как тонкий тональный слух и безупречная координация связок. Драгоценность эту, однако, компенсировала катастрофическая бестактность. — Не осужден пока, иншалла, — нарочитым пренебрежением интонации Джеффри попытался прикрыть неуместные эмоции. — В тебе это не противоречит? — в голосе Амирова не слышалось привычного и ожидаемого осуждения, только нейтральный интерес. — Он, скорее всего, от такого не в восторге, если верить знатокам… — Это не имеет значения, — кажется, вывод был преждевременным. — Я в него не верю. — Совсем? Джеффри повернулся к нему и уставился прямо в глаза, чувствуя, как зреет внутри экспрессивная тирада, которой он давно никого не осаживал и которую мог более не держать внутри, когда рядом столь удобный объект. — Если тебе правда интересно, мой атеизм — это сознательный выбор, — начал он, позволяя себе выплеснуть накопившуюся злость на оппонента и мироздание в целом. — Потому что, если верить, как ты сказал, знатокам, все в мире происходит по его воле. А значит, все, что произошло со мной — это его задумка. И то, как я родился. И то, кем стал для матери. То, что произошло с ней, с моей семьей, с моим... Они ничем этого не заслужили. И я не заслужил. Это несправедливо. И жестоко. И я отказываюсь принимать несправедливое и жестокое, всемогущее и всеведуще существо, которое все это срежиссировало. Так что это как раз я от него не в восторге. — Тише, тише, — Амиров крепче прижал его к себе одной рукой, вторую успокаивающе положил на бедро, отвлекая от захлестнувшего гнева жаром ладони на прохладной коже. — Ты прямо как Ваня Карамазов. — Скорее Грушенька, — Джеффри хмыкнул невесело и потянулся за все еще недопитым ликером. — А не пэрсык. Гаврюшенька. Русский народный алкаш Гаврила Данилыч, к вашим, как ты выразился, услугам. «Блэк рашн». Возвращаясь к нашим баранам. У нас говорят, таких как я в горах не водится. Я сделал максимум, чтобы соответствовать этой заяве. Съебался. Как говорит Гузелька, отметил Съебантуй. — Не сказать, что далеко, — в голосе Амирова послышалось сочувствие. — Мне пока и тут неплохо, — он пожал плечами равнодушно. — Припрут — побегу дальше. — Кто припрет? Кому ты тут дорогу перешел? — Тут пока никому. — А там? — Там… Одному бывшему и отцу второго бывшего, — вероятно, эта информация была лишней, однако алкоголь и чувство перманентной фатальной обреченности лишали ценности любую осторожность. — Оба не последние люди. Да и вообще... Там единственный способ жить спокойно — быть конформистом во всех отношениях. Или разорвать все связи и свалить в закат. Я всегда завидовал нацболам. У вас слова с делами — это два отдельных мира. Можно быть кем угодно, если не афишировать, и даже если это такой... Секрет Полишинеля. Всем похуй, пока ты на словах моралист и приверженец традиций. Максимум — кости перемоют. У нас такое не прокатит. — Да, у вас там своя атмосфера. — И дело не в нем, — Джеффри кивнул вверх в минорной задумчивости. — И не в религии. С Гюзель в пятницу здороваются за руку, хотя все прекрасно знают про ее… творчество. Людям в целом плевать, пока это не наносит им личный ущерб. Или не становится схемой бизнеса, если у тебя есть… полномочия. Дело в тех, кто… скажем так, направляет ветра коллективной ненависти. Иронично, что… когда-то один из них говорил, как много я значу для него, — запоздало ощутив, как гулко стучит сердце в груди, он медленно и глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. — Может, для некоторых так лучше, — улыбнулся ему Амиров с оттенком горечи. — Жить в мире с собой, не имея бога, чем быть с ним и ненавидеть. — У меня нет сил ненавидеть, — Джеффри прикрыл глаза и откинул голову на его плечо. — Я и так разваливаюсь. На обломки. — Все вокруг — обломки, — десяток секунд спустя рассудил тот. — Сама жизнь. Время. Мы гостим в этом мире так недолго, а потом просто исчезаем. Тянемся к любви, тянемся к прекрасному. Без причины, это в нашей природе. Дорого платим за свой выбор. Или живем мечтами, на которые не хватило смелости. Но можно жить настоящим. Одним моментом. Начать потихоньку собирать эти осколки. Постепенно выгребать. Восстанавливать разрушенное. Может, где-то в другом месте. Где тебе лучше. — Мне лучше там, где не так холодно, — слишком осоловелый, чтобы отследить ход его мысли, Джеффри предположил, что собеседник рассуждает о чем-то своем. — Зачем ты меня сюда привез? — Мы здесь одни, — тихо ответил тот, глядя на желтеющий горизонт. — Можно быть свободным от всех судей. — Я везде свободен, — бросил он с вызовом. — И сам себе судья. — Тогда от чего бежишь сейчас? — взгляд сместился на бутылку в его руках. — Сейчас я не бегу, а сижу на твоем капоте, — Джеффри повернулся к нему в почти искренней злости. — А рассчитывал посидеть на кое-чем другом. Все его мятежное раздражение улетучилось, стоило Амирову спрыгнуть на землю и без особого труда взять его на руки — этот спонтанный жест оказался столь обезоруживающе-заботливым, вместо положенного возмущения в груди вновь пробудилась иссякающая до сих пор приязнь. Он не спешил отпускать, с какой-то необъяснимо волнующей улыбкой смотрел прямо в глаза, и от мысли, что этот момент идеален для чего-то важного, например, их первого поцелуя, пугающе мутнел рассудок. — Было бы романтичнее, если б на тебе были штаны, — сообщил Джеффри, рассмешив его, и хрупкий пафос атмосферы растаял без следа. На обратном пути они преимущественно молчали. Вырулили на КАД под умиротворяющую «Send Me An Angel» все с того же диска, невероятно уместную и чувственную на фоне слепящего рассвета, за которым Джеффри наблюдал через стекло, нацепив найденные в бардачке солнцезащитные очки. С его стороны море окрасилось в небесно-голубой, с водительской сделалось сизо-лиловым, волосы кинематографично трепало ветром из приоткрытого окна, еще горящие фонари пролетали мимо с пугающей скоростью — Амиров гнал по пустой трассе куда быстрее положенных ста десяти и любезно спустился до сотни лишь на подъезде к Кронштадту. Джеффри не возражал, придя к заключению, что штрафы платить так или иначе не ему, а для преждевременной трагической кончины он достаточно наряден и в целом хорощ. Не самый удручающий исход — окончить жизнь в развороченном авто в компании эмира, как настоящая принцесса. — Ты светишься, — коротко оглядел его Амиров, когда они выехали с Котлина и дорога ушла на восток, заставив опустить козырьки. — Как фея. — С трассы, — прыснул он, удовлетворенный, что несчастное золотое платье наконец-то блестит в ярких солнечных лучах, как и было задумано, маскируя сиянием приметные в отсутствие белья интимные прелести. Вид он и вправду имел потрепанный: макияж в зеркальце напротив ушел довольно далеко от вечерней аккуратности, на тонких чулках виднелось бессчетное количество затяжек, на расшнурованные ботинки налип песок, не говоря уже о хаосе вместо прически, достойном вороньего гнезда на голове спутника… который, как ни странно, в этом всклокоченном состоянии находил свое очарование. Неожиданно пришло осознание, как редко в последние… много лет Джеффри мог позволить себе вот так расслабиться на пассажирском сиденье, просто смотреть по сторонам, отвлекаться, любоваться пейзажам, копаться в ореховой смеси в поисках фисташек и кешью, думать о своем или дремать, разомлев в теплом салоне. Как в целом отвык от роли ведомого, хотя играл ее большую часть жизни и теперь боялся угодить обратно — в том числе и из-за понимания, как сильно его туда тянет. Гюзель звала эту потребность инфантильностью, он же идентифицировал ее как немного стыдное желание ненадолго перестать тревожиться, хотя и соглашался внутри, что иногда хотел бы, чтобы за него решали, платили, катали, кормили, направляли и… Поводья в чужих руках были чем-то давно привычным, столь же пугающим и мучительным, сколь и зовущим. В холле знакомой странной квартиры Амиров снова легко подхватил его под бедра и вжал в стену, будто вдруг растратив все терпение. Слегка заторможенный после расслабляющей поездки, Джеффри успел только охнуть и обнять его за шею, подставляя собственную под торопливые поцелуи, до боли возбужденный внезапным напором, силой и отключающим волю запахом. Его редко поднимали даже высокие и атлетичные партнеры, коих с его ростом в мире водилось не так много, и никто из них не делал это настолько клишированно и одновременно красиво, так жестко и вместе с тем бережно. Амиров опустил его на пол всего на пару секунд только затем, чтобы задрать платье по грудь и следом усадить на какую-то холодную поверхность — Джеффри не уследил, комод это или стол, детали ускользали от него в хмельном смятении внутренней борьбы: он вожделел продолжения почти любой ценой и, несмотря на уплывающее сознание, считывал по движениям явное намерение в ближайшие минуты обойтись с ним по принципу того же клише. Перспектива волновала и пугала, воскрешала в памяти весь болезненный опыт, вынуждая выворачиваться из объятий и пытаться оттолкнуть, от собственной неуверенности вполсилы. Неубедительное сопротивление Амиров встретил как игру, предположив, что ему приятна позиция строптивой жертвы, и обманчиво разомкнул руки, но лишь на несколько секунд, чтобы сдернуть с него платье. Озвучить прямо, что не хочет ощущать ничего проникающего, во всяком случае, в природой не предназначенных для подобного местах, у Джеффри не получалось, хотя с каждой секундой он все больше рисковал оказаться уложенным лопатками на ближайшую горизонтальную поверхность, а лодыжками — на чьи-то плечи. Ему стало труднее дышать — и не от пылкой страсти, как могло показаться, а от накатывающей паники. — Надо в душ, — выдавил он, собравшись с силами и уперев оба предплечья в грудь Амирова. — Не надо, — рыкнул тот в ответ, за бедра спустив его на пол и подталкивая в сторону спальни. — Нет! — собственный голос показался слишком слабым и все же возымел эффект: прямая, подавляющая агрессия постепенно сошла на нет, сменившись долгим и хмурым взглядом. Настороженный, в смеси благодарности за чуткость и гордости за свою способность впервые в жизни дать отпор, Джеффри позволил бережно, но крепко обнять себя. Они простояли так с полминуты, пока его дыхание не пришло в норму, после чего Амиров уступил ему живописную ванную главной спальни, сам же отправился в гостевую. Непочатый бутылек жидкости для снятия макияжа на столике возле раковины вызвал нервную усмешку, подтвердив, что все произошедшее минувшей ночью было в какой-то мере спланировано и хозяин этого вычурно-сдержанного жилища заранее позаботился о его комфорте… Если, конечно, помимо «пэрсыка» в его корзине не валялись и другие фрукты. Только под обжигающе-горячими струями он прочувствовал, насколько продрог, и еще долго не мог перестать дрожать, не желая двигаться вовсе — ему было уютно в этом искусственном гроте с немного безвкусным, но успокаивающим водопадом на подсвеченном панно. Отогревшись, он неспешно и тщательно вымылся, оттер лицо гелем для душа, затем уселся прямо на пол, в задумчивости наблюдая, как бегут струи воды по грубой темно-серой породе на полупрозрачную голубую мозаику. Выходить не хотелось, в комфортном уединении на душе стало спокойно и хорошо, а здоровый эгоизм подсказывал, что надо пользоваться редкой возможностью отдохнуть в приятной спа-обстановке, куда более редкой в его рутине, чем случайный секс. Всего пару минут назад ему было почти больно от замучившей за ночь эрекции, но теперь по не объяснимой даже себе причине хотелось, чтобы Амиров мирно уснул, не дождавшись его. Спустя четверть часа раздумий причина стала очевидной, стоило признать собственную неготовность... Или готовность, если он все еще здесь, в Приморском парке чьих-то побед, а не бежит по Садовой прятаться в доме-лабиринте с тяжелыми дореволюционными дверями и темными крутыми лестницами — переступить данное себе же обещание, отдать инициативу, терпеть неизвестно ради чего, ведь одной симпатии для этого недостаточно. Он боялся не столько боли, физической или иной, сколько вернувшихся ощущений объектности, использованности, унизительной беспомощности. Проведя в ванной комнате куда дольше времени, нежели планировал, он уговорил себя выйти только после нового обещания: всего одного разового дискомфорта окажется достаточно, чтобы он более не заговорил с этим человеком, а эта попытка — последняя, и иных не будет. Вопреки робкой надежде, Амиров за время его отсутствия не только не заснул, но успел ополоснуться, высохнуть, расстелить постель и приглушить свет, погрузив спальню в интимный полумрак, обеспеченный плотными шторами. Джеффри предстал перед ним без одежды и со смятым полотенцем в руках, вне образа растеряв всю боевитость от слишком позднего осознания, что его внешний вид может повлиять на поведение партнера. Макияж или иные дамские атрибуты, в том числе Каринины джинсы на их прошлом «свидании», были теми крючками, за которые цеплялись его дерзкие манеры. Теперь же сидящий на постели и откинувшийся на подушки Амиров вместо красивой куклы видел обыкновенного парня с чуть длинноватыми волосами и бритыми ногами, в остальном лишенного всякой женственности. — Иди ко мне, — он с мягким, но пристальным взглядом похлопал себя по бедру. Зрительные дуэли Джеффри всегда проигрывал, даже когда на стороне противника не было такого критического преимущества, как гипнотический тембр, в который можно было влюбиться отдельно от обладателя. Он волновал на инстинктивном уровне, и ни физическая сила, ни борьба, ни боль, ни формальная власть не имели бы схожего эффекта. Что-то крылось именно в связках, резонаторе, артикуляции, дыхании — и не позволяло ослушаться. Как зачарованный, он подошел и медленно шагнул прямо на кровать, переступил его бедра, опустился на колени и замер в ожидании, усилием заставляя себя не отводить глаз. Амиров притянул его ближе за талию и зачем-то аккуратно обнял ладонями шею, нажав большими пальцами на подбородок и вынудив откинуть голову. Джеффри не сразу сообразил, что именно заинтересовало его, хотя был уверен, что этого тонкого шрама уже давно не видно. — Откуда это? — вопрос застал его врасплох, и Амиров был вынужден по-своему трактовать его хмурое, напряженное молчание. — Сколько тебе было? — Восемнадцать, — в безликих цифрах признаться было гораздо легче, и пока тот проводил мысленные расчеты и утешал себя, что это не связано с их общим прошлым, Джеффри начал всерьез сомневаться в выданном ему авансе, не желая в очередной раз превращать потенциально приятное взаимодействие в поток безрадостных откровений. — Этот шрам как-то связан с тем, что сейчас произошло в коридоре? — Амиров осторожно взял его за подбородок, не позволив отвернуться. — Что именно произошло? — в легком замешательстве переспросил он, все еще медленно соображающий после расслабляющей горячей воды. — Ты не заметил собственный приступ паники? — в голосе не было ни обвинений, ни издевки, только заботливый интерес. — Это не был приступ, — он чуть сжался в смущении, не в состоянии подобрать верную формулировку своего видения ситуации. — Я просто… Волновался, потому что не был готов. И нет, этот шрам не связан с… Во всяком случае, напрямую. — Сейчас все в порядке? — внимательно выслушав, Амиров успокаивающе погладил его по волосам на затылке. — Мне стоит о чем-то знать? Давай поговорим открыто. Я знаю… вернее, в данный момент вижу, что передо мной человек, который пережил насилие. Один раз, несколько, систематически — мне это пока не известно. Но если есть что-то, что может сделать тебе хуже, я хотел бы знать. Где границы, которые мне не следует пересекать. Никто прежде не озвучивал подобное ему в лицо, и Джеффри лишь надеялся, что оно не выглядит чрезмерно удивленным. Гюзель даже во время самых чувствительных бесед выражалась куда тактичнее и завуалированнее, оберегая его хрупкое «я» от острых углов, но она знала его довольно близко. Откуда у этого бывшего вояки-бармена-недоэкономиста обнаруживалась такая прозорливость и по каким признакам, внешним или поведенческим, он мог прийти к подобному выводу, оставалось загадкой. — Я не готов об этом с тобой говорить, — он не стал ни опровергать, ни подтверждать заявление, посчитав, что термин «насилие» можно трактовать достаточно широко, чтобы он был применим почти к каждому. — Мне достаточно, чтобы ты намеренно не делал мне больно. Вместо возражений и давления Амиров, по-отечески притянув его ближе, уложил головой к себе на плечо и стал мягкими, деликатными касаниями гладить по спине и плечам. Несмотря на все еще сковывающее мышцы напряжение, Джеффри не хотелось отстраняться: в этих неожиданно ласковых объятиях было так приятно и тепло, к нему будто вернулись покой и безопасность, за которыми он всегда отчаянно тянулся. Если бы, конечно, человек из давнего, отвергнутого сознанием прошлого, на груди которого он так любил находить утешение, не разрешал ему подобное только после тяжелых ссор и затяжных конфликтов. Он перестал дышать на несколько секунд, напоминая себе, что это слишком личное и слишком неважное в настоящем, что нельзя позволять незнакомцу играючи управлять собой, что он не может позволить себе слез перед, по сути, чужим человеком, и еще более неуместно будет плакать в руках нового любовника по прошлой разрушительной любви. — Ты достаточно сильный, чтобы остановить меня, если почувствуешь, что что-то идет не так, — тихо произнес Амиров и, когда Джеффри уперся ему в грудь и попытался недовольно отодвинуться, осторожно убрал его руки себе за плечи. — Ты не знаешь, сильный ли я, — было трудно сопротивляться собственным желаниям, исходящему от сидящего напротив обещанию безопасности и тепла и голосу, имеющему над ним такую пугающую власть. — Я вижу. — Ты видишь свою проекцию. — Тебе есть что терять? — Амиров не спорил с ним, но как будто чуял слабые места и не стеснялся туда давить. Его прямота парализовала, вынуждая невольно возвращаться к болезненным вопросам, выныривать из иллюзии напускного душевного благополучия и признавать, что в действительности уже Джеффри растерял все, чем когда-то дорожил. Он с тяжелым сердцем позволил снова уложить себя головой на плечо и дал слово неизвестно кому, что посидит так всего пару минут и встанет, а пока может ненадолго закрыть глаза и наслаждаться бережными прикосновениями, каких не испытывал очень давно. В последующие полчаса или более он несколько раз порывался что-то сказать, но останавливался в опасении, что перестанут гладить или прогонят из-за усталости или затекших конечностей. В конце концов страхи пересилили, ненадолго вернув ему способность язвить: — Ты думаешь, что своими нежностями проложишь путь мне в тыл? — Откуда ты такой грамотный? — негромко хмыкнул в ответ Амиров. — А ты любишь поглупее? — Я люблю восстанавливать. «Да гребаный ты баран с комплексом бога, чтоб тебя», — выругался он мысленно, вопрошая в пространство, с какой целью тот подбирает слова таким образом, словно старается сделать ему максимально паршиво. Не выдержав напряжения, он вдруг нервно засмеялся, затем смех перешел в полное горькой самоиронии сморкание в шею самонадеянного «реставратора», своими аллегориями заставляющего думать о себе как о вспаханном до свай здании в городе, с которым он безвозвратно оборвал все связи и не желал даже косвенных ассоциаций. А эта тварь только все усугубляет — хотя, казалось бы, куда хуже? — тем, что прижимает к себе еще крепче и зарывается лицом в волосы, как будто имеет право утешать. И о каком продолжении может идти речь, когда один ревет, а второй, преисполняясь снисходительного благородства, его баюкает? Воскресным утром залив окутала переменно-облачная тишина. Джеффри снилась тревожная чепуха авангардного толка, затем долгий и стройный сон о том, кто когда-то любил его больше жизни. В другой, порой кошмарной, реже прекрасной реальности, называемой многими царством Морфея, он снова был рядом, будто мирная жизнь всегда текла своим чередом и не предвещала разлук, снова обнимал и рассказывал о звездах, об огромном мире вокруг, о далеких землях и сгинувших народах, об их удивительных обычаях и древних поверьях, о пророках и джиннах… После целовал, так жарко и трепетно, что не хотелось просыпаться никогда. В полдень Джеффри разбудила жажда. Самочувствие оказалось на удивление приемлемым, он не ощущал ни тошноты, ни головной боли, ни даже обыкновенной вялости, хотя несколько измучился от жары под слишком теплым для лета одеялом, отобранным у сиротливо укрытого пледом безмятежно спящего Амирова. В холодильнике к немалой радости обнаружился кувшин минеральной воды со свеженарезанным лаймом и мятой, из чего он сделал вывод, что хозяин квартиры уже посетил кухню и даже снизошел до предусмотрительной заботы о похмельном госте. Прикрыв дверь, чтобы не разбудить его, Джеффри сварил себе кофе, допил прямо из пачки не поместившиеся в кружку сливки и немного посидел за стойкой-островком в размышлениях. Странная и необъяснимая смесь беспокойства и досады сдавливала грудь, будто бы он минувшей ночью пустил этого человека слишком глубоко в себя, чего не планировал, и оттого желания оставаться в неуютной квартире с каждой минутой становилось все меньше. Подчинившись порыву, Джеффри счел спящего, несмотря на его копошения, Амирова идеальным предлогом для побега и стал тихо собираться, борясь с соблазном посидеть еще с полчаса на красивом полу полюбившегося душа. В похожей масштабами на отдельную комнату гардеробной, усмирив адресованное Карининым нарядам любопытство, он схватил первую попавшуюся футболку неопределенного оттенка, какие-то старые потрепанного вида брюки-карго и не менее битый жизнью ремень, дабы те не свалились, после выбрал самый неприглядный свитер, чтобы не жаль было возвращать. Почувствовав себя гораздо увереннее одетым, он затолкал мятое платье в один из крупных карманов, вытащил из брошенного в прихожей хозяйского кошелька тысячную купюру на такси, немного подумал… и вернулся в ванную, где стал методично шарить по шкафчикам, открывая и нюхая все средства гигиены подряд. Искомая субстанция обнаружилась в стеклянном флаконе красно-черной гаммы, обозначенном как лосьон после бритья, однако без носителя почему-то напоминала смесь дыма, холода и детской микстуры от кашля, а на запястье Джеффри вовсе запахла как упавшая в бокал мартини сигарета. Разочарованный, он едва не выбросил бутылек в мусорную корзину, но замер в нерешительности и переложил его в карман, удовлетворенный, что лишил оппонента хотя бы части тактических преимуществ. Надежды, что в полуденный час выходного дня утомившаяся за рабочую ночь Гюзель окажется дома, оправдались лишь на толику: та открыла ему дверь, затянутая в очередное платье-футляр кричаще-розового цвета и при полном драматическом макияже, и с порога запричитала самой ворчливой из манер: — Приперся в обед. Весь в брендах. Свитерок «Прада», штаны «Версаче», ремень «Армани»... Как будто селянку гопнул на вокзале. А мать не спала, волновалась, где эта пьяная дрянь шатается... Убегая, она бросила, что вернется до полуночи, проигнорировав свист и смешливый вопрос, неужто малышка Штефи ложится так рано. Очутившись у себя, Джеффри с минуту постоял в центре комнаты, рассеянно разглядывая сияющий на свету из окна, будто пламенеющий флакон, затем бросил его в ящик комода к множеству прочих трофейных парфюмов, разделся и залез в постель, стараясь поскорее уснуть и упрашивая мозг вернуть его в постепенно ускользающий из памяти утренний сон. Вопреки собственным заявлениям, обычно пунктуальная Гюзель к двенадцати так и не объявилась, развенчав свой образ заматеревшей Золушки. Джеффри пробудился в десятом часу вечера, чрезвычайно мятый и голодный, и решил дождаться ее, чтобы вместе заказать еду. Слегка подмерз, несмотря на относительно теплый безветренный день, перекусил пестрыми сырами из вчерашнего «комплимента от заведения», принял душ и отправился досыпать в ее заваленную перемерянными платьями широкую кровать в объятиях самого тактильно приятного постельного белья, на котором ему доводилось отдыхать. Лишь в третьем часу после полуночи она разбудила его, ввалившись в собственную спальню, молча швырнула в него смехотворно трогательный букетик нежных кустовых розочек солнечно-желтого оттенка, подхватила с пола пиджак от костюма-двойки и стремительно удалилась во тьму коридора, оставив за собой звуковой шлейф из хлопнувшей двери и торопливого цокота каблуков по ступеням. Заинтригованный, Джеффри сонно приподнялся на кровати и широко зевнул, прислушался к воцарившейся тишине, тревожимой только ливнем за окнами, затем упал обратно в подушки, притянул к себе букет, уткнулся лицом в маленькие ароматные бутоны и расплылся в довольной улыбке, совершенно уверенный, что заслуживает всех этих приятных мелочей и волен присвоить очаровательные цветы, явно не впечатлившие подругу. Та вернулась спустя двадцать минут с увесистым пакетом из продуктового, насквозь мокрая и все такая же неотвратимо-стремительная, скинула пиджак обратно на пол, зашвырнула туфли под кровать, сразу будто сделавшись вдвое меньше, и все так же молча снова отчалила в неизвестность. Дремота и уют побеждали любопытство до момента, пока Джеффри не уловил просачивающийся из коридора манящий запах съестного. Одухотворенный соблазнительными ароматами, он героически поборол лень, выполз из постели и поплелся на звук шипящего на раскаленной сковороде масла. Стоящую у плиты Гюзель в совокупности образа и резких, порывистых движений определенно стоило запечатлеть на пленку для пафосного нуарного кино даже в такой интимный момент, как жарка беляшей при полном параде. Влажное платье почти непристойно облепило затянутую на талии костлявую фигуру, подсохшие черные волосы глянцевыми змеями лежали на обнаженных плечах, босые ступни явно подмерзали, так как стояла она на одной ноге, второй упершись в колено сбоку, словно опытный йог, при этом уверенными движениями швыряла сырые лепешки в масло, выуживая оттуда готовые в похожую на тазик пластиковую миску. — Ты где был? — в ответ на попытку стянуть один Джеффри получил яростный взгляд и угрозу огрести лопаткой для жарки, фоном удивившись, как она не дрожит в мокром наряде. — В «Перекрестке» на Думской. — Там такой ливень, как ты шел вообще? — Как раненный воин, — не сразу отозвалась Гюзель, передернувшись. — Пешком... Коня сожрал... И пилит по степи, только бурьян вокруг колышется. В опасении распускать руки, когда в ее руках периодически игриво подскакивает чугунная посудина с кипящим маслом, Джеффри уселся за стол, голодными глазами гипнотизируя остывающие беляши, и не менее голодными — ее обтянутый зад и гладкое бедро в разрезе узкого подола. — Что, нищий студент Штефи тебя не кормит? — хмыкнул он и не смог удержать злорадного хохота, когда ответом стал трагический вздох и еле слышное «Он веган». — Травой угощал? Вот козел. Бедная моя девочка, голодненькая… Дикая волчица… Хищная акула… Огненная тигрица… Надеюсь, ты ему не дала? — Не дала, — процедила она, кинув в тазик очередной пирожок. — Сама ебала. Отсмеявшись, он неимоверным усилием воли заставил себя не пуститься в рассуждения, отчего умненький на вид Штефи после стольких лет мелодрамы так и не уяснил, что ежели эту одиозную дамочку не покормить, она имеет свойство с пугающей быстротой превращаться в разъяренную иринию. И если из него самого вышла бы весьма сомнительная карамазовская Грушенька, то Гюзель смотрелась бы великолепно в амплуа Настасьи Филипповны, так же страстно швыряющей пачки купюр в камин, как теперь беляши в тазик. — Ну хотя бы твоя личная жизнь теперь наладилась? — он попытался приободрить подругу, но та ответила не сразу и еще тише: — Он здесь ненадолго. Мучительно захотелось обнять ее, однако он отдавал себе отчет, что подобный порыв с высокой вероятностью приведет к прямому столкновению со сковородой и любые попытки пожалеть или утешить обречены на фиаско, так как от них она обычно становилась только агрессивнее. — И поэтому ты решил сосватать меня Амирову, — смена темы казалась самым безопасным способом отвлечь ее от невеселых дум. — Он понимает твой бэкграунд, — ответила она, ненадолго обернувшись и оценивающе оглядев его стянутую у несостоявшегося любовника футболку. — В этом как раз загвоздка, — он уперся локтями в колени и взглянул на нее снизу. — Я даже не знаю, ему интересен я или… Мой бэкграунд. — Полагаю, и то, и то, — она пожала плечами. — Он без остановки пиздит. Про себя, про свою Карину, про бар. И палит. Как на допросе. Как будто пытается втереться в доверие, чтобы я в ответ раскололся. — Он для тебя не опасен. — Почему ты так уверен? Я не могу уйти от ассоциаций. Спать с ним — это… как капитуляция. Я просто как бы такая диковинка. Как будто мое происхождение делает меня в его глазах трофеем. Я не хочу быть ничьим трофеем. — Не будешь, — она устало выдохнула, затем медленно развернулась, облокотившись о столешницу. — От вас возвращались либо калеками, либо психами. Он остался человечным. Не знаю, как. Это не похвала, просто факт. Он осторожный и знает, как тебя не добить. А ты знаешь, где у него болит. Так что это ты в сильной позиции. — Как быстро влюбить в себя кого-то? Вроде него? — Задеть. — Как? — Как пикапер. Прибежал, убежал. Посмотрел щеночком, обосрал котиком. То «ты мне нужен, где ты?», то «я занят, позвоните попозже». Устраивать диверсии. Играть в социопата. Не бежать следом. Не перекармливать собой. Пусть встает из-за стола голодным. — Звучит как «просто будь собой». — Как только ты станешь вести себя стандартно, рискуешь потерять интерес. — Его интерес ко мне или мой к нему? — поинтересовался он ненавязчиво, но она в ответ только загадочно промолчала.